Психология и психопатология одиночества и групповой изоляции

Эта связь, приуроченность той или иной стадии или формы развития к определенным моментам органического созревания возникала столетиями и тысячелетиями и привела к такому сращиванию одного и другого процессов, что детская психология перестала различать один процесс от другого и утвердилась в той мысли, что овладение культурными формами является столь же естественным симптомом органического созревания, как те или иные телесные признаки» (42, с. 54).

Таким образом, наследственность и воспитание идут навстречу друг другу и, встречаясь, рождают такие свойства человеческой психики, какие ни наследственность без воспитания, ни воспитание без наследственности породить не в силах. Результат такой встречи должен состояться только в определенное время. В ранние «критические периоды» развертывания анатомо-физиологических возможностей закладывается, очевидно, глубокий фундамент психических возможностей человека, способностей, влечений и отношения к миру. Возникают какие-то решающие отпечатки, которые в дальнейшем действуют долго и принимают самые неожиданные обличил.

Наследственные возможности мозга подрастающего человека очень гибки, они допускают как бы выбор из многих вариантов. Научившись рычать по-волчьи, усвоив повадки «приемных родителей», ребенок вырабатывает не свойственные людям стереотипы, и чем дольше они функционируют, тем более трудным становится перевоспитание. Затем наступают необратимые изменения в психике человека.

Это положение подтверждается наблюдениями зоопсихолога К. Лоренца за развитием детенышей гусят и других выводковых птиц, вылупившихся в инкубаторе. Первым движущимся объектом, с которым встречались гусята в момент вылупления, была не их мать, а сам К. Лоренц. Произошла удивительная вещь; вместо того чтобы присоединиться к стаду гусей, эти гусята повсюду следовали за К. Лоренцем и вели себя так, как если бы он был их матерью. Это явление он назвал импритингом (запечатлением). Ярким примером может служить эпизод, рассказанный экспериментатором.

Однажды К. Лоренц с выводком «импритингованных» утят отправился к водоему. Для того чтобы они шли за ним и не потеряли его в густой траве, Лоренцу приходилось передвигаться на корточках и непрерывно крякать. «Когда я вдруг взглянул вверх, — пишет он, — то увидел над оградой сада ряд мертвенно-бледных лиц: группа туристов стояла за забором и со страхом таращила глаза в мою сторону. И не удивительно! Они могли видеть толстого человека с бородой, который тащился, скорчившись в виде восьмерки, вдоль луга, то и дело оглядывался и крякал — а утята, которые могли хоть как-то объяснить подобное поведение, утята были скрыты от глаз изумленной толпы высокой весенней травой» (113, с. 32).

Проявления этой привязанности к человеку стали особенно необычными, когда, достигнув половой зрелости, пернатые принялись искать брачных партнеров среди людей, не проявляя ни малейшего интереса к представителям собственного вида.

В природных условиях первый движущийся объект, попадающий в поле зрения гусят, — это их мать. Естественно поэтому, что импритинг направлен на нее, вызывает привязанность к ней. У ребенка социальные связи устанавливаются очень рано и носят более глубокий характер, оставаясь порой на всю жизнь. Вот почему общение с матерью в раннем детстве чрезвычайно важный этап в развитии личности.

Швейцарский педагог И. Песталоцци считал, что в грудном возрасте ребенка нужно предохранять от волнений: «Если мать часто без толку не бывает с грудным ребенком, зовущим ее, и ему, лежащему в скуке с чувством потребности, которую она должна удовлетворить, часто и подолгу приходится ожидать ее, пока это чувство не обратится у него в страдание, нужду и боль, то в таком случае в нем в высшей степени развивается и оживает зародыш дурного волнения и всех его последствий».

