Здешние

Янка Купала

ЗДЕШНИЕ

Трагикомические сцены в 4-х действиях

Предисловие переводчика

О пьесе «Здешние» (к сожалению, в этом единственно возможном переводе далеко не полностью передается смысл купаловского названия «Тутэйшыя») не вспоминали более шести десятилетий, а если и вспоминали, то — в сталинские, да и в брежневско-сусловские времена — опасливо понизив голос: националистическая крамола...

В том, что никакая это не крамола, да еще националистическая, я убедился давным-давно, когда был студентом университета: один из моих сокурсников доверился мне и дал почитать пожелтевший, ветхий номер белорусского журнала «Полымя» за 1924 год. Мог ли я предвидеть тогда, читая «крамольную» купаловскую пьесу, что спустя почти сорок лет на мой письменный стол ляжет сентябрьская книжка того же журнала за год 1988-й и я снова буду читать и перечитывать воскрешенных «Тутэйшых», ломая голову, как же перевести их на русский язык для читателей «Немана»?

Казалось бы, какие тут могут быть сложности? Это ведь не роман с огромным речевым пластом, с подробными описаниями быта, с развернутыми характеристиками персонажей, с описаниями природы, и это не стихи, переводя которые, необходимо сохранить поэтическую метафору, образ, оркестровку, мастерство рифмовки, особенности ритмики,— чего проще перевести «голые» реплики? Всякая пьеса ведь соткана только из реплик, ну, еще из кратких авторских ремарок: на сцене стул, стол, что на столе, персонаж вошел, вышел, сел, как одет и т. д. Но драматургия недаром является одним из сложнейших и трудоемких жанров литературы, и не только для авторов, но и для переводчика. Особенно если пьеса не «книжная», если в ней не усредненный литературный язык, а столь же многообразный, разностильный, разнограмотный, как в самой жизни, когда собираются и разговаривают между собой самые разные люди. Сохранить в переводе особенности речи каждого персонажа пьесы не проще, нежели особенности интонации переводимого на другой язык поэта. Просто перевод, сколь бы ни был он литературно грамотен, обезличит пьесу, убьет ее дух, что, на мой взгляд, видно на примере чудесной пьесы Янки Купалы «Павлинка»,— переведенная именно на усредненный, «книжный» русский литературный язык, она утратила свою «мужицкость», свой сочный, истинно народный юмор, приобрела черты легковесного водевиля.

Пьеса «Тутэйшыя» в еще большей степени вопиет против книжного русского языка, который начисто убивает ее «белорусскость», затушевывает, если не снимает один из ее основных мотивов: страстное утверждение белорусского национального самосознания, самобытности национальной культуры, белорусского языка «тутэйшых». Ведь главный персонаж пьесы Микита Зносак предается осмеянию, бичуется Купалой за духовную измену родному народу, всему белорусскому, за то, что он отрекается от «тутэйшых» и выдает себя за «истинно русского». И при переводе пьесы нужно было найти для Микиты такой язык, который подчеркивал бы его отщепенство. Поэтому я наделил его языком, полным белорусизмов, калькированных с белорусского оборотов, тем языком, на котором ныне, к великому сожалению, разговаривают многие белорусы, особенно в городах — не на русском, не на белорусском, а на «Комаровском», что в переводе полностью оправдано, как мне кажется, поскольку действие пьесы происходит в Минске. Но так как Микита в прошлом чиновник, ошивался в канцелярии русского губернатора, в среде царских чиновников-русификаторов, то и в русском он все же немного поднаторел — поэтому многие его фразы и обороты вполне «истинно русские».

Противостоящий Миките персонаж, белорусский учитель Янка Здольник, в общении с Микитой говорит по-русски лучше его, что, опять-таки применительно к переводу, оправдано образованностью Янки — белорусский интеллигент, он не может не знать русского. А вот с людьми из родного села он разговаривает по-белорусски. Естественно, что и они разговаривают по-белорусски: речь сугубо народных персонажей я не переводил, а лишь позволил себе заменить отдельные слова, которые наверняка были бы непонятны русскому читателю, синонимами, понятными и без перевода. Там же, где такая замена невозможна, даны поясняющие сноски.

На белорусский язык переходит в ходе развития действия пьесы и такой персонаж, как Гануля, мать Микиты,— поначалу она разговаривает на языке сына, а когда появляются родичи из деревни, тотчас вспоминает родную речь.

Теперь о правомерности белорусских речений в русском переводе пьесы. В русской литературе со времен Николая Васильевича Гоголя утвердилась традиция широкого использования украинского языка, если персонажи — украинцы. И мы отлично их понимаем. А разве белорусский дальше от русского?

