Ольф. Книга первая

Я провел более полный осмотр помещений. Судя по высоте скругленного потолка, что без углов переходил в стены, здесь имелся чердак.

– Открой вход на чердак! – раздался мой довольный приказ Хижине.

Она не открыла.

– А в подпол?

Аналогично. Итак, чердак с подполом заперты. Предположим, там находится автономная система питания, типа дизель-генератора у человеческих сооружений. Тогда какое здесь топливо? Атомная батарейка? Сколько эта хреновина (прости, Хижина, за нехорошее слово, беру обратно) это достижение неведомой цивилизации здесь висит? Год? Сто? Тысячелетие? Чем подпитывалось все это время?

От заоблачных сроков заурчало в животе.

– А как насчет туалета? – взволновался я.

В таком маленьком помещении даже с учетом огромных запасов еды и питья… нет, именно с учетом огромных припасов еды и питья, я не выдержу и двухдневной блокады.

В маленькой кладовке, еще мной никак не задействованной, из пола выросло нечто вроде большого ночного горшка.

– Спасибо, – сказал я, подходя ближе. – Ты не обидишься, если сюда…

Эксперимент показал, что не обидится. Все, что попало в горшок, мгновенно всосалось внутрь. Включая запах.

– Надеюсь, клецки и колбаса у тебя делаются…

Я не договорил, решив для себя, что там просто обязана быть другая технология. Думать так было спокойнее. И неважно, что на космических кораблях замкнутые системы жизнеобеспечения давно считаются нормой.

Стало понятно, как я попал сюда впервые. Кувыркаясь по косогору после падения с дерева, организм посылал в мир единственное желание – спастись любым способом. Меня и приняло на борт. Все просто.

Теперь нужно понять, какие желания выполняются и как, а какие нет и почему.

Помимо сказанного в отношении еды и наоборот, за несколько часов выяснилось следующее. Хижина умеет следующие фокусы. По приказу хозяина пропустить внутрь. Сделать невидимым в одну сторону. Причем, в любую. Сделать неслышимым, отсекая происходящее внутри от ушей посторонних, или специально сделать слышимым, чтоб как через усилитель общаться с теми, кто снаружи. Я пообщался с двумя сороками, которые зачем-то прилетели на поляну. Их как ветром сдуло. Если у сорок раньше не было собственной религии, теперь будет.

Еще можно закрыться от мира, создав абсолютную тишину, а внутри включить свет. Откуда он берется, я так и не понял. Светились сами стены. И потолок. И пол. И кровать. Даже горшок. Включая его дно. Брр.

Кстати, горшок оказался с возникающим в нужный момент фонтаном, то мыльным, то кристально-чистым. По требованию. Этакое инопланетное биде. Неплохо, если честно. И это явный намек на гуманоидность владельцев. Или правильно – гуманоидство? Не силен в научных терминах. К тому же, Хижина, как мне кажется, создавала необходимое под конкретные запросы. Либо учитывала предыдущий опыт. Или влезла в интернет, откуда черпала знания о людских потребностях. Допускаю, она хотела сделать мне приятно. И как бы я ни удивлялся неведомым возможностям, а благодарить не забывал.

Чтобы проще ориентироваться, я дал каждому помещению название. Выемка в стене с площадкой-кроватью стала будуаром. Кладовка с моим барахлом осталась кладовкой, причем я сумел закрыть ее дверцей, чью роль выполнило стянувшееся вещество стен. По приказу открыться оно тут же рассасывалось. Туалет, понятно, остался туалетом, а центральное помещение с возможным панорамным обзором, когда остальные внутренности Хижины становились невидимыми, я нарек рубкой. Вроде капитанской, как на корабле или в самолете. Даже капитанское кресло имелось – в виде креслоподобного пенька посредине, на который я садился в самом начале. В общем, Хижина напоминала кабину воздушного судна, поэтому рубка – приемлемое название для того, что исполняет роль рубки.

