Грех жаловаться. Книга притч с извлечениями из хроник

– Бешеная собака! Злобесный умышлитель! Паче кала смердяй!.. В воду его!

Топили народ в пруду без счета-количества, рыбы жирели от обильной пищи, отменно вкусные и к царскому столу пригодные, а царь ел – нахваливал, бояре ели – давились.

Сегодня ты ешь, завтра – тебя.

А когда перебирали людишек по-простому, без затей, на Поганой луже, – из пищалей отделывали или ручным усечением, – обижался по-детски, будто обносили его подарком, гневался на слуг за скудное кровопролитие: "Всё самому приходится, всё самому...", но изжаривали на сковороде бояр-переметчиков, заживо и целиком – тишел, мягчел, одаривал щедротами кого ни попадя.

Горох Капустин сын Редькин всё перенес и выжил на удивление многим.

Беду проносило мимо, ядром возле уха.

Пугало – не убивало.

Дураком прикидывался в меру, пузырем трещал – трук да бздрук, но привыкли к его пердятине, как к звону кружек за столом, к стону мучеников на дыбе, и удовольствия от этого не получали.

Заелись, сволочи!

Остарел. Обабился. Наел подбородки. Провис пузом. Мешками под глазами набряк. Посекся морщинами. Замызганным подолом мёл по полу.

Неряха-растеряха.

Чашу поднесли с умыслом, от батюшки-царя – известного отравителя: царю как откажешь?

Трещал без пузыря с того зелья, трещал и подпрыгивал, подпрыгивал и снова трещал, как изнутри разрывало, а эти верещали вокруг до одури, сам царь скакал в маске-харе, задирая голенастые ноги, за царем заскакали и другие.

Старый, знатный, в битвах посеченный воевода не пожелал с хамьем в маске плясать, с гневом отшвырнул прочь: плеснули в лицо жирными щами с огня, ножом полоснули поперек горла. А кто полоснул – неясно: все в харях.

Кровь исходила на капустные ошметки.

Шут кишкою трещал.

Трещал и плакал от обиды старый пуганый шут в бабьем заношенном сарафане, Капсирка тузил Матросилку, Лгало задирал Подлыгалу, карла Страхулет блевал от ужаса на боярские сапоги, а бояре пинались в ответ яростно и неприметно.

Скакали вокруг упыри-перевертыши – рогатые, пучеглазые, оскаленные, с вывернутыми носами-губами: волчьи глаза проблескивали в щелочках харь, как нож в худых ножнах.

Встали. Запыхались. Посбрасывали маски наземь.

Хари харями…

Ослабел кишкой с той поры, по нужде и без нужды испражнялся в сарафан, и прозвище ему пошло по хоромам – Воняло.

– Поезжай-ка ты прочь, – повелел царь. – Уж больно вонлив.

Грамоту выдал на дорогу...

6

Горох Капустин сын Редькин по прозвищу Воняло вышел поутру из избы и встал на крыльце для обозрения окрестностей.

Обступала его Талица, глазастая окнами. Шумели вокруг леса, нерв остужая. Выжурчивала под бугром речка, ковром выстилаясь.

Принимай и владей.

Народа на улице не было, в дурь с утра ударились по привычке, только малоумный старик Бывалыч сидел на чурбаке и рыбу удил из колодца, обстоятельно и всерьез.

Наживлял червяка, поплевывал на него для верности, закидывал аккуратно и каменел в терпении.

Клевало у него не часто, леску утягивало до дна, но ловились одни лягушки, мшистые и пучеглазые, которых укладывал на припеке.

Все по деревне дурака валяли, один он делом занимался, лягушек сушил на зиму.

Еда не еда, а запас нужен.

– Эти, – проговаривал под нос. – Дурни. Придут – напросятся.

Горох Капустин сын Редькин шагал к нему босолапый и враспояску, ступни зарывая в прогретый песок, осматривал на ходу хмуро и подозрительно. Батюшка-царь брал по молодости на постель, в первом цвете возраста, и спал потом долго, натешившись, а шевелиться под боком не велел до света дня.

С того и привык вставать поздно.