Трудная работа завершена. Насколько она мне удалась — судить читателю. Надеюсь, однако, что в любом случае пьеса приблизит русскоязычных читателей, выходцев из России и других республик, к пониманию тех проблем, которыми озабочена ныне национально мыслящая белорусская общественность, проблем, которые еще на заре Советской власти волновали и Янку Купалу. Это не национализм — борьба за возрождение и утверждение на Беларуси белорусского языка, за национальное самосознание, за обновление и подлинный расцвет белорусской национальной культуры. И, возможно, белорусская речь, сохраненная на многих страницах пьесы, послужит подспорьем для некоренных жителей республики в их приобщении к белорусскому языку — прекрасному языку народа, среди которого им жить и жить.

Валентин ТАРАС

Лица

МИКИТА ЗНОСАК (НИКИТИЙ СНОСИЛОВ) — коллежский регистратор, 25—28 лет, в первых трех действиях бритый, в 4-м слегка бородат.

ГАНУЛЯ ЗНОСИХА — его мать, в свободное время вяжет чулок.

ЯНКА ЗДОЛЬНИК — учитель, 25—28 лет.

ЛЯВОН ГАРОШКА — степенный крестьянин, всегда с люлькой, огонь для нее высекает кресалом.

АЛЕНКА — его дочь, 17—19 лет, довольно подвижная и веселая девушка, одевается чистенько и скромно.

НАСТА ПОБЕГУНСКАЯ — девушка неопределенных занятий, 23—25 лет, одевается с шиком, однако без вкуса.

ГЕНРИХ МОТОВИЧ СПИЧИНИ — наставник Микиты, среднего возраста, бороду и усы бреет.

ВОСТОЧНЫЙ УЧЕНЫЙ — носит великорусскую одежду: поддевку, косоворотку и высокие сапоги, борода кудлатая.

ЗАПАДНЫЙ УЧЕНЫЙ — носит польский костюм: кунтуш и конфедератку, без бороды, усы вислые.

ДАМА.

ПОП.

ИСПРАВНИК.

НЕМЕЦ.

КРАСНОАРМЕЕЦ         \

НАЧАЛЬНИК ПАТРУЛЯ   > В одном лице

ОБОРВАНЕЦ               /

НЕМЕЦ, ДВОЕ ПАТРУЛЬНЫХ, ГРАЖДАНЕ, ГРАЖДАНКИ и другие.

Все происходит в Менске. Время 1-го действия — февраль 1918 года, 2-го действия — декабрь 1918 года, 3-го действия — июль 1919 года, 4-го — июнь 1920 года.

1-е, 3-е и 4-е действия происходят в доме Микиты, 2-е — на Кафедральной площади, называемой минчанами «Брехаловка».

Действие первое

Время вечернее. Довольно просторная комната, бедноватая, обставлена в мелко-мещанском вкусе. С правой стороны — одна дверь, слева — две. Напротив два окна на улицу. Справа в надлежащем месте стол, в других местах пара небольших столиков, на одном из них граммофон; стулья венские и мягкие плюшевые кресла. В углу слева большое зеркало (трюмо). На стенах в рамах несколько расхожих, аляповатых работ — портреты высокопоставленных особ, а также балалайка, пожарная куртка и каска.

Явление I

Гануля — Янка

ГАНУЛЯ (сидит и вяжет чулок; слышен стук в дверь, которая слева, подальше от рампы.) Кали ласка! Входите!

ЯНКА (входит). Извиняйте, теточка, что так часто надоедаю вам да, видите, как-то мотошно сделалось одному сидеть, вот и пришел к вам в гости.

ГАНУЛЯ. Да что за церемонии! Можете гостить хоть каждый день с утра до вечера — мне самой веселее, потому что, хоть вы у нас недавно заквартировали, я уже считаю вас своим человеком, Только не стучите по-пански в двери, а просто входите и все тут.

ЯНКА. Спасибо вам за сердечность и ласку, хоть и сам не знаю, чем я все это заслужил. (Пауза.) Где ж это хозяин ваш молодой?

ГАНУЛЯ. Помчался в город то-сё купить. Сегодня именины его, так, может, кто случайно заглянет.

ЯНКА. Жалко, что я раньше об этом не знал. А то надо бы о подарке подумать.

ГАНУЛЯ. Э, мой сынок! Какие ноне подарки? Эта война да безвластье, или, как там они говорят, революция, похоронили те мину ты, когда люди могли подумать и о подарках.

ЯНКА. А вот, однако ж, сын ваш не забыл об именинах?

ГАНУЛЯ. Не забыл, потому что молод еще и в голове пусто. Подумайте, упразднили чиновников, остался без службы и хоть бы что, ни на грош ума не прибавилось. Только одно в голове: как это снова вернутся какие-то там его ранги и классы и всякое добро само посыплется с неба.