Уже месячный младенец в период разлуки плачет, требует мать и ищет кого-нибудь, кто мог бы ее заменить. Когда замены нет или к ребенку подходят сменяющиеся лица (санитарки, сестры и т.д.), то второй месяц разлуки характеризуется реакцией избежания — если кто-нибудь подходит к ребенку, он начинает кричать. Одновременно наблюдается падение веса и замедление психического развития. Третий месяц характеризуется развитием замкнутости, «уходом в себя» (аутизм), избежанием всяких контактов с миром. Вот как описывает это состояние педиатр Р. Спитца: «Хотя им было по восемь—девять месяцев от роду, они лежали или сидели с широко раскрытыми, ничего не выражающими, устремленными вдаль глазами, застывшим неподвижным лицом, как в оцепенении. Очевидно, они не воспринимали происходящего вокруг них. Устанавливать контакт с детьми, находящимися на этой стадии, было все более трудно, а затем и просто невозможно».

Исследования показывают, что в случае разлуки с матерью свыше пяти—шести месяцев психологические изменения оказываются необратимыми. Подробно материал о психической депривации в детском возрасте изложен в монографии И. Лангмейера и 3. Матейчека (98).

Рождаясь и попадая в человеческое общество, ребенок сразу уходит от звериного общества. Это общество в лице родителей, братьев и сестер, воспитателей, товарищей как бы за руку выводит ребенка в люди. Когда этого не случается, он остается за порогом человечества и уподобляется своим «приемным родителям», т. е. животным.

2.2 «Робинзонада»

Я заброшен на унылый, необитаемый остров, и у меня нет никакой надежды спастись. Но я остался в живых, хотя мог бы утонуть, как все мои спутники. Я удален от всего человечества; я пустынник, изгнанный навсегда из мира людей. Но я не умер с голоду и не погиб в этой пустыне.

Д. Дефо (Робинзон Крузо)

Представляет интерес изменение психологии человека, прожившего годы в одиночестве на островах в результате кораблекрушения или в добровольном отшельничестве. Обратимся к анализу таких случаев, собранных и обобщенных в работе французского исследователя Ж. Меррьена (124).

Шотландский моряк Александр Селькирк за неповиновение капитану в 1704 г. был высажен на необитаемый остров Хуан Фернандес, находящийся у берегов Чили, и прожил там четыре года и четыре месяца. Ему оставили одежду, гамак, ружье, порох, пули, котелок, топор, нож и огниво. Остров изобиловал пресной водой, лесами; в водоемах водились раки, омары, рыба. На острове росли без всякого ухода посеянные когда-то каким-то экипажем сливы, репа, капуста, перец. В лесу обитали козы, кролики, птицы. Но, к счастью, не было ни змей, ни москитов, ни хищников. Из обручей бочек, прибитых к берегу, А. Селькирк делал иголки, ножи и другие инструменты.

За время, проведенное на острове, моряк стал похож на первобытного человека, Но все это время он не терял надежды вернуться на родину и ради этого упорно боролся за жизнь. Случайно проходивший мимо острова корабль подобрал его и привез в Англию. Удивительная история А. Селькирка стала достоянием общественности. Заинтересовавшийся этой историей Даниель Дефо в 1719 г. выпустил роман «Робинзон Крузо», в котором изменил фамилию моряка и местонахождение острова.

История, происшедшая на 65 лет раньше с предшественником А. Селькирка — Педро Серрано, прожившем в одиночестве семь лет, была более прозаична. Корабль, на котором служил П. Серрано, затонул недалеко от берегов Перу. Весь экипаж погиб. Только П. Серрано на обломке мачты выбросило на голый песчаный остров длиной около 8 км. Матрос оказался в бедственном положении: у него остались только штаны, рубашка и нож.

На острове не было растительности. Бродя вдоль берега, Серрано нашел только сухие водоросли И обломки Деревьев, выброшенные на остров волнами. Хотелось нить. Моряк был близок к отчаянию, но, заметив черепах, он перерезал им Горло и вылил их кровь. Достав со дна моря Несколько камушков, П. Серрано использовал их как кремень. Сухие водоросли И обломки Деревьев послужили ему топливом. Огонь был необходим ему не только для приготовления пищи, но и для привлечения внимания проходящих судов.

