Встреча [= Свидание]

Ален Роб-Грийе

Встреча

ALAIN ROBBE-GRILLET

RENDEZ-VOUS

Paris

1981

Глава первая

Я на месте точно в назначенное время: на часах — пол седьмого. Уже почти совсем темно. Ангар не заперт. Вхожу, надавив на дверь, — замка больше нет.

Внутри все тихо. Если как следует прислушаться, чуткое ухо уловит где-то поблизости четкий и размеренный звук: капли воды падают из плохо завинченного крана в таз, либо в тазик, либо просто в лужу на полу.

В слабом свете, проникающем сквозь широкие окна с мутными, кое-где разбитыми стеклами, я с трудом различаю окружающие меня, наверное, уже бесполезные предметы, наваленные повсюду в страшном беспорядке. Старые бракованные машины, металлические остовы и разные железки, равномерно покрытые черноватым тусклым налетом пыли и ржавчины.

Глаза понемногу привыкают к полумраку, и я наконец замечаю, что передо мной — человек. Засунув руки в карманы плаща, он неподвижно стоит и смотрит на меня, не говоря ни слова, не выказывая ни малейшего желания со мной поздороваться. На нем темные очки, и у меня вдруг возникает мысль, что он, видимо, слепой.

Высокий, худой, судя по всему молодой, он непринужденно опирается плечом на груду разнокалиберных ящиков. Лица почти не видно, из-за того что между поднятым воротником макинтоша и полями шляпы, надвинутой на лоб, еще и очки. Все облачение невероятно напоминает старый гангстерский фильм тридцатых годов.

Теперь я сам застываю в пяти-шести шагах от этого человека, который по-прежнему неподвижен, как бронзовая статуя, и четко (правда, тихим голосом) произношу условный пароль: «Господин Жан, если не ошибаюсь? Меня зовут Борис. Я по объявлению».

И опять в тишине — размеренный звук капель. Этот слепой еще и глухонемой?

Через несколько минут наконец слышится ответ: «Не Жан, а Джинн. Я американка».

Мое удивление столь велико, что мне трудно его скрыть. Это действительно голос молодой женщины, напевный, жаркий и низкий, отчего становится чувственно-проникновенным. Она, между тем, не против обращения «господин», которое, стало быть, ее устраивает.

У нее на губах — тень улыбки. Она спрашивает: «Вам непривычно работать под началом у девушки?»

В ее фразе — вызов. Но я тут же решаю подхватить игру. «Нет, месье, — говорю ей, — напротив». В любом случае у меня нет выбора.

Джинн больше не расположена разговаривать. Она внимательно без всякого снисхождения рассматривает меня. Возможно, она выносит суровый приговор моим способностям. Я опасаюсь ее осуждения, которое оглашается после осмотра: «Вы вполне красивый юноша, — произносит она, — но слишком высокий для француза».

Мне смешно. Полагаю, юная иностранка во Франции недавно, и в голове у нее — готовые стереотипы. Вместо оправдания заявляю: «Я — француз». — «Дело не в этом», — резко замечает она, помолчав.

Она говорит по-французски с легким очаровательным акцентом. Ее звучный голос и внешность андрогина напоминают мне актрису Джейн Франк. Мне нравится Джейн Франк. Я хожу на все ее фильмы. Увы, как говорит «господин» Джинн, дело не в этом.

Еще некоторое время мы продолжаем изучать друг друга. Смеркается. Пытаясь скрыть смущение, спрашиваю: «Так в чем же дело?»

Джинн, очевидно, впервые расслабляется, и на ее губах появляется прелестная улыбка Джейн. «Вам нужно будет остаться незамеченным в толпе».

У меня большое же лешие ответить ей улыбкой, добавив еще и комплимент. Не осмеливаюсь: она — начальник. Удовлетворяюсь самозащитой: «Я — не верзила». На самом деле во мне метр восемьдесят, да и она не маленькая.