ЯНКА. А что ж он, по-вашему, должен делать в это чиновничье безработье?

ГАНУЛЯ. Что? Взял бы, как другие, да подучился сапоги шить или хотя бы латать. Ну латал бы, и копейка живая была б в хате, а так... (Махнула рукой.)

ЯНКА. Трудно такому благородному паничу за этакую черную работу браться.

ГАНУЛЯ. Какой там он благородный! Я сама с евоным батькои- люди деревенские. Мой покойный хозяин жил при родителях на маленьком наделе. Один еще так-сяк умещался в семье, а как оженился, дак и не хватило обоим места. Тогда мы взяли и пошли сюда в Менск шукать службы. Сперва было вельми тяжко, а потом ничего. Я стирала людям белье, а он пристроился в окружном суде: был там при вешалке и курьером. А, известно, в суде: народу всякого приходит много, да пока там кто доберется до высшего начальства, начинать должен с самого низу. Потому нужды большой мы не знали, и даже хлопца своего через всякие там науки до чиновника довели Опосля мой помер, вечный ему покой, а я осталась одна со своим Микиткой. Так что, как видите, никакого благородства немашака Янка. А я сперва думал иначе. Он же — ого! Так всегда хочет себя подать, ну ровно губернатор.

ГАНУЛЯ. Это, видно, он насмотрелся, когда служил в губернаторской канцелярии регистратором

ЯНКА. Вот оно что! Ну, это не беда. Коль он родом, выходит, из селян, то никакой работы не должен чураться, особливо должно его потянуть туда, откуда вышел — на вёску, где столько поля нетронутого лежит. И сдается мне, что его туда потянет.

ГАНУЛЯ. Не тянет его и туда, мой соколик, ой, не тянет! Старик скопил было лишнюю сотню, намерился кусочек земли с хатой купить, да не успел. А ему, своему Микитке, сколько я ни вдалбливала, чтоб справдил батькову задумку,— не послухал. Теперь ни земельки с хатой, ни грошей... А у меня уже старость на носу. Как подумаю, что беда снова прижучит, что снова доведется людям белье стирать, дак аж руки вянут от горькой печали.

ЯНКА. Э, теточка! Не так уж все плохо, как вам кажется. Устроится ваш Микитка со временем, ума-разума наберется. Он же еще молод у вас.

ГАНУЛЯ. Да, известно, молод, совсем еще молод. Оно, видно, ни к чему, этакие нарекания от родной матери, но подчас, как подступит что-то такое, дак и говоришь, и говоришь; сперва полегчает на сердце, а потом и жалеешь. Он же мое родненькое дите, да один, как тот василек в жите.

ЯНКА (в сторону). О, таких одних-единственных у нас много, да только они не васильки, а проклятый сорняк на нашей бедной земле! (Расхаживает по комнате.)

Явление II

Гануля — Янка — Микита

МИКИТА (входит с покупками). О, меджду протчим, и профэссор у нас! Здрасьте!

ЯНКА. Моему квартирному хозяину низко кланяюсь! Кроме того, позвольте, пане регистратор, поздравить вас с именинами. Желаю вам надеть петлицы коллежского асессора.

МИКИТА. Благодарствую, меджду протчим, благодарствую! Вель- ми меня тешит, что вы об этом не забыли. Я б хотел, чтоб и через год мы в этой квартире проздравлялись.

ЯНКА. Об этом трудно заранее договариваться, потому как вскорости я совсем выезжаю из Менска в деревню.

ГАНУЛЯ. Как же это, пане наставник? Мы уже так к вам привыкли, что мне сдавалося, никогда не разлучимся.

ЯНКА. Там, в деревне, я нужнее, чем тут, а к тому же — я не люблю город: очень тяжелый в нем воздух.

МИКИТА (Гануле). Меджду протчим, мамаша, соорудите закуску, это ж скоро и гости соберутся. (Ставит на стол поллитровку).

ЯНКА. Эге! И поллитровка. А говорят, невозможно достать.

МИКИТА. Все можно, только осторожно.

Гануля собирает покупки.

Вот тут селедцы, вот — лучок к ним, а вот сало... а тут... меджду протчим протчим — килечки... Пальчики гости оближут.

Гануля с покупками выходит.

Явление III

Янка — Микита

ЯНКА. Знатный, я гляжу, бал у вас будет.

МИКИТА. Ну а как же! В нашем чиновницком состоянии иначе не можно. Как чуть в чем замелочился, дак и почнутся всякие суды да пересуды; один станет говорить, что по службе получил понижение, другой — что в карту продулся, а третий — что сквалыга, а это — хуже нет, и так пойдет писать губерния,— не оберешься. Положение, меджду протчим, пане мой, обязывает.

