Кровь ацтека. Том 1. Тропой Предков

— ¡Amigos! Пусть никто не усомнится в моих словах, когда я утверждаю, что являюсь величайшим тореадором во всей Новой Испании. Вы привыкли к тому, что против быка выезжают верхом, с длинным копьём. Я же сражаюсь пешим, используя лишь плащ.

Я услышал, как алькальд притопывает вокруг, чтобы продемонстрировать, как именно он это проделывает.

— Мне нужен плащ. Эй, слуги, подать мне скатерть со стола! Она подойдёт.

Края скатерти свисали до самой земли и полностью меня скрывали. Я понимал, что если её сейчас снимут со стола, то с моих плеч вскоре снимут голову.

Но помешать этому я не мог и в отчаянии и панике укрылся в единственном доступном мне месте — поднырнул под обруч, удерживающий подол, и оказался под шатром юбок молодой красотки.

Аййо! Перед каким святым я провинился, забыв почтить в день его праздника, чтобы заслужить это наказание? ¡Dios mio! Матерь Божия, Иисус Христос! Помилуйте меня, ни в чём не повинного мальчишку. Я вор, да. Притворщик — что правда, то правда. Согласен, я сплошь и рядом оскверняю свои уста ложью. Но почему я должен лишаться головы (её обязательно выставят в назидание на городских воротах) из-за любовной интрижки, к которой не имею никакого отношения?!

Да и вообще, что за нелепость? Каждому известно, что с быками сражаются верхом на лошади. С чего вдруг этому дураку алькальду приспичило драться с ними пешим? Это оскорбление не только для быков, но и для меня. Надо же быть таким идиотом! Ну охота тебе похвастаться своим умением — слезай с помоста, забирайся на лошадь, и копьё тебе в руки!

Пока алькальд развлекал публику своими ребяческими выходками, я сидел в палатке из юбок его жены, зажатый в таинственном тепле между её ног. Опасаясь разоблачения, чтобы, не приведи бог, ни одна часть моего тела случайно не высунулась из-под юбок, я забился между ними плотнее, а женщина в ответ раздвинула их пошире, предоставив мне место. Ей тоже явно не хотелось, чтобы меня поймали. Я быстро обнаружил, что под пышными нижними юбками у красотки ничего нет и что я прижат к самым интимным её местам.

Вообще-то я видел, как мочатся на улицах девочки, да и из разговоров взрослых знал, что у женщин между ног дырка, а теперь убедился — так оно и есть. Отверстие это оказалось тёплым, влажным и таким манящим, что ничего подобного я и представить себе не мог. Теперь-то мне стало ясно, почему все мужчины так рвутся поместить туда свои garranchas.

Рука красавицы схватила меня за волосы и подтянула выше, к самому этому отверстию, где обнаружилось нечто такое, о чём я раньше не слышал. Сама юная дама при этом начала ёрзать и покачиваться.

Оказалось, у женщин на краю их лона имеется что-то вроде маленького нароста или грибочка, крохотное подобие мужского реnе. По судорожным движениям супруги алькальда я понял, что прикосновение к этому месту не оставляет её равнодушной — видимо, оно обладает особой чувствительностью. Когда я трогал это место, её движения усиливались в зависимости от силы прикосновения, а когда случайно уткнулся в него носом, всё тело женщины затрепетало и задрожало. Она извернулась, подавшись ко мне, и отверстие между её ногами начало расширяться.

И всё это происходило под возгласы и топот алькальда, изображавшего бой с быком, роль которого исполнял слуга.

Это было не слишком-то удобно, но юная красавица каким-то образом исхитрилась закинуть ногу за мою голову, и её чувствительное сокровище оказалось прямо у моих губ. От неожиданности я попытался отстраниться, но женщина надавила ногой, и деваться мне было некуда. А поскольку мне также нечем стало и дышать, я непроизвольно открыл рот. Мой язык проник во влажную пещеру, и...

Именно это и было ей нужно.

Мой язык.

Я оказался в ловушке. Мало того что меня удерживали тиски её ног, так ведь я всё равно не мог бы вырваться и оказаться посреди толпы — меня бы кастрировали и четвертовали. Да и записку следовало передать, иначе меня кастрировал бы уже Матео. Таким образом, у меня не оставалось другого выхода, кроме как ублажать эту женщину.