Она просит меня подойти. Делаю пять шагов по направлению к ней. Вблизи ее лицо необычно бледно, неподвижно, как у восковой куклы. Даже страшно подходить ближе. Не свожу глаз с ее рта.

«Еще», — говорит она. На этот раз сомнений нет — она не двигает губами, когда разговаривает. Делаю еще один шаг и кладу ей руку на грудь.

Не женщина и не мужчина. Передо мной — пластмассовый манекен из витрины модного магазина. В темноте я обознался. Красивая улыбка Джейн Франк — плод моего собственного воображения.

«Дотроньтесь еще, если вам так уж нравится», — иронично звучит завораживающий голос «господина» Джинн, подчеркивая нелепость моего положения. Откуда этот голос? Звук раздается, по-видимому, не из самого манекена, а из динамика, спрятанного где-то поблизости.

Итак, за мной наблюдает некий невидимка. Очень неприятно. Ощущение неловкости, нависшей опасности и собственной вины. Вполне возможно, что девушка, разговаривающая со мной, находится за много километров отсюда и разглядывает меня, как насекомое в лупу, на экране монитора. Уверен, она смеется надо мной.

«В конце центрального прохода — лестница, — слышится голос. — Вам надо подняться на третий этаж. Дальше ступенек нет». С облегчением покидаю безжизненную куклу и радостно следую инструкциям.

Дойдя до второго этажа, вижу, что лестница там кончается. Этаж, который во Франции называют вторым, в Америке считается третьим. Моя версия подтверждается — Джинн живет не во Франции.

Теперь я — на каком-то просторном чердаке, очень похожем на нижний этаж: те же мутные стекла, те же проходы между грудами разнообразных предметов. Становится чуть-чуть светлее.

Смотрю налево, потом направо в поисках следов человеческого присутствия среди картонного, деревянного и железного хлама.

Неожиданно у меня возникает тревожное ощущение, что сцена повторяется, как в зеркале: передо мной в пяти-шести шагах стоит та же неподвижная фигура в плаще с поднятым воротником, в черных очках и фетровой шляпе, сдвинутой набок, — другой манекен в той же позе, точная копия первого.

Теперь я решительно подхожу, протягиваю руку. Слава богу, вовремя останавливаюсь: непонятный предмет улыбается, на сей раз сомнений быть не может, я же не сумасшедший. Этот якобы восковой манекен — настоящая женщина.

Она вынимает левую руку из кармана и замедленным движением поднимает ее, чтобы отвести мою руку, застывшую от удивления.

«Не трогай — взорвется!» — произносит она. Голос тот же, столь же притягательный и чувственный, с тем же бостонским акцентом, только теперь она с безмятежной наглостью обращается ко мне на «ты».

«Извини, — говорю, — я болван». Она сразу вновь переходит на суровый безапелляционный тон: «На будущее, ты обязан всегда говорить мне „вы“».

«О’кей», — отвечаю я, сохраняя видимость хорошего настроения. Но этот спектакль начинает меня раздражать. Джинн наверняка делает все нарочно, потому что после минутного размышления она добавляет: «И не говори о’кей — звучит вульгарно, особенно, по-французски».

Тороплюсь скорее завершить неприятную встречу — после такого приема надеяться не на что. Но в то же время эта наглая девица действует на меня завораживающе. «Благодарю за уроки французского», — говорю я ей.

Словно угадав мои мысли, она заявляет: «Теперь ты не можешь от меня уйти. Слишком поздно, выход перекрыт. Познакомься, это Лаура, она вооружена».

Поворачиваюсь к лестнице. На верхней ступеньке, засунув руки в карманы плаща, стоит другая девица в точно таком же одеянии, черных очках и мягкой шляпе.

Согнутый правый локоть и оттопыренный карман свидетельствуют о реальности угрозы: под тканью — крупнокалиберный револьвер, направленный на меня юной особой. А может, она притворяется.

«Хелло, Лаура. Как поживаете?» — я выдерживаю стиль классического триллера, который мне удается лучше всего. «Как поживаете», — раздается в ответ утвердительное предложение, обязательное по правилам английского этикета. В этой организации у нее нет никакого ранга, раз она со мной на «вы».