Пропуская преследователей, Хижина по моему приказу поднялась на пару человеческих ростов. Когда мне захотелось попасть наружу, она вновь опустилась на удобную для входа-выхода высоту. Любопытно, а сможет ли она так же по горизонтали?

Приказ, прозвучавший с разных расстояний, ничего дал, на зов снаружи моя высокотехнологичная прелесть не реагировала, щеночка не изображала, чтоб прибежать, виляя хвостиком: «Вот она я, хозяин, чего изволите?!»

Исследования продолжались. Части Хижины становились невидимыми, когда я требовал панораму, но оставались жесткими и за свои пределы не выпускали. Эту особенность ликвидировал приказ «Пропустить». Тогда для прохода становилось открыто любое направление, включая пол и чердак. Проем возникал с любой стороны, где требовался. Хоть через кладовку, хоть сквозь горшок. Вещество Хижины расступалось в пределах, которые соответствовали задуманному, то есть, мои мысли, даже недоформулированные, тайны не составляли. Ну и пусть. Хоррро-ошая моя… Я нежно погладил пористую зеленоватую поверхность. По-моему, что-то внутри ответило мне схожей любезностью.

В конце концов, усталого и довольного отличным окончанием дня, меня сморило. Раздевшись до трусов, я запрыгнул в будуар – как есть, грязный, потный. Эх, сполоснуться бы…

Едва в мозгу нарисовалось понятие душа, с потолка на кровать обрушился ливень, который исчезал внизу на мгновенно впитывающей поверхности. Я не только промок до нитки. Я чуть не обморозился.

– Теплой!!! – вырвалось что есть мочи.

Температура ливня изменилась в ту же секунду. А то и раньше. Струи, вылетевшие ледяными, коснулись меня уже такими, как требовалось.

– Может, здесь и ванная комната найдется? – Я заставил душ прекратиться и посмотрел по сторонам.

Нужно было смотреть вниз. В кровати образовался провал, и его быстро заполняла вода. Этакий мини-бассейн. Неплохо.

Я снял насквозь мокрый последний предмет одежды, помылся и вернул кровать в первозданный вид.

– Спокойной ночи, Хижина! – унеслось в тишину с мягко просевшей подо мной поверхности – опять сухой и приятной на ощупь.

Вновь показалось, что почувствовался ответ. Но это неправда, потому что я заснул раньше.

Брошенные на пол вещи утром оказались чистыми. Что-то необъяснимое человеческой логикой выстирало и выгладило их. Как – не знаю. Спал. Но ход мыслей Хижины мне нравился.

– Так держать! Умница! – поблагодарил я.

Стены радостно засветились в ответ.

Невыносимо здорово ощущать себя хозяином материализовавшейся сказки. Пусть даже нелегитимным. Хотя, почему нелегитимным, ведь медальон у меня? Значит, хозяин я, точка.

Но. Тревога не покидала. Кто-то оставил здесь это чудо света. Вдруг вернется? Или его друзья. Или включится автоматический режим возвращения – и фьюить, на планету каких-нибудь плотоядных ящеров или гигантских насекомых.

Чтобы не думать об этом, я осмотрел окрестности на наличие нежелательных соглядатаев, и земная природа вновь приняла меня в привычные ветрено-травяные объятия. Я вышел, во-первых, чтобы с удовольствием сделать зарядку и пробежку на свежем воздухе, а во-вторых… не желая признаваться в источнике этого желания даже себе, справил нужду под кустиком. Потому что перед глазами маячила появлявшаяся из ничего вкусная космическая колбаса.

Очевидно, что птицы видят Хижину. Скорее, чуют. Сторонятся, облетают. Но не пугаются. Это хорошо.

Для удобства я сотворил рядом с выплывавшим из пола горшком умывальник, он теперь вырастал из стены по первому требованию. Вода хлестала оттуда же, стоило только захотеть. Жить стало комфортнее.

Последовала еще серия почти научных опытов. Вот что взбрело в голову: если Хижина делает еду и воду из ничего…

Процесс, исследованный в разных видах, показал: деньги и золото не делает, хоть тресни. Жаль.