Сначала я прикасался к её сокровенному бугорку языком робко, опасливо, но по мере того, как её лоно увлажнялось и становилось всё жарче, я делался смелее, тем паче, что мой собственный garrancha набух, стал muy excitado[17] и начал пульсировать.

Первоначальный страх сменился тем внутренним напряжением, которое уже было мне знакомо: как-то раз одна дружелюбная puta, с которой мне довелось спать рядом в Доме бедных, показала мне, как можно снять это напряжение, действуя рукой.

   — Великолепно! — вскричали зеваки, когда алькальд «убил» быка шпагой.

Чем громче они кричали, тем крепче стискивала сеньора мою голову и тем сильнее мои губы и язык обрабатывали её заветный источник радости.

   — Итак, amigos, все вы видели, как можно одолеть быка пешим. Уверяю вас, придёт время, когда никто больше не будет сражаться с быками, сидя в седле. Наши португальские друзья считают такое невозможным, но, помяните мои слова, это будет настоящий поединок, el hombre[18] против el toro[19], шпага и плащ против рогов и копыт.

Он вернул скатерть на стол, и слуги поспешно её расправили. В то время как зрители хлопали в ладоши, бёдра женщины с жаркой дрожью тёрлись о моё лицо.

При всей моей неопытности до меня дошло, что там, в её жарком лоне, должен бы находиться мой пульсирующий garrancha.

Хотя отец Антонио строго-настрого запрещал в Доме бедных всякие вольности и женщины спали там за занавеской из одеял, я видел однажды, как lépero раскачивался поверх puta, я уж не говорю про то, как в детстве застал вместе дона Франсиско и Миаху. Но сейчас в моём положении, стоя на коленях, с головой между ног женщины, проделать что-то подобное было невозможно.

Оставалось положиться на инстинкт, что я и сделал, непроизвольно засунув язык как можно глубже в пышущее жаром отверстие.

Это оказалось ошибкой.

По всему телу красавицы пробежала сладострастная дрожь, с уст сорвался крик. Одному Богу ведомо, какое выражение было у неё на лице, но в тот момент, когда я уже ждал, что меня вытащат из-под её платья и полоснут ножом по горлу, спазмы женщины медленно, очень медленно начали стихать. Охваченный паникой, я поспешно выбрался из-под платья. И тут алькальд обратился к супруге со следующими словами:

— Mi amor[20], как я счастлив видеть твоё лицо, такое разгорячённое и покрасневшее от волнения! Мне и в голову не приходило, что моё выступление приведёт тебя в такой восторг.

Сам алькальд, судя по голосу, пребывал в восторге ничуть не меньшем.

Я приподнял скатерть, чуть-чуть, но достаточно, чтобы встретиться с женщиной глазами, заметил струйки пота, прочертившие слой пудры на её лице, и с улыбкой — желая показать, что мне было приятно доставить красавице удовольствие, — протянул записку. Она позволила себе мимолётно улыбнуться (то была полуухмылка-полугримаса), приподняла колено и внезапно пихнула меня в лицо так, что я попал прямо в отверстие между досками и полетел вниз, пересчитывая всеми рёбрами и конечностями брёвна и жерди опорной конструкции, пока наконец с глухим стуком не шлёпнулся на землю.

Медленно приподнявшись, я пополз вперёд и выбрался из-под павильона, ощущая боль повсюду, где только можно и где нельзя, но прежде всего будучи уязвлённым в душе. Чёртова авантюриста, впутавшего меня в эту историю, нигде видно не было, и я, сильно прихрамывая, решил убраться восвояси.

Так или иначе, но из этого приключения я вынес полезный опыт. Я сделал два важных открытия относительно женщин. Во-первых, у них есть тайное местечко, которого можно касаться, чтобы доставлять им удовольствие. А во-вторых, когда женщины наконец получат удовольствие, то единственное, на что ты можешь рассчитывать в знак благодарности, — это пинок в физиономию.