У меня возникает бредовая мысль: а что, если Лаура — безжизненный манекен с нижнего этажа, поднявшийся по ступенькам вслед за мной и очутившийся рядом.

По правде говоря, девицы теперь не те, что раньше. Сейчас они, как мальчишки, играют в гангстеров. Налетают рэкетирами. Занимаются ограблениями и карате. Насилуют беззащитных подростков. Носят брюки. Жизнь становится невыносимой.

Скорее всего, Джинн полагает, что необходимо все объяснить, и поэтому начинает пространную речь: «Надеюсь, ты не в обиде на наши методы. Мы вынуждены работать следующим образом: быть бдительными с потенциальными врагами, следить за тем, чтобы новые друзья хранили верность, действовать, соблюдая все меры предосторожности, как ты мог заметить».

Помолчав, она продолжает: «Наши действия должны оставаться в тайне. Они сопряжены с большим риском для нас. Ты нам поможешь. Мы снабдим тебя точными инструкциями. Однако мы остерегаемся (по крайней мере, вначале) открывать тебе особенности твоей миссии и главную цель нашего предприятия. В целях не только безопасности, но и эффективности результатов».

Спрашиваю, что будет, если я откажусь. Она фактически не оставляет никакой альтернативы: «Тебе нужны деньги. Мы платим. Значит, не обсуждай. Задавать вопросы и комментировать бесполезно. Ты выполнишь все, что мы попросим, и дело с концом».

Мне нравится свобода. Мне нравится отвечать за свои поступки. Мне нравится понимать, что я делаю. И тем не менее я иду на эту странную сделку.

Мной движет не страх перед воображаемым револьвером и не острая потребность в деньгах. Когда ты молод, существует много других способов заработать на жизнь. Тогда зачем? Из любопытства? Или по более важной причине?

Во всяком случае, если я свободен, то имею право делать все, что хочу, даже вопреки голосу разума.

«Ты задумался о чем-то, что-то скрываешь», — говорит Джинн. «Да». — «И о чем же?» — «Это не имеет отношения к работе».

Тогда Джинн снимает черные очки — за ними восхитительные светлые глаза. Наконец она дарит мне прелестную улыбку, на которую я надеялся с самого начала. Отбросив начальственное «ты», она шепчет нежным жарким голосом: «А сейчас скажите, о чем вы думаете?» Я заявляю: «Борьба полов — двигатель прогресса».

Глава вторая

Снова я в одиночестве быстро шагаю по улицам, ярко освещенным фонарями и витринами магазинов; я ощущаю в себе резкую смену настроения: ранее неведомое ликование кружит в танце мое тело, вносит сумятицу в мои мысли, расцвечивает все окружающие меня вещи. Это уже не утреннее неясное и бездушное легкомыслие, а нечто похожее на счастье, даже воодушевление, причем без явных на то причин.

Без явных причин? А почему бы честно не признаться? Моя встреча с Джинн и есть, разумеется, причина внезапного поразительного превращения — каждое мгновение кстати и некстати я думаю о ней. Ее образ, силуэт, лицо, жесты, манера двигаться, наконец, ее улыбка слишком крепко засели у меня в голове, мое поручение наверняка не требует столь пристального внимания к работодателю.

Я весело и по-доброму смотрю на лавчонки (довольно убогие в этом районе), прохожих, собак (которых я терпеть не могу). Хочется петь, куда-то бежать. На всех лицах я вижу радость. Обычно люди глупы и мрачны. Сегодня всех вокруг словно коснулась неизъяснимая благодать.

Новая работа в чем-то приятна: в ней чувствуется дух приключений. И даже больше — любовных приключений. Меня всегда влекло к романтике и фантазиям — что верно, то верно. Итак, здесь нужно быть очень осторожным. Слишком живое воображение может повлечь за собой ошибочные оценки и, более того, серьезные промахи.

