Последняя встреча Александра Неймайера

Бурцев посмотрел на часы, без четверти полдень, он пришёл на встречу загодя. Савинков, разумеется, пытался навязать ему соглядатаев, «в целях безопасности, Владимир Львович, вы же понимаете, от него всего можно ожидать», но Бурцев категорически отказался: «Во-первых, я дал слово. Во-вторых, Азеф не полоумный, чтобы кидаться на меня с кинжалом в переполненном кафе».

«Что же он всё-таки задумал, — мучительно размышлял Бурцев. — Назвать имя ещё одного провокатора, например, Савинкова или глубокоуважаемой Веры Фигнер, признаться, на настоящий момент я уже ничему не удивлюсь, и взамен предложить, чтобы его оставили в покое. Повтор. В таких играх повторов не бывает».

— Рад видеть, Владимир Львович, — Азеф возник перед столиком неожиданно, будто из-под земли, и протянул ладонь для рукопожатия.

— Не могу сказать, что очень рад, — скомкано ответил Бурцев, привстав со стула и пожав протянутую руку. — Но не скрою, ждал нашей встречи.

— Парижский воздух вам на пользу, — сказал Азеф. — Последний раз, кажется, мы встречались в Петербурге?

— Именно там, — сказал Бурцев. — В 1906 году. Я видел вас на Невском в пролетке с очаровательной дамой. Тогда у меня произошло нечто вроде озарения, время, как вы хорошо помните, было грозное, даже за мной, кабинетным человеком, по пятам ходили филеры, а тут самый опасный революционер России разъезжает как ни в чем не бывало в двух шагах от Зимнего. Что-то здесь не то, подумал я, и с того дня чудовищная мысль, что пресловутый провокатор «Раскин» и есть вы, засела в моей голове как заноза.

— Простите, Владимир Львович, — сказал Азеф, — но я не помню этой встречи. Я тогда был страстно увлечён Муши, теперь она, кстати, моя законная жена. Предлагаю закончить ностальгическую часть и перейти к делу.

— Да, конечно, — сказал Бурцев. — Как к вам теперь обращаться?

— За эти годы я привык к Александру Неймайеру, — сказал Азеф. — Будем считать, что он представляет здесь интересы товарища А.

— Как скажете, — сказал Бурцев. — Итак, о чём будем говорить?

— О революции, — улыбнулся Неймайер. — И о роли личности в истории. Сразу хочу оговориться, у вас могло появиться подозрение, что господин Герасимов пытается вернуть товарища Азефа в игру. Это неверно. Азеф полностью прекратил отношения с Департаментом полиции после разоблачения, кредит с дебетом сведён, у Герасимова нет ни одного крючка, на котором он мог бы держать несчастного Азефа.

— Товарищ Азеф перестал любить деньги? — сказал Бурцев.

— Ни в коем случае, — сказал Неймайер. — Товарищ Азеф любит деньги ещё больше, чем прежде, когда нужно было скрывать от товарищей склонность к роскоши, азартным играм и приятному времяпровождению. Просто господин Неймайер очень прилично зарабатывает на бирже, слывёт среди своих берлинских знакомых добрым и гостеприимным хозяином и даже если какая-то дрянь расскажет про него, что когда-то он был злодеем террористом, это не очень повредит его репутации. В том круге, где я общаюсь, репутация целиком и полностью зависит от состояния счёта в банке.

— То есть это частная инициатива товарища Азефа? — сказал Бурцев.

— Целиком и полностью, — сказал Неймайер. — Скажу больше, Департамент полиции не способен к стратегическому мышлению. Думаю, что по очень простой причине: Герасимов и его собратья абсолютно убеждены, что в России революции не может произойти никогда и ни при каких обстоятельствах. Рабы способны лишь к кратковременному, хотя и жестокому бунту. Поэтому задача полиции решать локальную задачу: есть очень неприятные мальчики, которые с бомбой в руках портят жизнь благородным людям, их следует изловить и тогда всё будет хорошо.

— Я до сих пор до конца не понимаю, почему Лопухин тогда, в поезде Кёльн-Берлин, назвал ваше имя? — сказал Бурцев.