Я успел отойти совсем недалеко, когда народ вдруг начал расступаться, давая дорогу экипажу, и мне показалось, что это неплохая возможность пустить в ход искусство попрошайки. Я припустил к карете, но на бегу встретился глазами с хищным взглядом вышедшей из неё с помощью слуг, облачённой в чёрное старухой, и сердце моё сжала ледяная рука ужаса.

Поразительно, но эта старуха, завидев меня, тоже отпрянула — сначала на её лице появилось удивление, которое вскоре сменилось тревогой. Как-то раз я наблюдал такую реакцию со стороны человека, которого укусила игуана, — удивление, потом отвращение и, наконец, ярость. Он, помнится, забил игуану насмерть.

Разумеется, у меня не было ни малейшего представления о том, с чего это моя никчёмная персона привлекла столь недоброжелательное внимание знатной испанской доньи, но интуиция lépero мигом приделала моим ногам крылья. К тому времени, когда архиепископ, выбравшись на tierra firma[21], наклонился, чтобы поцеловать землю, я уже был далеко.

И оглянуться я позволил себе, лишь когда нас со старухой разделяла не только многочисленная толпа, но и лабиринт проулков, слишком узких для кареты. И всё равно я почему-то чувствовал себя голым и уязвимым, как будто само солнце шпионило для этой женщины.

13

В своё прибежище, Дом бедных, я пробирался боковыми улочками, убеждённый в том, что ангел смерти пребывает повсюду. Богадельня была пуста. Отец Антонио и его подопечные, спавшие по ночам вповалку на усыпанном соломой полу, вместе со всеми горожанами отправились в порт приветствовать архиепископа. Правда, сам виновник торжества, вместе с buena gente, скоро переместился во дворец алькальда, в то время как простым жителям Веракруса и всем тем, кто приехал в город в связи с прибытием казначейского флота, предстояло веселиться и праздновать на площадях ночь напролёт и весь следующий день. Конечно, пропустить такой праздник, какой простому человеку выпадает всего раз в жизни, было немалым огорчением, но в данном случае страх возобладал над жаждой впечатлений.

Casa de los Pobres, Дом бедных, представлял собой всего лишь большой прямоугольный барак. Один уголок был отгорожен занавеской для отца Антонио: там находились его деревянная койка с соломенным матрасом, небольшой стол со свечой для чтения, сундучок с личными вещами и несколько полок с книгами из его скромной библиотеки. Книг было не много — несколько томов религиозного содержания да творения древнегреческих и римских классиков. Надо полагать, в церковной библиотеке, у алькальда, а может быть, и у нескольких местных богатеев книг было побольше, но для города, где мало кто из жителей мог прочитать собственное имя, это было внушительное собрание.

Больше всего мне нравилось сидеть в отгороженном уголке священника и читать, но сегодня я забился туда, чтобы спрятаться: сел на его кровать, подтянул ноги к груди, обхватил их руками и прижался к стене. Улицы Веракруса отточили мои инстинкты выживания до остроты лезвия бритвы, и я просто физически ощутил, что от той старухи исходило чувство более сильное, чем просто злоба.

Страх.

Неужели я — или родители, которых я не знал, — сделали ей что-то дурное? Отец Антонио никогда не рассказывал ни о чём подобном, так что и ненависть этой зловещей старухи сама по себе была труднообъяснима. Но страх? С чего бы это знатной матроне, благородной вдове, пугаться мальчишки lépero, который просит подаяние, чтобы заработать себе на хлеб?

Может быть, она меня с кем-то спутала? Но это уже не первый раз, когда меня принимают за кого-то другого. Помнится, в тот злополучный день дон Франсиско избил меня до полусмерти, когда его гость заявил, будто обнаружил во мне сходство с кем-то — с кем именно, я так и не узнал. Может быть, то же самое сходство сейчас углядела и старуха?

Разумеется, порой я приставал к отцу Антонио с расспросами насчёт настоящих родителей, но он всегда отнекивался и лишь однажды, будучи мертвецки пьян, признался, что мой отец — носитель шпор. А протрезвев, сокрушался, считая, что сказал слишком много. Однако та старуха, как и гость дона Франсиско до неё, увидела в моём лице нечто такое, что вызвало у неё ярость и страх. Это подвергло меня риску, и я боялся, что таинственное сходство впредь может стоить мне жизни.

