Солдат императора

– Ничего вы не понимаете, товарищи! Конина – не более чем жратва, которой можно утолить голод, если припрет. А вообще – дерьмо.

– Не скажи. Ты готовить вообще не умеешь, потому что дурень, гы-гы-гы!

– Пошел ты! Сам дурень!

– Ага, а готовить все равно не умеешь! Скажи, что не так? А? Что примолк? Скушал хренка? Если конину нарезать тонкими ломтиками, и как следует посолить, а потом завялить… м-м-м-м-м… для пива лучшая закуска! Ну может быть не лучшая, но вкусно очень!

– Конина и жаренная ничего.

– Все верно, в конине самое главное, правильно нарезать. Тоненько – тоненько!

Конь – вот он! Здоровый, жилистый, одни мускулы. Оттого и жесткий очень. Нам ведь когда коня жрать приходится? Правильно! Когда в осаде или на походе голодуха припрет, а в таком случае, какой конь есть, такого и жрешь. Жеребенка не больно-то раздобудешь, где его взять? У него мясо нежнее должно быть. Во-о-о-от, так что дашь дорогому товарищу алебардой промеж ушей и поминай как звали. Потом главное – правильно приготовить. Тонко нарезать и отбить, как следует. И под пиво отменно идет!

– Ну ты, на хер, сказанул! Ты себя слышишь вообще? Ты когда видел, чтоб люди в осаде так развлекались: «конина под пиво, не изволите ли?» Твою мать, слушать гадко!

Прошлый-то раз помнишь, крыс жрали сырыми, только поймай! За счастье было! Лишь бы ноги не протянуть. И ты жрал, гурман, твою мать!

– Не занудствуй. Я про сам подходец говорю. Любая хавка, она подходец любит. Если подходец есть, то и конина в руках знающего человека заиграет.

– Ну может быть.

– Не спорьте, братцы, – это я подал голос, решив блеснуть, – у нас, благослови Бог нашу землю, конина не принятая обычно еда, вот и все. А есть на востоке и на юге народы, которые в седлах живут. Кочуют с места на место. Так что вся жизнь на коне проходит…

– Это вроде как гребаные цыгане? Ненавижу цыган.

– Вроде того. Так вот, у них кроме конины вообще иногда бывает в рот положить нечего…

– Бу-го-га-га, а бабы у них красивые, слышь, студент? Если красивые, так я б им всегда нашел, что в рот положить, гы-гы-гы, – все заржали, не хуже тех самых коней, которых так живо обсуждали. Сами обсуждаемые предметы мирно щипали травку и укоризненно нас разглядывали своими влажными, неподражаемо выразительными глазами, словно понимая, о чем мы ведем речь.

– Не знаю, про ихних баб подробностей, не знаю. Так что они научились здорово их готовить…

– Кого? Баб? Гы-гы-гы!

– Гы-гы-гы!

– Тише, твою мать! Не на прогулке, сучьи дети! – шикнул Курт, растянув, правда, физиономию в широченной улыбке. Ему было интересно и явно весело.

– Нет! Конину! Чтоб я сдох! Вы гоготать будете или слушать?! Короче, конину так можно сварганить, что и сырая будет просто блеск. Что эти номады делают?

– Кто, кто?

– Какой же ты тупой, все-таки! Ну, кочевники, которые вроде как цыгане! Короче, нарезают конину тонкими полосками, тут ты прав, – кивнул я первому ландскнехту, – и кладут под седло. Прям под потник, лошади на спину. Это с утра. Весь день лошадка скачет и человек, значит, жопой об седло бьется, знаете ведь, как это бывает! Лошадка потом исходит, а пот у неё соленый, куда солонее человечьего. А седло, которое весь день от жопяных скоков вверх-вниз ходит, мясо отбивает чуть не в бумажку. А от пота оно просаливается насквозь. Так лошадь сама конину и приготавливает. Сама собой.

– Во загнул!

– Не скажи. Ловко придумано, что б им пусто было! Вот люди, как припрет, до чего только не допрут своей думалкой. Обычно тупые, как овцы, а иногда такое вывернут, что только диву даешься.