Ближе к вечеру от нескончаемого мозгового штурма уже плыло сознание, и я устроил сиесту – раскинулся поперек кровати, мечтательный взор унесся в потолок. Эх, одиноко-то как…

Что-то вспучилось подо мной. По-моему, Хижина среагировала на направление грез.

– Стой! – взвился я. – Не надо!

Лежак моментально выровнялся.

Мороз пробежал по коже. Унялся он только минуты через четыре, а мысль все это время работала на износ. Что именно мне предлагалось? Может, досмотреть до конца?

– Хочу…

Я даже не договорил. Зато представил в деталях.

Кровать вздыбилась, из нее начали вырастать вполне узнаваемые очертания. Забившись в угол, я напряженно ждал.

Словно статуя из воды, из поверхности постели проявлялись разные части знакомого силуэта. Сначала – два острова, больших и округлых, которые по мере появления соединились в направленное мне в лицо нескромное целое. Где-то в полуметре дальше образовались лопатки, затем вся спина и затылок опущенной книзу головы. Через пару мгновений все слилось в единую конструкцию.

Мое сердце колотилось, как заготовка под ударным прессом. Глаза смотрели, не мигая. Как в замедленном кино, корпус наклоненной женщины приподнимался и приподнимался над уровнем кровати, вот уже оторвавшись от родившего ее вещества в районе живота, а потом и свисавших кабачков-рекордсменов. И продолжал приподниматься, наращивая руки, чуть согнутые в локтях, и стоявшие на коленях ноги. Все это было того же буро-грязного зеленоватого оттенка, что и прочая обстановка Хижины. На образовавшейся фигуре, в которой с первой секунды узналась Сусанна, не имелось ни волос, ни родинок, ни жизни. Ни, тем более, одежды. Пустые зеленые глазницы, заглядывающие на меня снизу. Бесстыдная поза. Впрочем, это простительно бездыханной статуе. Или резиновой кукле. Фу, гадость. Напряженные мышцы выпирали, точно настоящие. Причем – я осторожно потрогал – теплые. Но абсолютно безжизненные.

Моя бывшая подружка, воссозданная в таком виде, внушила полное отвращение.

Сусанна, если быть честным, – это пошло и отвратительно всегда. Как минимум – неэлегантно. Несмотря на все ее потуги выглядеть стильно, носить дорогую одежду и следовать моде. Не хирурги и дизайнеры отвечают за красоту.

С другой стороны, с Сусанной я связался не от хорошей жизни, а был с ней исключительно от безысходности. Если сравнить эти отношения с моей прежней, настоящей любовью…

Обводы фигуры принялись меняться. Еж твою каракатицу!!! Вместо Сусанны передо мной стала образовываться…

– Стоп! Перестань! – завопил я, догадавшись, в кого превращается противный зеленый монстр.

Не позволю инопланетной железяке покуситься на святое, пусть она стопятьсот раз не железяка и даже если не инопланетная. Есть вещи, которые трогать нельзя просто потому, что нельзя. Иначе чем мы лучше железяк?

Память призвала в помощь образы голливудских актрис, которых тиражировал Голливуд.

Не сработало.

Рая, сокурсница Сусанны?

Снова пшик эффекту.

Намек ясен. Хижина воссоздает только тех, с кем у меня… то есть, кто имеется в памяти со всем букетом эмоций и ощущений.

– Пусть остается Сусанной! – скомандовал я.

Она осталась.

И что мне с этим делать? Привстав, я со злости шандарахнул ногой по выставленному мясу. У футболиста мяч взорвался бы от приложенной силы, а бездушному чучелу хоть бы хны. Даже не пошевелилось.

– Пусть ляжет! – приказал я, четко продублировав команду яркой картинкой в голове.

Зря. Думал, что повернется, как настоящая, а зеленое горе луковое перетекло из одного состояния в другое, как жидкий киборг. Где был затылок, проявилось лицо, ляжки стали разведенными коленями.