Я пытался выбросить эту женщину из головы, но не мог перестать думать о том, кто же мои родители. То, что моя мать, возможно, была воровкой и шлюхой, ничуть меня не смущало, поскольку все мы, так называемые Божьи дети, принадлежали к самым низам общества. И окажись даже мой отец самым знатным испанским грандом, это ничего особенно не меняло. Испанские gachupines постоянно брюхатили наших женщин, однако никаких чувств к прижитым с ними внебрачным детям не испытывали — для них мы были презренными ублюдками, что, между прочим, подчёркивалось и законами, которые они сами принимали против нас, своих же собственных детей. Мы были изгоями общества, не имели никаких прав и не наследовали не только имущество, но даже фамилии своих отцов. И не одни лишь улицы Веракруса — ¡Bueno Dios![22] — но вся Новая Испания из конца в конец кишела незаконными отпрысками преступных связей, и gachupines смотрели на них, как на пустое место, поскольку с точки зрения закона то были не их родные дети, а бесправные существа, над которыми можно вволю безнаказанно издеваться.

Порой нас называли «дети пушек», потому что наши матери, шлюхи, сами не знали, от кого именно рожают. Название это произошло следующим образом: на кораблях военного флота, на галеонах, на потребу команде часто содержали putas, а если какая-то из них рожала во время плавания, её клали на пушечную палубу, рядом с орудиями и постоянно горевшими жаровнями для воспламенения пороха. От этих пушек и прошло прозвище, означавшее приблизительно то же самое, что и «сукины дети». Поэтому, даже если я и правда был родным сыном носителя шпор, это давало мне не больше прав, чем любому из «детей пушек».

Однако при всём этом я уже дважды нарывался на людей, ненавидевших меня, причём, очевидно, из-за моих родителей, которых я не только никогда не видел, но даже не знал, кто они такие. Получалось, что со мной была связана какая-то мрачная, может быть даже кровавая, тайна, и уже само моё существование таило в себе некое зло, словно я отвечал за неведомые мне грехи предков. Аййо, может быть, хоть теперь отец Антонио наконец скажет, почему эта женщина меня ненавидит! Надеюсь, он изыщет способ справиться с этим затруднением. Конечно, он обязательно придумает выход — если сможет. Отец Антонио был хорошим человеком. Он помогал всем. Его единственный грех заключался в том, что он был слишком добрым. После того как его лишили сана, Антонио обратился за помощью к мирскому сообществу и сумел уговорить зажиточного купца передать в его ведение запущенное здание в самом центре квартала mestizos; деньги же, еду, одежду и лекарства для бедняков, которых он привечал в этой богадельне, жертвовали городские богатеи.

Иными словами, отец Антонио, как и я, попрошайничал.

Как-то раз я сопровождал своего наставника в один из роскошных особняков и видел, на какие ухищрения приходилось ему идти, чтобы хоть чем-то разжиться у этих скряг. Нет, рук из суставов бывший священник не выламывал, но с невозмутимой улыбкой и невинными, как у святого, глазами заверял богачей, что Богу ненавистны сомнительные деньги, но Он любит людей честных и бескорыстных, мостящих своей щедростью и любовью к ближнему золотую дорогу на небеса.

Отец Антонио славился как искусный лекарь, но сам признавался, что это были практические навыки, а не академические познания, да и его хирургические инструменты при ближайшем рассмотрении оказывались плотницкими либо кухонными принадлежностями. Одарённый самоучка, он почерпнул сведения о медицине из труда Галена Пергамского, греческого врача, жившего в I веке от Рождества Христова. Переведённые с греческого на арабский (язык ненавистных испанцам мавров), а лишь потом на латынь, сочинения Галена не пользовались благоволением церкви, но это было лучшее из всего, чем располагал мой опекун. Нередко отец Антонио вызывал для оказания помощи настоящих врачей, однако сам он брался и за те случаи, от которых другие лекари отказывались.

— Свою учёную степень, — сказал как-то отец Антонио, — я получил от Галена и школы жизни, где правит необходимость.