– Неплохо бы попробовать… А точно, сейчас завалим в деревне лошадку, нарежем мяса, и всей роте выдадим. Пусть, значит, жопами поработают, гы-гы-гы!

– Ты откуда такое вызнал?

– А читать надо уметь. Не ленился в детстве, не то, что некоторые. И теперь почитаю за честь в умную книжку нос засунуть, – бессовестно соврал я. Всё это я услышал впервые пять дней назад от секретаря нашего предводителя, от Адама Райсснера, разумеется. Мы разговорились на привале, и он поведал много занятнейших диковин. Впрочем, кочевники моего родного мира в архаические времена имели схожие обычаи, хотя и не знали что такое лошади. Так что, я не сильно кривил душой.

– Пауль у нас голова! Что ты со своей башкой в солдатах забыл? Пошел бы в учителя… – и тут нас грубо прервали. Позади раздался бешеный перестук копыт. Прямо с холма во весь опор, низко пригнувшись к гривам, на нас летели дозорные. Резко осадив возле командира, они принялись что-то наперебой объяснять, размахивая руками в полнейшем возбуждении. Монсеньер Марк повернулся к своим, и отдал короткий приказ. Его мы хорошо расслышали: «Alarm!» – вполне прозрачно.

Мы, наконец, нарвались!

Никаких дополнительных вводных не требовалось. Все бросились распутывать седельные сумки и мешки, извлекая на свет божий латы, снимая с седел оружие. Господи, неужели началось?

Началось!

Не прошло и пяти минут, как вся наша рота уже стояла в полной готовности. Хвала Создателю, что «германская заклепка»[30] так здорово продумана. Даже одному, без помощи пажа, одеваться удобно и легко.

Сперва, горжет на шею – раз! А к нему уже пристегнуты руки – два! Потом кирасу лямками через горжет и на талии ремнем схватить – три! А к её подолу заранее пристегнуты набедренники – четыре! Ремни на налокотниках застегнуть и наручи на кнопку захлопнуть, а это дело двухсекундное – пять! Набедренники ремнями сзади застянуть – шесть! Шлем на голову – семь! Перевязь с мечем и кинжалом на бедра – восемь! Рукавицы (у кого они раздельные с наручами) на руки – девять! Пику, или что там вместо неё в лапы – десять. И все. Готов убивать!

Мы споро построились по отделениям, когда к нам подъехал ротмистр. Лицо его было злое и перекошенное.

– Парни! В деревне – засада! В рощице слева – спрятан секрет. Рыл под сорок. Сколько в деревне – неясно. Не меньше сотни. За деревней – конница. Два – три десятка! Дозорных наших не заметили, вроде бы. Сейчас мы им будем делать сюрприз. Значит так. Строимся. И бегом в лес. Коней там оставим. Вилли! Пять коневодов из молодых на тебе. Дойдем до конца рощи и шагом выходим, направление – деревня. Вперед шагов двести, смещаясь налево, пока не зайдем за уровень рощицы, где секрет. В это время конница обходит их стороной с тыла. Когда, они наваляться на секрет, я командую: налево, и все идем рвать гадов в засаде. Пока еще из деревни до нас добегут! А там – по обстановке. Всё ясно?! Тогда вперед!

– Погоди, Курт! – сказал кто-то из капралов, – у тебя бартель[31] не застегнут, пропадешь из-за дурости! Ротмистр пошарил железной клешней у шеи, пробормотал благодарность, и что-то поправил. После чего спешился, взял алебарду и встал на правом фланге нашего построения. Конница, между тем, колонной по два на рысях уходила в обход холма.

– Когда жабоедов почистим, примемся за село! Если хоть одна сука местная с ними – всех перебьем, а деревню пограбим! – воззвал господин ротмистр, после чего, воинственно потряс алебардой и скомандовал: Впере-е-е-е-е-д бего-о-о-о-о-м марш!

И мы побежали. За нами поспешно суетились коневоды, выделенные расторопным капралом Вилли. Как они пятеро управятся с сотней коней, я тогда не думал. Я вообще не думал. Я дико боялся.