ЯНКА. А вы плюнули бы на то, кто что скажет, да и жили бы по своему разумению. Притом, какое тут к черту чиновницкое положение, когда оно уже и впрямь лежит, да как еще лежит — как трухлявая колода!

МИКИТА. Меджду протчим, это оно лежит так себе — до поры, а потом вздрогнет и подымется.

ЯНКА. Жди, бабка, Петра!.. Покуда это ваше положение восстановится, вас самих черви источат. Да и объясните мне, будьте добры, кому и зачем оно надобно, это ваше из мертвых вставание? И кому какую пользу вы приносили, когда еще стояли?

МИКИТА. Мы твердо стояли на страже святого российского самовластия и обороняли местную русскую народность от инородского засилья! Вот оно что, меджду протчим!

ЯНКА. Нечего сказать — обороняли! В лапти обували, по миру пускали да в сибирские каторги вывозили. Это называется — обороняли!

МИКИТА. А что вы, новоиспеченные республиканцы — хе-хе-хе! — белорусы или как вас там... что вы рветесь оборонять? И, меджду протчим, ничего еще покуда не оборонили!

ЯНКА. Мы обороняем самих себя от вашго нашествия.

МИКИТА. А, меджду протчим, ничего не выходит: ваши сходки или там съезды разгоняют, а самих на казенный хлеб сажают. Хе-хе-хе! Разгоняют — вот и все тут.

ЯНКА. Да, разгоняют, да! Тольки думы наши и сам люцифер не разгонит — потому что мы служим великой идее освобождения,

МИКИТА. Все это дурость. Меджду протчим, идея — вельми скупая пани: ни гроша своим слугам не платит — хочет, чтоб на нее задаром работали. А у меня — хе-хе-хе! — пане профэссор, душа реальная: кто мне лучше платит, тому и служу, и чхал я на всякие идеи. У меня линия жизни прямая.

ЯНКА. Ошибаетесь, пане регистратор. Ваша линия не прямая, а кривобокая,— темная у вас линия и уже ведет вас туда, откуда не воротиться.

МИКИТА (стучит кулаком по столу). Меджду протчим... меджду протчим... вы меня обскорбляете. Я не мракобес, пане... пане директор белорусской босоты!..

ЯНКА. Простите, я немного погорячился. (Выходит в свою комнату.)

Явление IV

Микита — Гануля

ГАНУЛЯ (входя при последних словах Микиты). Ты снова с ним поцапался?

МИКИТА. Меджду протчим, я с ним не поцапался, а только о политике поспорил.

ГАНУЛЯ (накрывает на стол). Этими своими спорами только кровь людям портишь.

МИКИТА. Портят и они мне. Не могу ж я, меджду протчим, мамаша, набрать в рот воды и молчать, когда они нападают на мои прынцыпы жизни. Меджду протчим, я обязанный показать этим новым заводилам ихнее надлежашчее место. Нехай знают, что и мы то-сё в политике кумекаем. Окромя того, сдается мне, что от нашего квартиранта большевицким духом несет, а у меня от этого духа в носу свербит.

ГАНУЛЯ. А коли большевик, дак что? Большевик таксами человек.

МИКИТА. Может, человек, а может, и нет, потому что с нашими рангами и классами обходится совсем не по-человечески. (Пауза.) Меджду протчим, мамаша, я попрошу вас... Мне так надо... Промеж других гостей будут у меня сегодня: одна мадам, поп, исправник и один пан. Вот когда кто из них обратится к вам с каким словом, то вы старайтесь отвечать в нос и поменьше употребляйте мужицких выражений. Когда с мадамой заговорите, то не называйте ее — панечка, а мадам-синьора, когда с попом, то — не батюшка, а отец духовный, когда с исправником, то — не пан исправник, а ваше родне, а когда с паном, то — не просто пане, а — ясны пане грабе: ясновельможный пан граф. Все это здешние грата-персоны, меджду протчим, люди одного со мной светогляду и почти что одних рангов, так что хочу я, чтоб они знали, что и родня моя не ниже стоит ихней родни.

ГАНУЛЯ. Ну и гости! Откудова ты их выкопал! Они ж прежде у нас не бывали.

МИКИТА. Не бывали... не бывали... Меджду протчим, прежде была другая политично-экономичная ситуация, при какой не всюду они могли побывать, а теперека, когда ранги и классы в общей куче малость обшлифовалися, вот они, эти мои гости, и приходят к нам первыми с визитом.

ГАНУЛЯ. А нехай бы лучше не приходили, а то выкаблучивайся тут перед ними!

МИКИТА. Вы только, меджду протчим, мамаша, отвечайте, как я вас научил, а за всякими там другими церемониями я сам догляжу. Ага, еще одно: когда будете здоровкаться, то одну ногу назад отставляйте — делайте реверанс. А главное — старайтесь как можно гуще в нос.