Дом бедных отнюдь не был дворцом — просто барак из некрашеных досок, приколоченных гвоздями к необструганным брёвнам, и я спал в общем помещении с теми, кто был слишком истощён от голода или болезни, чтобы искать кров в другом месте. Груды соломы и несколько рваных одеял служили нам постелями. На случай похолодания у отца Антонио имелось и несколько целых одеял, но обычно он держал их припрятанными. Увы, бедняки воровали всё, до чего только могли добраться.

Впрочем, по большей части в богадельне царил вовсе не холод, а, наоборот, такая духота, что не продохнёшь. Правда, это было характерно для всего города, кроме, может быть, прохладных садов, окружавших богатые особняки. Когда шёл дождь, что бывало часто, всё помещение отсыревало, пол намокал, и я спал на длинном столе, за которым голодающие Веракруса каждый вечер вкушали свою скудную трапезу. В плохую погоду, когда люди не могли просить подаяния, нам приходилось кормить больше ртов.

В одном углу находился маленький очаг; там приходящая индейская стряпуха каждый вечер готовила тортильи и фасоль, которые, иногда с маисовой кашей, и составляли единственное, чем мог порадовать своих подопечных Антонио. Дым от очага оседал на потолке, и в конце концов все трещины между крышей и стенами забились сажей.

Только книжные полки были укрыты от сырости и дождя.

Я повернулся и стал изучать заголовки на корешках томов. Большую часть книг отцу Антонио подарил хозяин гасиенды, во владениях которого мой покровитель служил сельским священником. В этой маленькой библиотеке имелись солидный фолиант по медицине, несколько религиозных сочинений, в том числе и знаменитое «О Граде Божием» Блаженного Августина, но преобладали всё-таки классические произведения древнегреческих и римских авторов. Больше всего я любил читать «Bioiparalleloi» («Сравнительные жизнеописания») Плутарха, ибо там описывались характеры и благородные деяния величайших воинов, законодателей, ораторов и государственных деятелей Древней Греции и Рима, а также «Илиаду» и «Одиссею» Гомера, «Энеиду» Вергилия, трагедии Эсхила, «Божественную комедию» Данте и «Басни» Эзопа.

Помимо знаний, почерпнутых от отца Антонио и из его книг, мои пожитки состояли из грязных рваных штанов и рубашки, в которых я попрошайничал, а также относительно чистой смены одежды, которую надевал, отправляясь в церковь. Штаны и рубашка были сделаны из грубого индейского хлопка и волокон агавы, а сандалии — из пеньки. Чтобы сандалии меньше изнашивались, я обувался, только входя в церковь.

И ещё у меня был серебряный крест. Как-то ночью, вернувшись сильно навеселе, отец Антонио признался, что распятие это раньше в действительности принадлежало моей матери и что его подарил ей мой отец. Это была единственная вещь, доставшаяся мне от родителей, — крест из чистого серебра, украшенный красными камнями. Трудно было представить себе, чтобы такой вещью владела «индейская шлюха», хотя, если мой папаша и вправду был носителем шпор, мало ли какая блажь могла взбрести в его испанскую голову.

Так или иначе, никакого толку мне от этого всё равно не было. Вздумай я носить такой крест на виду, меня бы мигом убили, чтобы его отнять, или посадили в тюрьму как вора. Его небезопасно было демонстрировать даже в приюте, и в конце концов мой покровитель покрыл крест смолой, чтобы я мог не таясь носить его на шее, болтающимся на пеньковой верёвке.

Потрогав зачернённый крест пальцами, я невольно подумал о добром священнике. Был ли он лишён сана за то, что боролся против испорченности церкви, заступался за индейцев и полукровок? Или, как утверждали другие, причиной тому стало его неодолимое пристрастие к вину и блудницам?

Впрочем, мне ли было задаваться такими вопросами. Так или иначе, добра этот человек творил больше, чем любой другой в Веракрусе, а мне, причём с риском для жизни, отец Антонио подарил нечто малодоступное даже для многих чистокровных испанцев. Великий мир классической литературы.

Не пренебрегал он и нашими более современными авторами. Его друг, тоже священник, брат Хуан был большим поклонником литераторов, имена и сочинения коих по большей части пребывали под запретом. Он давал моему покровителю книги из запретного списка, благодаря чему я, например, получил возможность ознакомиться с романами и пьесами Мигеля Сервантеса.