Рота взошла на холм и остановилась. Впереди лежала деревня, такая мирная, и уютная.

– Внимание! – подал голос Курт, уже нисколько не скрываясь. – На поле марш! – лязгая латами, ландскнехты выбежали из под покрова оливковых деревьев и быстро построились. По команде равнять ряды капралы принялись сбивать линии древками алебард, в преддверии драки отдавая последние наставления и отпуская соленые шуточки.

Я поводил руками, проверяя очередной раз, нормально ли ходят наплечники, не заклинит ли их в самый решительный миг. Мои товарищи занимались приблизительно тем же самым, с небольшими поправками на другие детали снаряжения. Кто-то тревожился за набедренники, кому-то вдруг перестало нравиться крепление шлема к горжету.

Сто двенадцать солдат стояли плотным строем: впереди три ряда пикинеров со своими страшными длиннющими орудиями убийства, за ними – четыре ряда алебардистов, вооруженных разнообразно.

Больше всего было, конечно же, алебард, но встречались и глефы, и кузы, и редкие гутентаги. И двое несли двуручные мечи, в том числе ваш покорный слуга. Мое место было в четвертом ряду на левом флаге.

В случае чего мой неотразимый клинок должен был прикрыть угол строя – самое уязвимое его место. То есть, по замыслу начальства должен был, а что получится на самом деле, еще предстояло выяснить. Меня так трясло, что я рук не чувствовал. В настоящий момент, ценность моя военная стремительно приближалась к нулю. Тут чья-то тяжеленная лапа ударила меня по плечу, да так неожиданно, что едва не подпрыгнул.

– Не трясись так, – я обернулся и увидел обнадеживающий взгляд алебардиста Ральфа, с которым был немного знаком еще по памятному мне походу к Мюнхену. – Сейчас мы им всыплем! Если что – я рядом, помогу.

– Оружие к но-о-о-о-ге! – и сто двенадцать человек со смачным хрустом вонзили подтоки в землю возле правых стоп. – Оружие на пле-е-е-чо! – сто двенадцать древок и клинков разом рванулись вверх, чтобы потом с шумом и звоном упасть на облитые сталью плечи. – Вперед шаго-о-о-м марш!

Казалось, слитное движение, в которое пришла вся рота, дружный удар сотни башмаков в землю, выбили слабость из моего сердца и дрожь из рук. Я шел в свой первый бой, со мной шагали мои товарищи. Шагали как один, чтобы победить или умереть.

Когда я понял, что не один, когда я ощутил этот единый порыв, чёрт возьми, мне стало легче! Я словно забыл про себя, перестал думать о своем существе, слившись с многоруким телом моего отряда. Только теперь до меня дошел смысл бесконечных строевых упражнений, которые отучали мыслить самостоятельно и превращали тупейшую совместную маршировку в своего рода ритуал.

Тело работало самостоятельно без участия головы. Ноги сами отбивали такт, выполняли команды капралов, которые резко выкрикивали все, что приказывал ротмистр, руки придерживали длинный клинок меча на плече. Я даже перестал обращать внимания, какой жалкой горсткой смотрится в поле наша сотня.

Между тем, мы добрались до того невидимого рубежа, от которого и начиналась тактическая задумка наших командиров. В рощице слева, вдруг раздались вопли и лязг железа, иногда заглушаемые редкими выстрелами. В секрете сидели аркебузиры! Повезло же нам!

Если бы по строю отработали все сорок аркебузиров, или сколько их там пряталось, пришлось бы солоно. Стрелков-то у нас совсем не было! Но неожиданный удар конной роты спутал врагам все карты. Они не ждали атаки с тыла, и теперь, судя по доносившимся звукам, наши спасители занимались резней.

– Правое крыло вперед марш! – заорал ротмистр, разворачивая строй, и мы дружно ломанулись в коварную рощицу, горя справедливой местью. Особенно это касалось левофланговых, которые при другом раскладе поймали бы первые пули.