Однажды на четвертом году жизни на острове П. Серрано увидел человека, не обросшего, который был похож на него самого три с небольшим года назад. Впервые увидев на острове Человека, он подумал, что это наваждение. Действительно, человек, появившийся без всякого корабля на песчаном острове, где негде было прятаться, мог быть только дьявольским наваждением.

Новый обитатель острова при виде почти голого «аборигена», обросшего волосами, испугался и бросился бежать, приняв его за гориллу. П. Серранно, в свою очередь, начал молиться. Услышав молитву, незнакомец вернулся к матросу и рассказал, что корабль, на котором он плыл, сел на мель и разбился.

Вначале два матроса жили дружно, но потом, перестав терпеть друг друга, стали жить в разных концах острова. К этой истории мы еще вернемся во второй части книги, когда будем говорить о конфликтности в условиях групповой изоляции.

Через семь лет к острову приблизился корабль, на который и были приняты оба матроса.

Еще одна история. В 1809 г. бриг «Негоциатор» во время шторма натолкнулся на айсберг и затонул. В живых Остался только матрос Даниель Фосс, который сумел выплыть на остров, напоминающий брусок. У Д. Фосса был нож. Он нашел весло, выброшенное йолнами, и стал им убивать тюленей, мясо которых сушил на солнце, а из тюленьих шкур шил себе одежду. Свое весло он превратил в своеобразный дневник, испещряя его мелкими буквами. Случайно оказавшийся вблизи острова корабль принял пострадавшего на борт. Даниель Фосс захватил с собой единственное, чем дорожил — весло, своеобразную летопись шестилетнего пребывания на острове.

П. Серрано, А. Селькирк и Д. Фосс не исчерпывают список «Робинзонов», проведших долгие годы на суровых островах. Из рассказов «одичавших людей» можно было узнать о том, как они жили в одиночестве, какие происшествия привели их на тот или другой остров. Однако не у всех «робинзонов» выдерживали нервы в экстремальных условиях. В ряде случаев возникали психические расстройства.

Небезынтересны в плане развития, по всей вероятности, реактивного психоза выдержки из дневника, который был найден капитаном Моусоном в 1748 г. рядом со скелетом на острове Вознесения. Насколько можно понять из дневника, речь идет о голландском моряке, который был высажен на остров в 1725 г. с минимумом вещей и продуктов питания. В пищу моряк употреблял яйца птиц и черепах. Когда оставленная ему вода в бочке была израсходована, он нашел небольшой родник, который протекал среди голых раскаленных скал. Но источник бьш очень далеко от берега, где моряк находил скудную пищу. Воду ему приходилось носить в котелках под лучами экваториального солнца.

15 июля он записал в дневнике, что после очередного «водяного похода», более убийственного, чем спасительного, уснул в изнеможении. Его разбудили возгласы, смешавшиеся с богохульствами и непристойными выражениями. Ему стало казаться, что его окружают демоны. Весь в холодном поту, он не смел заговорить, боясь, чтобы какое-нибудь чудовище, страшнее прочих, не избрало бы его жертвой. Моряк чувствовал на своем лице прикосновение дьявольского хвоста. Один из дьяволов заговорил с ним голосом его убитого друга. Смятение утихло только к утру.

На следующий день он среди бела дня «увидел» своего друга, голос которого слышал в предшествующую ночь. Друг заговорил с ним о бесовской жизни природы, о своих страданиях. В один из последующих дней, когда моряк начал вытаскивать выброшенный на берег ствол дерева, видение вернулось, вызвав у него чувство ужаса. Призрак появлялся в дальнейшем каждый день и стал для него привычным.

В дневнике он отмечает, что ослабел настолько, что путешествия за водой стали отнимать почти целый день. Однажды придя к источнику, он застал его иссякшим.