— Причина та же, — сказал Неймайер. — Лопухин полагал, что его несправедливо отстранили от руководства Департаментом, он был твёрдо намерен довести дело до логического конца — покончить с террористическими актами в России. Согласитесь, это ему удалось — сегодняшняя деятельность Савинкова и всяких разных анархистов лишь жалкая пародия на то, что сумел сделать Азеф. Вряд ли Лопухин действовал в согласии с Герасимовым, Герасимов, конечно, тоже рано или поздно слил бы Азефа, но сделал бы это ярко, например — на открытом судебном процессе. Думаю, что Азеф согласился бы, хорошенько поторговавшись перед этим.

— Выходит, что Лопухина использовали вслепую? — сказал Бурцев.

— Полагаю, что наоборот, — сказал Неймайер. — Лопухин выпустил джинна из бутылки, Герасимов был вынужден оседлывать этого джинна на ходу. Поэтому он спровоцировал судебный процесс над Лопухиным, наплевав на кодекс дворянской чести и прочие условности. Ситуация развивалась не так, как ему хотелось бы, но он сумел выжать максимум, в этом смысле Герасимов изощрённый человек, который умеет доводить дело до финальной точки. Думаю, что Лопухин в своей сибирской ссылке на него не в обиде. В конечном счёте, они оба сделали общее дело.

— А какое дело было у товарища Азефа? — сказал Бурцев. — Убивать и предавать? Может быть, болезнь, своего рода шизофрения?

— Вы хотите сказать, что гений это всегда помешанный? Весьма польщён, Владимир Львович. История жизни товарища Азефа прозаична и полна трансформаций, диктуемых конкретными обстоятельствами. Представьте себе, Германия, 1893 год, юноша из бедной семьи из Гродненской губернии, волей нескольких случайностей поступивший в политехникум в Карлсруэ. Довольно блеклое существование и отчаянная нехватка денег.

— Такой жизнью жили, да и сейчас живут многие студенты из России, — сказал Бурцев. — По логике товарища Азефа они все должны стать платными агентами полиции.

— Зачем же все, — сказал Неймайер. — Революция — удел избранных. Товарищ Азеф не считал, что восторженные мальчики, читающие Маркса и рассказывающие барышням, какая замечательная жизнь наступит после свержения царя, это революционеры. Это, простите, пошляки, которые женятся, обзаведутся детишками и успокоятся в своём сытом существовании. На таких не грех и донесение написать, им всё равно ничего серьёзного не будет, полиция возьмёт на заметку до поры, до времени, а бедному юноше из Гродненской губернии каждая копейка не лишняя.

— По доносам товарища Азефа было казнено больше пятидесяти человек, — сказал Бурцев. — Возможно, в его понимании это псевдореволюционеры, но это были люди, искренне желавшие свободы и счастья народу своей страны.

— Я не люблю перескакивать с этой части повествования на другую, — сказал Неймайер. — Я рассказал о начале деятельности товарища Азефа, она была вполне невинна, по сегодняшним меркам. Кровь появилась потом, и здесь уместно говорить о иерархии в революции.

— Любопытно, — сказал Бурцев. — И что же представляет собой эта иерархия?

— Я не верю в заговоры, — сказал Неймайер. — То есть, разумеется, заговоры сплошь и рядом являются методом изменения политической системы, казалось бы, на сегодняшний день самым эффективным и наиболее распространённым. Полагаю, что вы согласитесь со мной, Владимир Львович, эта болтология наших партийных бонз про рабочее движение, необходимость подниматься на борьбу из гущи народной жизни лишь прикрытие очевидного желания прорваться к власти, поделить пирог и наслаждаться радостями существования. Не буду клеветать, многие из них так сейчас не думают, но, увы, есть жестокая логика развития человеческого индивида: голодному человеку пустая похлёбка в радость, сытому скоро и серебряные тарелки наскучат.

— Испытание властью трагическая вещь, — сказал Бурцев. — Но я не очень понимаю, при чём здесь провокаторская деятельность товарища Азефа?