– Оружие к бою! Пики вперед! – и мы разом ворвались под тень деревьев. Работы для нас почти не осталось. Полусписсы полностью реализовали убийственный потенциал внезапного нападения с тыла. Стрелки не могли ничего противопоставить внезапному натиску шести десятков копий и клинков, которые внезапно обрушились на их спины и головы. Когда я, тесно сжав зуба и выкатив глаза, приготовился к смертоубийству, оказалось, что схватка выиграна.

Всю землю устилали изрубленные трупы. Справа вязали немногих пленных. В центре несколько отчаянных голов попытались пробиться из ловушки, в которую вдруг превратилось их укрытие, но что они могли сделать против пик тяжелой пехоты?! Время для меня замедлилось, и я с небывалой четкостью видел, как опускаются стальные граненые наконечники, вспарывая кожу, сукно, протыкая кольчуги, буквально вынимая жизнь из тел наших визави. Не успел я выдохнуть, как еще с десяток трупов разлеглись на земле рядом со своими товарищами.

Не ушел никто.

А события развивались своим чередом. Они буквально галопировали! Стоило посмотреть на поле перед деревней, как в моментальной вспышке озарения во всей незатейливой простоте открылись замыслы наших и вражеских командиров.

Из села спешно выбегали смуглые горбоносые люди и строились в боевой порядок. К ним спешили примкнуть несколько десятков конников, скакавших с обратной стороны деревни.

Видимо, французы попрятались за домами, поджидая наш беззаботный отряд. На всякий случай, в рощице посадили человек сорок аркебузиров, которые должны были подождать, пока мы их минуем, и начать палить в спины.

Далее, мы побежали бы под защиту стен, спасаясь от пуль, где нас по одному и взяли бы пехотинцы. Всех остальных на поле легко переловила бы конница, довершая разгром. Простенький план, но если бы не бдительность дозорных, мы бы точно попались, учитывая настроения, владевшие нами всего четверть часа назад. Господи, всего четверть часа, а кажется, что мы тут уже целую вечность!

Замысел наших командиров был не сложнее. Пока секрет не сообразил, что его позиция раскрыта, запустить с тыла конницу, а потом навалиться всей массой пехоты. Избивая стрелков, мы неминуемо подставляли тыл и фланг деревенским сидельцам. Они просто обязаны были ударить, хотя бы ради спасения своих товарищей. Но тогда французы лишались выгодного расположения среди домов, подставляясь под удар.

Словно подтверждая мои догадки. Курт, надрывая глотку, заревел:

– Марк! Давай быстро выводи кавалеров! На фланг! Быстро! Ста-а-а-а-новись! – это уже нам. Равняйсь! Оружие на пле-е-е-чо! Левое крыло вперед бего-о-о-м марш! – что рота послушно и выполнила, выходя фронтом в поле прямо перед французами, лихорадочно сбивавшими ряды для атаки.

– Сто-о-о-й! Равняй ряд! – это правильно, это я уже понял. Пехота бегом правильно атаковать не может. Только шагом и плотным строем. Иначе от всех наших пик толку не будет. А команды сыпались своим чередом: – Оружие к бою! Пики вперед! Впере-е-е-д марш! Благодаря нашему развороту строем, что так умело и вовремя предпринял Курт, французы оказались углом построения прямо перед фронтом и спешно теперь пытались спасти положение.

Было их немного, пожалуй, даже меньше нашего. Вдоль флангового фаса бегал офицер в полированной кирасе и глухом армэ[32] с поднятым забралом. Он что-то кричал и повелительно размахивал огромным боевым молотом. Видимо пытался успеть повернуть фронт своей роты, не потеряв равнения.

Мы не дали ему такой возможности. Вновь заработали пики, и рыхлая масса французской пехоты начала стремительно разваливаться. Я во все глаза смотрел на страшную жатву моих соратников. Понятно, почему их называли «двойными солдатами»! Пикинеры первых рядов этого звания заслуживали.

Нарочито медленно они посылали вперед свое оружие, наваливаясь затем всем весом. Эти неторопливые движения раз за разом находили щели в латах противников, буквально выкашивая их ряды.