«30 июня я не могу найти воды. Всякая надежда потеряна. Мне явился ужасный скелет, подняв руку, он указал себе на горло, словно говоря, что я умру от жажды...».

«1 июля. Так как всюду, где я раньше находил воду, она высохла, то мне остается только умереть. Я молил Бога спасти меня, как он спас Моисея и сынов Израиля в пустыне, изведя для них воду из камня...». Но библейская легенда осталась сказкой и он медленно умирает от жажды, хотя ему удается найти немного воды во впадинах скал. «31 августа, тащась по песку, я увидел черепаху и отрубил ей голову своим топориком, потом лег на бок и выпил вытекающую кровь». «..1 сентября я убил еще одну черепаху. Разрезал ее на куски, но, роясь во внутренностях, раздавил желчный пузырь, так что кровь стала горькой. Но нужно было пить или умереть...». «От 5-го до 8-го я жил черепашьими яйцами и кровью. От 8-го до 14-го не принимал больше пищи».

Дневник заканчивается следующей записью: «Я превратился в скелет, который еще двигается. Все силы покинули меня. Вскоре я не смогу больше писать. Я искренне раскаиваюсь во всех грехах, которые совершил, и молю Бога, чтобы никто больше не заслуживал тех мук, какие я перенес... Предаю свою душу тому, кто мне ее дал, и надеюсь найти милосердие в...».

В известных науке случаях крайне длительной географической изоляции у таких людей через три—пять лет исчезали цивилизованные обычаи, манеры и вкусы; они теряли способность бегло разговаривать, их память слабела, уменьшалась способность к абстрактному мышлению. Интересы и перспективы их деятельности сужались; сила ума, в основном, была направлена на физиологическое самосохранение.

Аналогичные изменения, как указывает Дж.Б. Фурст (170), в психике можно найти у пастухов, одиночных старателей и отшельников, которые живут изолированно от общества длительное время. Говоря об отшельниках, необходимо учитывать, что отчасти это были фанатичные люди, страдающие паранойей.

Таким образом, если изменения в психике не носили патологического характера, то люди, пробывшие длительное время в условиях географической изоляции и вновь оказавшиеся в обычных условиях жизни, довольно быстро возвращались к своему прежнему состоянию.

Если описанные «робинзоны» волей судьбы были изолированы от общества, то люди, пересекающие в одиночку океан, обрекают себя не только на изоляцию, но и на большой риск.

2.3 «Курс — одиночество»

Находясь один на маленькой яхте, всякий человек располагающий богатым воображением и избытком свободного времени, может, если у него на это хватит ума, довести себя до холодного пота размышлениями о грозящих ему опасностях, находящих отражение в галлюцинациях.

В. Хауэлс

Идея пересечь в одиночку на парусной лодке океан принадлежит датчанину Альфреду Енсену, который в 1876 г. пересек Атлантику за 54 дня. Большое мужество проявил Дж. Спокам, который на яхте «Спрей» совершил кругосветное путешествие в одиночестве. Плавание началось 24 апреля 1895 г. и длилось 3 года 2 месяца и 2 дня. О своем путешествии он написал книгу «Один под парусом вокруг света» Он рассказывает в ней, что в безмолвии унылого тумана чувствовал себя бесконечно одиноким, как насекомое, плывущее на соломинке. Закрепив штурвал, морж ложился спать, а «Спрей» сам шел намеченным курсом. В такие дни его охватывало чувство страха, а память работала с поразительной силой. Все угрожающее и незначительное, малое и большое, удивительное и обыденное возникало и странно чередовалось в его памяти. Перед ним возникали страницы прошлого и, казалось, позабытого. Смеющиеся и плачущие голоса рассказывали ему о том, что он слышал в различных уголках земного шара. «Я очутился один в безбрежном океане, — пишет Дж. Слокам. — Даже во сне я понимал, что одинок, и ощущение одиночества не покидало меня ни при каких обстоятельствах. Когда меня одолевало одиночество, я устанавливал дружеские отношения со всем меня окружающим, а порой и собственной малозначащей персоной» (164, с. 97).