С того и бывал по утрам хмур и раздражителен.

– Клюет? – спросил зло, как задирался.

– Клюнет, – ответил малоумный и головы не повернул. – Садись давай. Корма запасай.

Охнуло и зевнуло поверху, зевнуло и снова охнуло, как пластом обвалилось. Весной. В овраге. Подмытое снеговыми водами.

Торчала голова из избы, возле трубы, над трепаной крышей – лохматая, в перьях-соломе, зевала оглушительно с оханьем-подвыванием.

Глаза синие. Нос мятый. Уши – варежки.

Прозевалась всласть, пощурилась на солнце, сказала густо:

– Авдотька, ставь на стол обедать.

А из избы нудным зудением:

– Какой обедать? Не ужинали еще.

– Ставь ужинать.

– А чего ужинать? – зазудело. – Что принес, то и ужинать. Спать ложись лучше.

– Ты кто? – спросил шут.

– Кирюшка, – сказала голова. – Силач силачом. Сплю много, а ем мало. С чего так?

Воняло поглядел на него, примериваясь:

– Крышу ты провертел?

– Я, – сознался. – От двери до лавки. Чтобы не нагибаться: пройти и лечь.

– Вылазь, – приказал.

Голова проплыла до двери, убралась назад, избенка сотряслась заметно, и выполз наружу человек размеров устрашающих.

За ним выскочила его жена, злючая и крикучая – змея Авдотька.

По пуп мужу.

– Беру, – сказал Воняло. – Со мной ходить станешь.

– А чего делать?

– Чего скажу, то и делать.

– Некогда ему, – заверещала Авдотька. – У нас капуста неквашена. Репа непарена. Грибы несолены. Огороды невскопаны. Сны невысмотрены.

– Дай ей тычка, – велел.

Забоялся:

– А можно?..

– Можно.

– А чего мне за это?

– Тебе за это ничего.

Дал ей тычка, и Авдотька улетела за бугор.

– А мне ничего? – с сомнением.

– Тебе ничего.

Понравилось.

– Тогда ладно.

Дал тычка старику Бывалычу.

Это Воняле не понравилось:

– Давать будешь, когда скажу.

И пошел по деревне.

А Кирюшка следом.

У моста, где запруда с омутом, крик звенел с хохотом, брызги, буруны до неба. Два баловника, ахинейщики-чепушинники, оседлали усатого сома и гоняли на нем по омуту – только стон стоял.

– Эге-ге! – орали. – Сомина! Чертов конь!! Укротим – пахать на нём станем! Эка выгоды будет! Эка выгоды!..

Подлетели, развернулись, лихо осадили у берега: соминые усы – вожжами – намотаны на кулак.

– Здравствовать тебе, ваша вельможность! Поклон тебе бьем! Сегодня мы – два дурака втроем. Ждан, Неждан да Пузиков Иван.

Сом извернулся, шмяк-шмяк хвостом по уху и на дно ушел, а они вынырнули, отфыркнулись, завопили в голос:

– Эй! Где Пузиков? Где Ваня, друг наш?

– Не было Вани, – сказал Кирюшка. – Я бы углядел.

– Как так не было?! А имя на что? Есть имя, и человек должен быть. Может, ты Пузиков?

– Не, – сказал силач. – Я Кирюшка. Может, сом – Пузиков?

Задумались.

– Не, – повздыхали грустно. – Утонул наш Пузиков. Утонул Ваня, а имя осталось. Будь ты теперь Пузиков, барин. Не пропадать добру.

Горох Капустин сын Редькин набычился на них, сглатывая раздражения комок, жестко пощурился.

– Беру, – сказал. – Будете при мне.

– Чего делать надо?

– Чего делали, то и делайте.

– А нам за это чего?

– Вам за это корма.

Набежала из-за бугра змея Авдотька и с кулаками на Кирюшку:

– Чтоб тебе выщипало! Язва тебе в брюхо! Уведи тебя татар!..

– Экая ты блекотала, – сказал Кирюшка. – Дать ей тычка?

– Дай.

– А мне за это корма?

– И тебе корма.