Я знал, что Сервантес создал образ Дон Кихота, неугомонного странствующего рыцаря, который сражался с ветряными мельницами. Этот запрещённый роман отец Антонио хоть и неохотно, но всё же разрешил мне прочесть, а вот других, тоже не одобряемых церковью авторов — таких как Лопе де Вега и Матео Альтман, — хотя брат Хуан часто приносил ему их книги, упорно не давал. Правда, толку от его запретов не было: стоило моему учителю отлучиться, как я хватал книги и прочитывал их от корки до корки.

Однажды утром, когда я спал (вернее, это взрослые так думали), брат Хуан зашёл к отцу Антонио и взволнованным шёпотом, таясь от всех, сообщил, что раздобыл для него книгу «Гусман де Альфараче». Позднее я спросил у своего покровителя, почему они окружают эту книгу такой тайной.

— Потому что книги вроде этой читают только в Испании, — ответил он. — Инквизиция запретила доставлять их в Новую Испанию, ибо, по мнению церкви, они могут послужить развращению индейцев. Даже нам, чистокровным criollos, запрещено их читать из опасения, что они дурно на нас повлияют и ввергнут в пучину разврата.

Тот факт, что найти среди индейцев грамотея было весьма и весьма затруднительно, святой инквизицией, похоже, во внимание не принимался. А отец Антонио совсем упустил из виду, что «пучина разврата» наверняка заинтересует пятнадцатилетнего юнца, который воспринимает всё малость не так, как немолодой уже клирик.

Неудивительно, что теперь я просто сгорал от любопытства, и днём позже, оставшись один, я его удовлетворил.

У отца Антонио под кроватью имелся тайничок, под крышкой которого мы прятали от вороватых бедняков свои ценности. Собственно говоря, в основном все ценности сводились к нескольким относительно целым одеялам, полученным отцом Антонио от жертвователей. Они хранились на случай холодов или полного безденежья — тогда он продавал одно из них и покупал еду.

Я открыл крышку тайника, достал томик, который накануне принёс брат Хуан, и, болтая ногами, принялся читать эту книгу, оказавшуюся, к великому моему удовольствию, увлекательным повествованием о приключениях молодого бездомного бродяги, авантюриста и плута.

Как уже говорилось, в жизни мне довелось встретить и своего Гусмана де Альфараче, тоже изрядного плута, по имени Матео. От него я узнал немало интересного об уловках Гусмана, но об этом я расскажу вам позднее.

14

Ближе к вечеру отец Антонио домой не вернулся, хотя ничего необычного в этом не было — клирик вообще любил всякого рода празднества, а уж сегодняшнее не знало себе равных. Одновременное прибытие казначейского флота и нового архиепископа дало основание для всеобщего веселья, которое и царило теперь повсюду. Кроме того, церковь, которая выходила на главную площадь, была битком набита прихожанами, ведь службу сегодня там проводил сам архиепископ. Вся площадь была заполнена прихожанами, клириками и просто любопытствующими, радушно приветствовавшими нового прелата. Все сходились на том, что при всём изобилии религиозных праздников, какие знал Веракрус, нынешние торжества были просто уникальны.

Мне, однако, было не до веселья — впору хоть самому забраться в подпол и захлопнуть за собой крышку. Я никак не мог избавиться от воспоминаний о зловещей старухе и хотел поскорее встретиться с отцом Антонио, от которого надеялся получить хоть какие-нибудь объяснения.

Не в силах усидеть на месте, я надел соломенную шляпу и индейскую manta — одеяло, которое носили вместо плаща, пропустив над правым плечом и под левой рукой. В такого рода одежде (излюбленном наряде подавляющего большинства индейцев и полукровок, а именно из них в основном состояла толпа на улицах) было легче всего затеряться, а стало быть, она идеально подходила для маскировки.