Только в штормовую погоду, когда он был загружен работой, чувство одиночества покидало его, но с наступлением штиля возвращалось вновь. Боясь разучиться говорить, Дж. Слокам громким голосом отдавал сам себе команды по управлению судном. Ровно в полдень, когда солнце стояло в зените, он по всем морским правилам кричал: «Восемь склянок!» Находясь в каюте он спрашивал воображаемого рулевого: «Как на румбе?» или «Какой курс?»

В следующих главах мы еще будем возвращаться к необычным психическим переживаниям этого отважного моряка. Здесь же скажем, что его именем названо общество яхтсменов, которое организует международные трансатлантические гонки.

О перипетиях спортсмена в таком плавании рассказывает В. Хауэлс в книге «Курс — одиночество». После месячного путешествия у него начало падать настроение. Услышав в передаче по радио о кончине известного в Англии политика Бивена, ему вдруг стало безумно грустно, хотя он ни разу не видел этого человека и во многом не соглашался с его политикой. Возникшее эмоциональное состояние он описывает так: «У меня появился комок в горле. За много миль от дома я лежу в своей деревянной коробке. Кто-то выпустил в воздух эту стрелу, и я, ничего не подозревая, повернул ручку приемника, и эта стрела вонзилась в мою душу. Этакое тонкое древко познания, отравленное острой болью, сорвалось с тетивы, роль которого сыграла кончина земляка-кельта. Мои глаза увлажнились, и слезы, не стесняясь, побежали вниз по щекам... Расчувствовался не в меру. Зачем же так?

Мне не с кем разделить печальную новость. Она вошла в мое сознание, как и в сознание многих других, но ей некуда деться. Я не могу никому ее передать... Разве не помогает разговор отвести душу» (192, с. 78).

Действительно, случись это в обычной обстановке, его глаза равнодушно скользнули бы по некрологу, и он, перевернув газетный лист, тотчас забыл бы о нем.

Если спортсмены, совершающие плавание в одиночестве, встречаются с большим физическим и психологическим напряжением, то люди, оставшиеся в море после кораблекрушения на спасательных шлюпках и надувных плотах, оказываются в трагических обстоятельствах. Мореплавание в своей многовековой истории насчитывает сотни тысяч жертв. По данным врача А. Бомбара (22), в мирное время на земном шаре терпят бедствие на воде ежегодно около 200 000 человек. Примерно 1/4 часть из них идет ко дну одновременно с кораблем, а остальные высаживаются на спасательные средства.

Из физиологии известно, что человек может обходиться без воды в течение 10 суток, без пищи — до 30—40 дней. Однако 90% жертв кораблекрушений, находящихся на шлюпках и плотах, гибнут в первые три дня.

Долгое время причина гибели людей на море в столь короткие промежутки времени оставалась не вполне ясной. А. Бомбар считает, что когда корабль тонет, человеку кажется, что с кораблем идет ко дну весь мир, уходят его мужество и разум. И даже если он найдет в этот миг шлюпку, он еще не спасен, потому что он больше не живет. Окутанный ночной тьмой, влекомый течением и ветром, трепещущий перед бездной, боящийся и шума и тишины, он за какие-нибудь три дня окончательно превращается в мертвеца. «Жертвы легендарных кораблекрушений, погибшие преждевременно, — пишет он, — я знаю: вас убило не море, вас убил не голод, вас убила не жажда! Раскачиваясь на волнах под жалобный крик чаек, вы умерли от страха» (22, с. 14).