— В истории есть только один безупречно действующий закон, — сказал Неймаер. — В результате стихийного бедствия вождями становятся только те, кто должен ими стать. Остальные погибают, сходят с ума, превращаются в пророков, которых потом сжигают на кострах. Вожди, повторюсь, только те, кто должен ими стать. И никак иначе, в противном случае человечество до сих пор бегало бы с дубинами и охотилось на мамонтов. Революционеры это те, кто способен этот хаос вызвать, это поленья в костер, это жертва, после революции в них теряется необходимость.

— Надо что-нибудь заказать, — сказал Бурцев. — Официант проходил несколько раз мимо нашего столика с очень недовольным лицом. Что вы будете, господин Неймайер?

— Мне, пожалуйста, жареную картошку, — сказал Неймайер. — В последнее время я стал убеждённым вегетарианцем.

— Хорошо, — сказал Бурцев. — Отчасти готов согласиться с товарищем Азефом, революционеры это жертва на алтарь народной свободы. Но по какому праву товарищ Азеф определял, кому именно из них становится жертвой? Тем более, не спрашивая её согласия.

— Здесь важно точно определиться с местом товарища Азефа, — сказал Неймайер. — Ведь он сам в революцию не верит и не хочет её. Выбирая между свободой народной и свободой индивидуальной, он предпочитает последнюю. Простой житейский опыт подсказывает, если у тебя есть достаточное количество денег и хватает умения не выпячивать себя на показ, ты проживёшь долгую и счастливую жизнь. Товарищ Азеф оказался в революции случайно, для него это стало работой, а работу он привык делать хорошо.

— То есть на вождя товарищ Азеф не претендует? — сказал Бурцев.

— Ни в коем случае. Вождя выносит хаотическим потоком, да и тяжкое это занятие — быть равным солнцу. Строго говоря, в Боевой Организации товарищ Азеф был главным менеджером, но именно главным, фактически диктатором, потому что эта работа — подготавливать революцию — не переносит кампанейщины.

— Кажется, я начинаю понимать товарища Азефа, — сказал Бурцев. — Одних — самых сильных и выносливых, беречь и готовить для решительного удара, как, например, Каляева. Других, в понимании товарища Азефа человеческий мусор, безжалостно отдавать врагам. Такая селекция живого человеческого материала, к революционным идеалам действительно не имеет никакого отношения. Цель оправдывает средства, не так ли?

— Я плохо представляю себе, как можно жить среди идеалов, — сказал Неймайер. — Зато я очень хорошо понимаю, что такое вкус хорошего вина, свежей, только что приготовленной спаржи, запах молодой, брызжущей здоровьем и красотой женщины. Это прозвучит цинично, но за право владеть этим можно и людей на смерть посылать.

— Звучит цинично, — сказал Бурцев. — Но речь сейчас идёт не об этом. Товарищ Азеф упорно подводит меня к следующему выводу: если бы он время от времени не выдавал полиции своих соратников, никакой успешной деятельности Боевой Организации партии не было бы и в помине.

— Именно так, — сказал Неймайер. — Все успешные акции Боевой Организации стали успешными лишь потому, что всегда во власти находились люди, которым эти злодеяния были выгодны. Так было и в случае с Великим Князем Сергеем Александровичем, и с убийством Плеве. Разумеется, товарищ Азеф не получал конкретных указаний, это было бы смешно и наивно, задачей товарища Азефа было уловить настроение в воздухе и он с этой задачей справлялся на редкость хорошо. Вспомните покушение на Великого Князя, бедолага Каляев отказался первый раз бросить бомбу, потому что в карете, видите ли, были дети. Судьба не должна была дать второго шанса, но ведь через несколько дней Великий Князь взлетел на воздух. Значит, помимо судьбы, были некие силы, желавшие этой смерти. Этим силам нужно было платить, и цену немалую. Так что в чём виноват товарищ Азеф, который отдавал в качестве расчёта ненужных, слабых, не способных к террору людей, с мозгами, забитыми всякой романтической чепухой?

— Партия это не секта, — сказал Бурцев. — А глава Боевой Организации не старец Хасан. В противном случае теряется смысл революционной борьбы.