Теперь э т о лежало рядом, немигающие глаза таращились в потолок. На том, что у живого человека зовется лицом, застыла развязная приглашающая улыбочка. Меня передернуло.

– Убери это, пожалуйста! – взмолился я. – И никогда больше не предлагай!

Не знаю, как насчет второй фразы, а с первой все получилось. Я облегченно вздохнул, но еще долго ворочался, и ладони со страхом ощупывали кровать, если чудилась какая-то выпуклость или впуклость.

Под вечер я поохотился в окрестностях Хижины. Результат – ноль. После погони и последующих поисков земля в округе вытоптана на километры в каждую сторону. Человеческим духом здесь так пропахло, что ни одно уважающее себя животное по доброй воле не сунется.

Вернувшись не солоно хлебавши, я скинул одежду, и мысли выплеснули недавнее, начав перебирать по косточкам. Эх, Игореха, товарищ сержант. Почему?..

Засыпающему, мне вспомнилось о Задольском. Посмотреть бы на его гнусную рожу теперь, когда у меня есть таааако-ое…

Конечно же, вслед за папашей перед глазами всплыла Сусанна. Живая. Не зеленое чудище с остановившимся взглядом, а взбалмошная подружка-веселушка, кудесница-шалунья, искушающая дьяволица. Воображулистая, буферистая, с приподнятым неохватным багажником, полным лакомых сюрпризов, которые доступны лишь знающим и умелым. Не умеющая быть одна, зато как умеющая скрасить два одиночества при их нежданной встрече! Пусть подлая и коварная, пусть обманщица, пусть стерва и сволочь, которая подставила меня и сломала судьбу… но как же я сейчас хотел оказаться рядом…

Глава 8

Что-то напрягло. Некие неправильные ощущения. Когда нагло располагаешься в чужом доме, а хозяин может вернуться в любую минуту, все рецепторы организма настороже, даже те, о которых не подозреваешь. Вместо сна вышел кратковременный провал, из которого меня вынесло беспокойством. Продрав глаза, велел дать панораму. Веки мелко моргнули, по кровеносным сосудам пробежал жидкий азот. Моя Хижина – в городе! И висит не где-нибудь, а перед знакомыми окнами у дома на набережной, известного каждому жителю. Уж мне-то – более чем.

Понадобившийся для строительства нового завода город построили в чистом поле, деревень на этом месте не было, поэтому частный сектор отсутствовал как понятие. Пару лет назад в лесу, подальше от посторонних глаз, начали возводиться коттеджи тех, кого нервирует соседство с малоимущими. Однако, дело замерло на этапе подвода коммуникаций. Электричество пробросили быстро, вода и канализация – местные, и с вводом газовой подстанции можно будет въезжать, а пока все жили в квартирах – неважно, богатый ты человек или наоборот. Коттедж Задольских тоже ждал своего часа. В ожидании семья обитала во временном жилище площадью под двести квадратов. Квартира, где, напомню, даже бильярд имел собственную комнату (не всегда, впрочем, применявшуюся по назначению), со временем должна была стать подарком на свадьбу кому-то из детей, а пока использовалась как основное жилище. Около окон этой элитной квартиры и висела моя разлюбезная Хижина.

Нужно учиться себя контролировать. О чем я думал перед сном? Вот. Такие новости. Мы, оказывается, и летать умеем.

Я привел себя в подобие порядка и прильнул лицом к теплой прозрачности Хижины-корабля. Или просто корабля, так теперь точнее.

Шторами Задольские не пользовались, постороннему, как они думали, заглянуть к ним неоткуда, но окно отсвечивало, плюс мешала разница в освещении – снаружи ярко, внутри темно. Разглядеть ничего не удалось.

Что-то отвлекло, и среагировавший на движение взгляд прыгнул вниз: к дому подъезжала кавалькада черных стальных мастодонтов, возглавляемая… ну кто бы сомневался.

На всякий случай я решил взглянуть на номера.

– Корабль, миленький, можно поближе вот к этой штуковине внизу?