Надвинув шляпу на лоб, я отправился в сторону площади, откуда — это было слышно уже издалека — доносились музыка, пение и громкий смех. Жизнь простых людей в Новой Испании была суровой и трудной, но уж если им выпадала возможность отдохнуть и повеселиться, они отдавались этому со всей страстью, причём танцы и обильные возлияния сопровождали любые праздники, хоть светские, хоть церковные. Вокруг площади выстроились продавцы пульке, хереса, вина и ямайского рома, и, надо сказать, отбоя от покупателей не было. Люди, порой с трудом наскребавшие денег на тортилью для своих детей, не скупились на выпивку. Сегодня эти бедняги чувствовали себя так, словно им принадлежал весь казначейский флот.

Карибскийром, прозванный «чертогон», считался в Веракрусе новинкой, но уже приобрёл огромную популярность. Этот дьявольский напиток, который гнали из тростникового сахара, похищал души всех тех, кто не относился к gachupines и, следовательно, не мог позволить себе испанского бренди. Ну, строго говоря, не совсем уж все подряд были поклонниками рома. Я сам, попробовав его как-то раз, зарёкся: мне показалось, что эта огненная жидкость прожгла бы дырку и в крокодильем желудке.

Повсюду пылали костры, и искусные мастера стряпни похвалялись друг перед другом вкусными тортильями, варёными бобами, жареным красным перцем. Разносчики торговали бананами, папайей, сахарным тростником и насаженными на вертел, очищенными от кожуры плодами манго. Певцы и гитаристы на площади исполняли любовные серенады, собирая в шляпы медяки.

Священников и монахов в этой толпе было хоть отбавляй, однако отца Антонио я, как ни искал, среди них так и не обнаружил. Оно конечно, многие духовные лица были приглашены во дворец на приём к архиепископу, но вряд ли прелату пришло бы в голову привечать священника, лишённого сана, нищенствующего клирика, каковым являлся мой добрый покровитель. Чтобы как следует всё рассмотреть, я взобрался на невысокую каменную ограду фонтана и оттуда обвёл взглядом море голов на площади. Макушек с тонзурами было полно, но сверху все они выглядели абсолютно одинаково.

Неподалёку выступала группа juglares, уличных артистов, которые пели, танцевали, кувыркались и показывали фокусы. Их трюки, может быть и не рассчитанные на изысканный вкус, но сложные и рискованные, приковали моё внимание.

Куда мне, гордившемуся своим умением выворачивать руки из суставов, было до этих кудесников! Один juglare достал из ножен шпагу длиной с руку, объявил, что сейчас проглотит её, после чего, не теряя времени, откинул голову, разинул рот, занёс над ним клинок остриём вниз и, медленно опуская, ввёл его в себя на три четверти длины.

Я таращился на это диво с ограды, изумлённо выпучив глаза, пока не сообразил, что сам выставил себя на всеобщее обозрение. Это заставило меня встрепенуться, спрыгнуть и затеряться в толпе. Я шнырял повсюду, пригибая голову, но обшаривая всё вокруг взглядом в поисках отца Антонио.

Однако всё было тщетно. Моего доброго наставника нигде не было, зато теперь мне бросился в глаза давешний карлик, сопровождаемый четвёркой своих друзей, которых я по ошибке принял за слуг, — двумя мужчинами и двумя женщинами. Подозрительный тип, заплативший мне два реала за то, чтобы я передал записку даме, тоже отирался рядом с ними. Как только карлик, взобравшись на бочку, заговорил, вокруг стали собираться любопытствующие.

— Завтра, amigos, — голос карлика звучал на удивление гулко и мощно, — мы, «La Nomadas»[23], труппа странствующих артистов, исполним исключительно для вашего удовольствия одну из самых благородных буффонад, ранее представлявшихся перед взыскательной публикой Севильи, Мадрида и Кадиса.

Компания актёров, собравшаяся вокруг бочки, решила его поддержать: они издавали радостные крики, свистели, притопывали и хлопали в ладоши с таким энтузиазмом, как будто от этого зависела их жизнь. Карлик смущённо поднял руки, призывая к тишине.

   — Кроме того, наш великий autor, Матео Росас де Оквендо, легендарный поэт-меченосец, бесстрашный фехтовальщик, талантливый актёр, а также драматург, восславленный всюду пред ликом церкви и короны, представит завтра на ваш суд одну из лучших своих драм, когда-либо украшавших сцены Европы, Англии и Новой Испании!