— Товарищ Азеф не силен в теоретических вопросах, — сказал Неймайер. — Он практик и с практической точки зрения его решения были безупречны, никто не сможет меня в этом переубедить. Давайте признаем как состоявшийся факт, партия эсеров отказалась на сегодняшний день от террора не потому что, что разочаровалась в нём как в методе, а потому что нет человека, способного его организовать.

— Товарищ Азеф хочет выступить с таким заявлением на партийном суде? — сказал Бурцев.

— Помилуйте, Владимир Львович, — сказал Неймайер. — Зачем метать бисер перед свиньями? Это не те люди, которые способны оценить красоту игры. Я совершенно убежден, если в России всё же произойдёт революция, их разотрёт в порошок стихия новой жизни. Они не смогли найти меня за эти четыре года, потому что и не могут, и не хотят, и не знают, что делать, если всё же я обнаружусь. Как сейчас, после этой нелепой случайности на курорте в Нейнаре, ЦК направил на встречу вас с примерно следующей директивой: «Послушаем подонка, а там решим». В крайнем случае, я на самом деле уеду в Америку, где меня уж точно никто не найдёт.

— Тогда в чём смысл нашей встречи? — сказал Бурцев.

— Вы начали эту историю с разоблачением Азефа, — сказал Неймайер. — Вам и ставить финальную точку. Кроме того, я хочу, чтобы вы знали из первых уст. У меня было всё готово для убийства царя, я нутром чувствовал, что Герасимов как представитель очень влиятельной группировки при дворе, совсем не против этого акта. Сегодня каждый дворник в России уверен, стране нужны перемены, что уж говорить о правящем классе. Получилась интереснейшая комбинация: убеждённый революционер Бурцев, борясь за чистоту партийных рядов, спас от краха самую закостенелую монархию Европы. Трагифарс истории, не находите?

— Вера Фигнер, когда начинался партийный суд надо мной, — помедлив, сказал Бурцев, — который закончился разоблачением провокатора Азефа, походя бросила: «Если вы не сможете оправдаться, товарищ Бурцев, вы обязаны застрелиться». Я не буду стреляться после ваших слов, господин Неймайер.

— Живите долго и счастливо, Владимир Львович, — Неймайер поднялся из-за стола. — Жизнь интереснее любой революции. Разрешите откланяться, меня ждёт моя любезная Муши.

х х х х х

ЦК партии социалистов-революционеров после подробного доклада Бурцева так и не принял окончательного решения касательно судьбы Александра Неймайера. Предусмотрительный Неймайер, впрочем, покинул квартиру на Люйтпольдштрассе и переехал в дальний пригород Берлина. Боевики Савинкова покричали в парижских кафе о вендетте, но никаких действий не предприняли.

Владимир Львович Бурцев прожил долгую жизнь, умер в 1942 году в возрасте семидесяти девяти лет. В 1914 году вернулся в Россию, поддержал русское правительство в войне с Германией, после Октябрьской революции стал резким критиком большевиков, был арестован ЧК и выслан во Францию. Последние годы испытывал сильную нужду, похоронен на русском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.

Купец Александр Неймайер после начала Первой Мировой войны полностью разорился, поскольку все его деньги были вложены в русские ценные бумаги. Не растерялся, организовал корсетную мастерскую, где мадам Неймайер порхала первой модисткой, в 1915 году был арестован как русский шпион и провёл два года в берлинской тюрьме Моабит. Освободившись, голодал, также как и все жители проигравшей войну Германии, и умер от обострения болезни почек 24 апреля 1918 года. Верная Муши похоронила Азефа по второму разряду, на Вильмерсдорфском кладбище. Надписи на могиле нет никакой, только номер места: 446. В письме младшей сестре она объяснила: «В Берлине сейчас живёт много русских, не хочу указывать имя мужа во избежание неприятностей».

В Берлине и сейчас бывает много русских, поэтому могила по-прежнему остается безымянной, полуистлевшей краской лишь проступает номер: 446. Чья-то надёжная рука бережно хранит от людских глаз прах величайшего провокатора всех времен и народов.