Внезапно из глубины памяти всплывает забытая подробность: мне надо остаться незамеченным. Джинн не просто сказала, а несколько раз настойчиво повторила задание. А я делаю все наоборот: всем наверняка бросилось в глаза мое радостное возбуждение. Оно сразу же резко падает.

Захожу в кафе и заказываю эспрессо без молока. Французы пьют кофе только по-итальянски, французский — недостаточно крепкий. Но самый дрянной, на их вкус, — американский. Почему, интересно, я думаю об Америке? Опять из-за Джинн! Это начинает действовать мне на нервы.

Вот ведь парадокс: чтобы не привлекать к себе внимания, во Франции нужно заказывать итальянский эспрессо. А существуют ли «французы» или «американцы»? Французы обычно такие. Французы едят это, а не то. Французы так-то одеваются, у них такая-то походка. Что касается еды, может, оно так и есть, только с каждым годом все меньше. Над стойкой я читаю меню, прикрепленное к стене: хот-дог, пицца, гамбургеры, шаурма.

Официант приносит чашечку совершенно черной жидкости с лежащими на блюдечке двумя кусочками сахара в белой обертке и ставит ее передо мной. Потом он уходит, захватив по дороге грязный стакан, оставшийся на соседнем столике.

Наконец обнаруживаю, что в бистро я не один, хотя, когда я вошел, было пусто. Рядом со мной — девушка в красном пиджаке, явно студентка, погруженная в чтение толстой книги по медицине. Пока я ее разглядываю, она, видимо, почувствовав мой взгляд, устремляет свой взор на меня. Критически думаю о себе: ну, вот, засыпался, меня заметили! Студентка молча долго меня рассматривает, как неживого. Потом опускает голову, уткнувшись в книгу.

Однако чуть позже она снова принимается меня изучать и на сей раз произносит нейтральным тоном, с какой-то спокойной уверенностью: «Пять минут восьмого. Опоздаете». Даже на часы не взглянула. Машинально смотрю на свои. Действительно, пять минут восьмого. А у меня встреча в четверть восьмого на Северном вокзале.

Таким образом, девушка — шпионка на моем пути, подосланная Джинн, чтобы следить, насколько я серьезен в деле. «Вы работаете вместе с нами?» — спрашиваю я, немного подумав. Поскольку она по-прежнему молчит, я задаю еще вопросы: «Как вам удалось столько узнать обо мне? Вы знаете, кто я, куда иду, что мне надо делать и когда. Значит, вы — подруга Джинн?»

Она внимательно, бесстрастно и, вероятно, сурово осматривает меня и в конце концов заявляет: «Слишком много говорите». И опять склоняется над своей книгой. Через по л мину ты, не отрываясь от чтения, она медленно, будто про себя произносит несколько слов, словно расшифровывает какой-то сложный отрывок из текста: «Улица, которая вам нужна, — третья справа, если идти по проспекту».

Действительно, мой ангел-хранитель прав: если буду болтать, то опоздаю. «Благодарю вас», — говорю я, обозначая свою независимость чересчур выспренним прощанием. Встаю, иду к стойке, плачу за кофе и толкаю стеклянную дверь.

Очутившись на улице, оглядываюсь на просторный ярко освещенный зал, где нет никого, кроме девушки в красном пиджаке. Она больше не читает. Захлопнув толстый том, лежащий на столе, она теперь следит за мной без всякого стеснения, спокойно и уверенно.

Несмотря на желание сделать все наоборот, чтобы обозначить свободу действий, я иду дальше в нужном направлении вдоль по проспекту в толпе мужчин и женщин, возвращающихся с работы. Они уже не выглядят беззаботными и симпатичными. С этого момента я убежден, что все за мной наблюдают. У третьего перекрестка сворачиваю направо — на темную пустынную улочку.

Скромная, незаметная улица, где нет никаких машин — ни снующих, ни припаркованных, — ровно освещенная лишь желтым мерцающим светом старых фонарей, казалось, покинутая обитателями, резко контрастирует с большим проспектом, с которого я свернул. Домики низенькие (максимум двухэтажные), бедные, с темными окнами. Здесь особенно много складов и мастерских. Неровная, вымощенная по старинке дорога в ужасном состоянии, в выбоинах — грязные лужи.