Надо же, оказывается, этот тип был выдающимся поэтом, меченосцем и актёром! А заодно моим новоявленным amigo и благодетелем. Интересно, а не удастся ли мне и в будущем что-нибудь заработать, если уж я свёл знакомство со столь замечательным пройдохой и авантюристом?

Матео отвесил глубокий поклон, изящно взмахнув полами плаща. Актёры и актрисы разразились рукоплесканиями, и карлик продолжил:

   — Amigos, а теперь, исключительно ради того, чтобы доставить восторг и наслаждение почтеннейшей публике, не взыскуя иной награды, кроме вашей похвалы и благодарности, великий поэт-меченосец прочтёт для вас «Еl cantar de Mio Cid»[24].

Тут уж бурными аплодисментами разразилась вся толпа, и удивляться этому не приходилось. Сид Кампеадор был самым почитаемым героем испанского народа, а «Песнь о моём Сиде» — излюбленной эпической поэмой.

Выдержки из этого произведения могли прочесть наизусть даже самые бедные, безграмотные léperos. Поэма повествовала о жизни и великих победах Сида, рыцаря из Кастилии, жившего более четырёх столетий назад. О подвигах этого выдающегося человека и в Старом Свете, и в Новой Испании ходили легенды, а его самого люди считали чуть ли не своим современником, будто он только вчера отразил нашествие мавританских полчищ. Великий герой жил в эпоху, когда раздробленную на множество мелких христианских и мавританских государств Испанию терзали непрерывные войны, а мир казался несбыточной мечтой безумца, так что все надежды люди могли возлагать лишь на рыцаря без страха и упрёка. Именно таковым и слыл Сид по прозванию Кампеадор, Великий Победитель, не потерпевший за всю жизнь ни одного поражения.

Эрнана Кортеса повсюду почитали за то, что он во главе жалкой шайки, не насчитывавшей даже пяти сотен испанских авантюристов, завоевал великую империю и ценой жизни миллионов моих индейских предков основал Новую Испанию, но даже его слава меркла в сравнении со славой великого Сида, ибо Кампеадора считали не человеком, а неким смертным подобием божества.

Карлик спрыгнул на землю, и его место занял сорвиголова по имени Матео. Вскочив на бочку, он изящно взмахнул полами плаща и с неподражаемым апломбом обратился к собравшимся:

— Среди вас, amigos, нет никого, в чьих жилах не кипит горячая испанская кровь, чьи сердца не стучат, как копыта берберских скакунов, стоит лишь вам услышать о том, как Сид — преданный и оклеветанный — был ввергнут в опалу и удалён от трона.

Слушатели одобрительно загомонили — все они, даже полукровки, слышали эту историю. Я тоже был захвачен весьма эффектным вступлением, хотя и несколько менее остальных, ибо не только знал поэму наизусть, но и был знаком с историческими событиями, которые послужили её основой. На самом деле прославленного героя звали Родриго Диас де Бивар. «Мio Cid» было испанско-арабским производным от «мой господин» — прозвищем, данным этому человеку за его благородство и великие свершения. Его отлучили от королевского двора в силу происков завистников, ибо он разбил войско мавров и вторгся в принадлежавший арабам город Толедо без высочайшего на то повеления. Озлобление на Сида было столь велико, что ему не смогли помочь ни благородное происхождение, ни даже близкое родство с королём, на племяннице которого он был женат.

«Еl cantar de Мio Cid» начинается с изгнания великого рыцаря, который, во исполнение воли короля, покидает замок через разбитые ворота. Вместе с ним в изгнание отправляются также шестьдесят верных воинов. Матео читал поэму, как заправский декламатор, с мощными каденциями:

Он оглянулся — разрушенный дом! Горькие слёзы струятся ручьём. Пусты сундуки, настежь ворота — Пусть грабит любой, была бы охота. В шкафах не отыщешь плащей и камзолов Теперь в них всё голо. Унылы также и голые стены, С которых ободраны все гобелены. Птиц ловчих и тех свели со двора, Нигде не осталось даже пера. И чтоб его разорить до конца, Лишили Сида владений отца.