Об этом же говорит жестокий эксперимент, поставленный войной. В Баренцевом море 2—5 июля 1942 г. немецкой авиацией и подводными лодками был разгромлен большой конвой наших союзников по войне. Экипаж торпедированного английского судна «Халтлбюри» высадился на два спасательных плота и полузатонувшую шлюпку. Все они были разбросаны ветром в разные стороны. К первому плоту, на котором находился второй помощник Гарольд Спенс, подошла всплывшая немецкая субмарина, для того чтобы узнать название потопленного судна и какой груз на нем находился. Получив информацию, немцы сообщили потерпевшим, что до берега всего 3 мили и в течение суток попутным ветром и прибоем их прибьет к берегу. Морякам же, находящимся на втором плоту и в шлюпке, подводники ничего не сообщили. И моряки на этих двух плавсредствах довольно быстро стали умирать. Вот что записал в своем дневнике третий помощник капитана Форт, находящийся в шлюпке: «Ребята умирали один за другим... Все умирали одинаково: сначала становились сонливыми, постепенно теряли сознание, затем стекленели глаза, и наступал конец. Смерть, слава богу, наступала без мучений... Джеффри Диксон (он умер первым) примерно после часа пребывания в шлюпке начал сходить с ума: он все время бессвязно бормотал, что никакой надежды на спасение нет и что все должны умереть... Сибби был следующим. Внешне он вел себя спокойно, большее время молчал, он просто потерял всякую надежду на спасение. Он сидел в самом носу и меньше других находился в воде, но все равно умер. Сначала стал сонным, а через несколько минут я заметил, что он уже мертв» (68, с. 171).

Когда через 20 часов шлюпку прибило к берегу, из 20-ти моряков в живых осталось пятеро, на втором плоту из 14-ти — четыре. На первом же плоту спасавшиеся знали о том, какое расстояние разделяет их от берега и курс, и здесь не умер никто.

Как аналогию приведенной ситуации можно расценить эксперимент американского ученого Ц. П. Рихтера. В первой серии опытов он бросал диких крыс в большой аквариум, наполненный водой не до самого верха. «Поняв», что выбраться из аквариума не удается, крысы примерно через 30 минут начинали гибнуть. ЭКГ показывали, что сердечная деятельность не усиливалась, а наоборот, падала и, наконец, совсем прекращалась. С психологических позиций смерть наступила «от безнадежности». Во второй серии опытов крыс вначале бросали на несколько минут в воду, а затем вытаскивали. И так несколько раз. Этим была создана установка, что крысу из воды вытащат; у крыс как бы формировалась «надежда на спасение». В критическом эксперименте крысы с «надеждой» держались на воде 60 часов, т. е. до исчерпания всех резервных возможностей организма.

Чтобы доказать теорию о том, что человек после кораблекрушения может длительное время жить и спастись, А. Бомбар решил провести эксперимент на себе. Цель эксперимента — доказать, что люди, попавшие в тяжелое положение на море, могут спастись, даже если их положение на первый взгляд кажется безнадежным. Для своего опыта он выбрал надувную спасательную лодку, которыми снабжены суда, и сачок, сделанный из куска проволоки и капронового чулка, для ловли планктона. На этой лодке А. Бомбар решил переплыть Атлантический океан проложив курс вдали от трасс торговых судов. Поскольку его опыт многими был встречен скептически, он назвал свою лодку «Еретик».

В течение 65 дней врач питался исключительно тем, что мог взять у моря. Дождевая вода появилась у него в лодке на 23-й день. В течение этих дней он утолял жажду соком пойманных рыб и планктоном. В плавании он перенес понос с немалыми кровяными выделениями. В течение двух недель его кожа покрылась сыпью и мелкими прыщами. Ногти на пальцах ног выпали. Врач похудел на 25 кг, а когда достиг берега — общее количество гемоглобина в его крови граничило со смертельным. Но он доказал, что человек, случайно оказавшись в тяжелых условиях, выживет, если не потеряет силы воли. В своей книге он подробно рассказал об этом беспримерном в истории науки путешествии. Характеризуя психическое состояние в столь необычной изоляции, он пишет: «Когда я оказался в океане и напряжение спало, я почувствовал первый приступ одиночества. Одиночество — мой старый враг, не вдруг обрушилось на меня: постепенно, неумолимо оно заполнило все дни моего плавания» (22, с. 102).