Я колеблюсь, прежде чем пойти дальше по узкому длинному переулку, очень похожему на тупик: несмотря на полумрак различаю в глубине глухую стену, преграждающую путь. На первом доме все-таки висит табличка с названием настоящей улицы, то есть имеющей начало и конец: «улица Верцингеторига Третьего». Я и не подозревал о существовании даже второго по счету Верцингеторига, не говоря уж о третьем.

Если подумать, может быть, есть проход с какого-либо края стены — правого или левого. Но удивительно, что совершенно нет машин. А правильно ли я иду? У меня была мысль пройти по соседней, знакомой мне улице. Уверен, что добираться до вокзала по ней ничуть не дольше, чем здесь. Это медичка вмешалась и попутала меня с якобы короткой дорогой.

Надо поторапливаться. Теперь мне осталось меньше пяти минут до встречи на Северном вокзале. Этот богом забытый переулок поможет существенно выиграть время. Во всяком случае, по нему продвигаешься быстрее: никаких машин, пешеходов и перекрестков нет.

Уж коль скоро я пошел на такой риск (увы, не по здравому размышлению), не остается ничего другого, как шагать возможно шире, стараясь наступать на проходимые участки мостовой без тротуара. Я почти бегу, лечу как во сне.

В данный момент мне неизвестен точный смысл моего задания: я только знаю, что оно состоит в том, чтобы отыскать некоего пассажира (у меня в памяти — его точное описание), прибывающего в Париж из Амстердама поездом в девятнадцать часов двенадцать минут. Затем незаметно следовать за ним до гостиницы. Пока все. Вскоре надеюсь узнать больше.

Я еще не достиг середины нескончаемой улицы, как вдруг в десяти метрах передо мной появился ребенок. Он выскочил из дома с правой стороны — того, что повыше остальных, — и со всех ног бросился через дорогу.

Он несется сломя голову, спотыкается о выступающий булыжник и, не успев вскрикнуть, летит в лужу черноватой грязи. Не шевелясь, он лежит на животе, вытянув перед собой руки.

Несколько прыжков — и я стою рядом с застывшим тельцем. Осторожно его переворачиваю. Это мальчик лет десяти, весьма странно одетый, словно подросток из прошлого века: брюки подхвачены под коленями какими-то завязками, просторная, довольно короткая рубаха подпоясана толстым кожаным поясом.

Его глаза широко распахнуты, но зрачки неподвижны. Рот приоткрыт, губы слегка дрожат. Шея и конечности — вялые и безжизненные, все тело — как у тряпичной куклы.

К счастью, он упал не в грязь, а прямо на край выбоины с грязной водой. Вблизи жижа кажется вязкой и не черной, а красно-коричневой. Внезапно меня охватывает необъяснимая тревога. От чего? Пугает цвет этой непонятной жидкости? Или что-то еще?

Смотрю на часы. Девять минут восьмого. Сейчас уже невозможно попасть на вокзал к прибытию поезда из Амстердама. Итак, приключение, начавшееся сегодня утром, кончилось. Но я ведь не могу оставить раненого ребенка даже ради любви к Джинн. Ну и ладно! В любом случае поезд я пропустил.

Справа от меня — настежь распахнутая дверь. Наверняка мальчик из этого дома. Однако внутри нигде не заметно ни огонька: ни в подъезде, ни на этажах. Беру на руки тело мальчика. Он непомерно худой, легкий как перышко.

В неясном свете ближайшего фонаря мне лучше видно его лицо: никаких явных увечий, он спокоен и красив, но невероятно бледен. Видимо, стукнулся затылком о камень и оглушен ударом. Но ведь он упал вниз лицом руками вперед. Значит, головой земли не коснулся.

Переступаю порог дома с моей хрупкой ношей на руках. Осторожно продвигаюсь по длинному коридору, идущему перпендикулярно улице. Вокруг темно и тихо.