И корабль снизился! Ура! Это действительно корабль, и по команде он перемещается в любом направлении. Дух захватило от перспектив, вытекавших из этого открытия…

В отношении номеров я не ошибся: тот самый черный «Рэндж» Задольского с комбинацией цифр и букв, за которую любой карьерист почку отдаст. Не свою, конечно, а своей матери. Под прикрытием телохранителей САМ выполз из открытой дверцы (точнее – выпал, учитывая высоту стольного жеребца английской конюшни).

– И вы только сейчас мне об этом сообщаете?! – донесся знакомый гулкий бас. – Я должен узнавать такое немедленно! Слышите? Не-мед-лен-но, фазер вашу мутер!

Матеря кого-то по сотовому, обширная фигура остановилась, губы выплюнули в трубку что-то совсем уж словесно нехорошее, и ни в чем не повинный телефон едва не почил в экстазе саморазрушения при свидании со стенкой.

– Отменяется. Едем в контору.

Охрана, получившая новый приказ, который, видимо, шел вразрез с прежним, засуетилась. Задольский полез обратно в машину. За ним бесшумно закрылась дверца, и стадо лоснящихся динозавров отбыло восвояси, по пути крякнув вахтеру, что заведовал шлагбаумом жилого комплекса.

Хм. Задольский уехал. Супруга его, насколько мне известно, давно живет в Ницце, где семейство еще в бурные девяностые прикупило особнячок, ранее принадлежавший кому-то из особ царской семьи. Теперь жена сторожит собственность, живя в свое удовольствие, пока муженек живет в свое удовольствие здесь. Выходит, Сусанна, если дома, то – одна? И, видимо, тоже использует обстоятельства на полную катушку, по семейной традиции живя в свое удовольствие. Яблоко от яблони и т.д. Бывают исключения, но известная мне особа лишь подтверждала правило.

Недолго проследив за удалившимся караваном, я отдал приказ разворачиваться.

Распоряжение о невидимости, установленное с вечера, продолжало действовать. Иначе меня засекли бы раньше, чем проснулся. И я уже знал бы, как пули из разных видов оружия сказываются на жизнедеятельности корабля и его пассажиров – думаю, что крепкие ребята из кортежа мечтали бы не о лаврах первых людей-контактеров с иным разумом, а дрессированно изрешетили бы неизвестное нечто, висящее напротив охраняемого объекта.

Корабль вновь припарковался у роскошного знакомого балкона на третьем этаже. До мурашек на коже знакомого. Сусанна была такой фантазеркой.

Несмотря на охрану огороженной территории комплекса, третий этаж Задольский выбрал исходя из тех же соображений безопасности. Случайные воры не влезут, лифт поднимает быстро, а если вдруг сломается (такое даже с элитными лифтами бывает) – подниматься недалеко. Не зря нижние этажи, за исключением первого, всегда дороже прочих.

Как я ни всматривался внутрь квартиры, ничего не помогало. Поочередные взгляды прямо, слева, справа и сверху ситуации не прояснили – стекло отсвечивало просто жутко.

Риск, говорят, благородное дело. Я приказал:

– Ждать!

Длинный балкон, куда почти бесшумно ступили ноги, выглядел пустым. Это не склад барахла и несезонной резины, как в большинстве нормальных домов. Только пара ротанговых кресел со столиком и п-образные шкафчики по обе стороны. В проеме левого я на миг затаился. Как попасть внутрь пока не придумалось, для этого нужно дождаться, пока сердце успокоится.

Через пару минут произведение импровизации помноженной на интуицию, которое в русском языке имеет имя «авось», направило мои стопы к крайнему из трех мощных стеклопакетов. Если заметят – прыгну назад, подумают, померещилось. Всерьез мою рожу, что возникла из ниоткуда, никто не воспримет. А если воспримут, то не рискнут рассказать другим. Если только в качестве хохмы. Тогда ладно, я согласен, пусть считают, что в образе демона-мстителя являюсь по грешную душу, и может у кого-то совесть проснется.