Вот пика летит вперед, к горлу вражеского солдата, я вижу, как он резко подбивает древко своею пикой, с торжествующим рыком пытается возвратить укол и тут торжество и ярость сменяется безмерным удивлением; он смотрит как из его подмышки, прямо из проймы кирасы, торчит ландскнехтское древко, которое держит в руках боец второго ряда! Тот успел поразить француза подмышку, когда он бросил оружие вверх, отбиваясь от первого укола!

Алебардистам пока не находится дела, но мы стоим наготове, чуть наклонив оружие вперед. На противоположенном конце строя мелькают алебарды, наконец, и до них дошла очередь. Видимо, нас попытались обойти с фланга. И тут внезапно всё заканчивается. Марк де ла Ги быстро смял малочисленную конницу врага и теперь ударил в тыл французской пехоте, направив своих полусписс по главной улице деревни. Они даже развернуться не успели, как в спины врезался стальной таран кавалерии.

Полная победа.

К нам подбежал ротмистр Курт Вассер с окровавленной алебардой и забрызганной кровью кирасе. Весь его властный облик дышал свирепой радостью.

– Ну как мы их раскатали, а?! Ни одного убитого у нас! Ты представляешь?

– Так это гасконцы, – рассудительно заметил капрал, – чернорожее, черножопое носатое дерьмо! Вспомни как под Равенной они от испанцев драпали, пока мы бились?

Не зольднеры, а мышиный помет. Тьфу!

– Ага. Но как я их из деревни выманил?! Ну не молодец ли я! – Тут его взор и голос вновь обрели металлические командные нотки, он опёрся на алебарду, обвел стальным перстом весь ряд и приказал: – Так, хорош зубы скалить, дело еще не сделано. Вили! Ваша команда считай, что и не подралась, поэтому, хватай свой десяток и прочеши деревню. Вдруг кто прячется. И молодых возьми с пяток. Да, и нашего мастера меча тоже, пускай отрабатывает двойное жалование. Пауль! Слышал?

Я слышал. Капрал показал жестом место подле себя и пошли в деревню. Село было пусто. Судя по всему, жители в полном составе попрятались в окрестных лесах, испугавшись предстоящего боя. Все дворы, стояли покинуты. Следов грабежа видно не было. Одно из двух: или просто французы не успели пошарить среди чужого добра, или крестьяне им добровольно помогали.

Я поделился сомнениями с капралом.

– Конечно, помогали! – ответил он, – сукины дети! Они легко могли нас предупредить! А они что? А они просто попрятались. Французы в это время домов не тронули. Это что значит? Это значит, крестьяне точно сообщили мессирам, что сюда шагает наш отряд. И позволили сесть в засаду. Вот они в благодарность и не стали грабить. Вот сволота?! Еще бы чуть-чуть и мы по их милости кишки бы в рубахи собирали. Зла не хватает. Ну ничего, мы их тоже отблагодарим по свойски. Кого найдем – приколем, что сможем унести – унесем, а дома – подпалим. Пусть вспомнят ландскнехтов, суки! А то позабыли, видать, с кем дело имеют!

Так мало-помалу мы вчетвером добрались до крайнего двора. Два солдата полезли проверять дом, а мы с Вилли зашагали к сараям.

Ну кто мог подумать, что сюрпризы на сегодня еще не исчерпаны?! Бой позади, солнце светит, на поле вяжут пленных, сортируют трофеи, перевязывают раны, мы проверяем последние закоулки, что может еще случиться?! Оказалось, что может и очень даже.

Капрал, обходя сараюшку, повернулся спиной к его раскрытой двери. И тут из темноты на него метнулась стремительная тень. Я так и не снял шлема, поэтому не мог видеть, что именно происходит сбоку от меня. Просто я среагировал на движение и резко полоснул двуручником в сторону.

Длинный клинок затрепетал, замерев в закрытой секунде[33] далеко за спиной, а я пружинисто присел готовый к драке. Вилли запоздало шарахнулся, поднимая ненужную уже алебарду.

И тут я, наконец, разглядел, кого же я так роскошно подсек. Безымянная мишень превратилась в человека, а точнее в высокую худую девушку, которая стояла перед дверью сарая на подламывающихся ногах с воздетым над головою мечем бастардом[34], который тщетно силилась обрушить на то место, где миг назад маячила бестолковая голова капрала.