Не наткнувшись ни на какой другой выход — внутреннюю дверь или боковой коридор, — упираюсь в деревянную лестницу. Мне чудится слабый свет на втором этаже. Поднимаюсь медленно, потому что боюсь споткнуться или задеть какое-нибудь невидимое препятствие ногами или головой мальчонки, до сих пор не пришедшего в себя.

На площадку второго этажа выходят две двери. Одна заперта, другая приоткрыта. Оттуда брезжит мутное сияние. Толкаю дверь коленом и вхожу в просторную комнату с двумя окнами на улицу.

Освещения здесь никакого. Только лучи фонарей, проникающие снаружи, поскольку нет штор, но этого все же достаточно, чтобы я смог различить очертания предметов: стола светлого дерева, трех-четырех разрозненных стульев с более или менее продавленными сиденьями, широкой железной кровати и огромного количества чемоданов всяческих форм и размеров.

На кровати — тюфяк, но ни простыни, ни одеяла нет. Чрезвычайно осторожно опускаю ребенка на грубое ложе. Он по-прежнему без сознания, без малейшего признака жизни, если не считать еле слышного дыхания. Пульс едва различим. Но все еще распахнутые большие глаза блестят в темноте.

Ищу взглядом кнопку, выключатель или какой-либо источник света. Ничего подобного не обнаруживаю. Замечаю, что в комнате нет ни одной лампы — ни плафона, ни абажура, ни просто электрической лампочки.

Я опять на лестничной площадке, зову кого-нибудь — сначала вполголоса, потом громче. До моего слуха в ответ не доносится ни единого звука. Весь дом целиком погружен в полную тишину и как будто заброшен. Что делать — не знаю. Да и сам я заброшен куда-то вне времени.

Внезапно осенившая мысль возвращает меня к окнам комнаты: куда мчался ребенок? Он перебегал улицу по прямой — с одной стороны на другую. Тогда, может быть, он живет напротив.

Но там домов нет, только длинная кирпичная стена, а в ней никаких видимых проемов. Чуть левее — кривая изгородь. Вновь выхожу на лестничную площадку и кричу — все так же безрезультатно. Слышу стук собственного сердца. На сей раз меня охватывает ощущение, что время окончательно остановилось.

Негромкий треск, раздавшийся в комнате, напоминает мне о моем больном. Не дойдя двух шагов до кровати, я в изумлении инстинктивно отшатываюсь: мальчик лежит точно в такой же позе, как и несколько минут назад, но теперь на груди у него — огромное распятие, закрывающее его от плеч до пояса: крест из темного дерева с серебряным Иисусом.

Оглядываюсь по сторонам. Никого, кроме лежащего мальчика. Сначала думаю, что, вероятно, он сам и устроил этот мрачный спектакль: притворяется, что в обмороке, а когда я отворачиваюсь — встает. Наклоняюсь к нему совсем близко: черты лица неподвижны, как у восковой куклы, и цвет кожи такой же бледный. Словно мраморное надгробие.

В это мгновение я поднимаю голову и убеждаюсь в присутствии второго ребенка: маленькая девочка лет семи-восьми неподвижно стоит в дверях на пороге комнаты. Она пристально смотрит на меня.

Откуда она взялась? Как попала сюда? Она подошла абсолютно бесшумно. Тем не менее в сумраке я четко различаю белое старомодное платьице с облегающим корсажем и широкой пышной, хотя и из плотной ткани, юбкой в сборку, доходящей ей до щиколоток.

«Здравствуй, — говорю я, — твоя мама дома?»

Девочка продолжает молча на меня смотреть. Сцена настолько нереальная, призрачная и ошеломляющая, что в этом окутанном очарованием пространстве, при странном голубоватом свете, звук собственного голоса кажется мне самому удивительно фальшивым и невероятным.

Поскольку мне остается лишь отважиться сказать еще несколько слов, я через силу произношу пошлую фразу:

«Твой братик упал».