Клинок достал её самым кончиком, поэтому она была до сих пор жива. Холодное острие наискось рассекло живот, и теперь её простое суконное платье стремительно темнело от крови. Девушка, казалось, никак не могла понять, отчего вдруг руки перестали её слушаться и что случилось с её быстрыми и сильными ногами, которые больше её не держат. Она медленно повернула голову, как-то тихо, по-птичьи, вскрикнула и медленно осела наземь, обнимая меч.

Тяжелое мужское оружие странно смотрелось на фоне тонких пальцев и узких изящных запястий. Страшно располосованный мною живот выпустил на свет Божий кишки и целый водопад крови.

Девушка беззвучно плакала, по смуглому её, быстро сереющему личику, катились слезы. Я отчего-то отметил, что крови льется больше, чем слез, как будто могло быть иначе. Наши глаза встретились: мои серые, ничего не понимающие, и её – большие и черные, исполненные боли и страдания.

За что, за что, Господи, буквально кричали они. Бездонные, красивые и неотвратимо угасающие.

Ужас мой трудно было описать. Что же я натворил?! Хладные пальцы страха и стыда страшно скрутили мое нутро, совершенно лишив воли и сил. Я даже шевельнуться не мог, так и окаменев в грозной боевой позиции.

Я все смотрел и смотрел на загубленную мною молодую жизнь, которой не место было среди грязного двора, лужи крови и кишок, выползающих из-за преграды изуродованной плоти. Откуда, ты здесь, Боже мой, что за злая воля подставила тебя под разящий удар безжалостной стали!? Как ты оказалась, среди смерти и гнева злых мужиков, играющих в свои опасные и бессмысленные игры? Искал ли я ответ в темных озерах её глаз, а может быть пытался найти там оправдание? Трудно сказать.

Одна только мысль билась в моей душе, одно желание, абсолютно несбыточное и неуместное; как я хотел, чтобы моя голова оказалась на пути её меча! Чтобы все тревоги этой проклятой жизни разлетелись на куски в одной молниеносной вспышке очистительной боли! Трусливая, подлая мысль, но отогнать её я не мог, сраженный нечаянным злодеянием своим. Я не сразу понял, что вокруг толпятся десятка два солдат, и, что со мной кто-то разговаривает уже некоторое время.

Я с трудом вырвался из аутичных глубин апатии к настоящему нашему такому жестокому миру, опустил меч и выпрямился. Прямо передо мной стоял вездесущий ротмистр Курт. Когда его сюда принесло?

– …роший удар, молодец! Чисто сработано! С почином тебя, братец! Подрезал, значит, вражьего меченосца!

– Гы-гы-гы, – заржали вокруг сразу несколько ландскнехтов. Оказалось, не вовремя и неправильно они истолковали начальственную реплику. Не осознали важности момента. Бронированный кулак ротмистра сшиб с ног ближайшего.

– Ты что гогочешь, сучий потрох?! Эта тварь сейчас чуть не отправила к чёрту хорошего солдата. Твоего капрала! – он схватил ошарашенного бойца за ворот бригандины и рывком притянул к себе, дыша тому в лицо свирепыми проклятиями: – ты, козлиное дерьмо, хочешь чтобы твоего товарища вот так завалили? Чтобы драная шлюха, да по затылку, так?!

– Н-н-н-ет…

– Ты, сука, где был, а?! Почему командира бросил?!

– Я-я-я, там…

– Молчать! Ты, выблядок, запомни навсегда: сам подохни, а брата прикрой! И если командира прихлопнули, значит, ты виноват! Понял, сука?! Понял, я тебя спрашиваю?! Что блеешь, как овца?!

– С-слушаюсь, герр ротмистр…

– Не слышу, твою мать! Ни хрена не слышу!

– Слушаюсь, герр ротмистр! – гаркнул молодой ландскнехт, зеленый новобранец, прочесывавший с нами деревню. Что и требовалось. Воспитательный процесс закончился.