Очень интересно описание его переживаний в тумане, относящихся к началу плавания: «В результате мои попытки определиться в тумане кончились плачевно, что, однако, не испортило мне настроения. Зато завывание судовых сирен в туманной мгле бьет по нервам. Теперь это уже не одна сирена, как было тогда, возле острова Колумбретес: эхо повторяет и множит их вой без конца. Кажется, что. вокруг бродят стада чудовищ, которые перекликаются между собой. Первый раз за все дни я понастоящему чувствую, что значит остаться в лодке одному... В самом деле, мне кажется, что я стал жертвой миража и никогда уже не сумею отличить действительность от галлюцинаций. Мне не хватает присутствия человека» (22, с. 106).

В середине плавания он опять возвращается к описанию чувства одиночества: «Одиночество!.. Ты начало меня тревожить не на шутку. Я прекрасно понимаю разницу между одиночеством и изолированностью. В нормальных условиях я всегда могу покончить с изолированностью самым простым способом: достаточно выйти на улицу или позвонить по телефону, чтобы услышать голос друга. Изолированность существует лишь до тех пор, пока ты этого хочешь. Но одиночество!.. Мне кажется, что одиночество наваливается на меня со всех сторон, непомерное, бескрайнее, как океан, словно сердце мое вдруг стало центром притяжения для этого «ничто», которое тогда казалось мне «всем». Одиночество...

В день отплытия из Лас-Палмаса я думал, что могу с тобой справиться, что мне нужно только привыкнуть к твоему присутствию в лодке. Но я был слишком самонадеян! В действительности не я принес тебя с собой в океан — разве я или моя лодка могли тебя вместить?! Ты пришло само и овладело мной. Ничто не в силах разорвать кольцо одиночества; сделать это труднее, чем приблизиться к горизонту. Время от времени я начинаю громко говорить, чтобы услышать хотя бы свой голос» (22, с. 146—147).

Опыт А. Бомбара был продолжен немецким врачом Ханнесом Линдеаном, предпринявшим два плавания в условиях, воспроизводящих обстановку кораблекрушения. В свое первое путешествие он отправился в октябре 1954 г. на лодке-пироге, широко распространенной в Африке. Лодка представляла собой выдолбленный древесный ствол длиной 7,7 м и шириной 76 см. На этом суденышке, не приспособленном для плаваний по океану, за 119 дней врач прошел под парусом от западного побережья Африки до острова Гаити. О своем опыте он писал: «Подводя итоги первого путешествия, я остался неудовлетворенным. Мне не удалось решить проблему, связанную с моральным состоянием потерпевшего кораблекрушение. Во время плавания я неоднократно оказывался на грани отчаяния, особенно однажды, когда во время шторма лодка лишилась руля и обоих плавучих якорей» (51, с. 164).

Из опыта первого путешествия он пришел к кардинальному выводу: моральный фактор так же, если не более, важен, чем здоровье человека и его физическая подготовка. Если человек отчаивается, впадает в панику, которая обычно опережает катастрофу, то становится жертвой душевного надлома и теряет способность действовать трезво.

Для второго путешествия X. Линдеман решил использовать складную парусную лодку весом 55 фунтов и длиной немногим более 5 м. Свое путешествие он начал из Лас-Палмаса (Канарские острова). Моральным «спасательным кругом» в ряде критических ситуаций во время плавания для него явилась аутогенная тренировка, которой он овладел во время подготовки к плаванию.

Сначала все шло благополучно. Однако уже на следующий день плавания обнаружилось, что защитное покрывало промокает от брызг и пропускает в лодку воду, к концу 2-го дня вода доходила до колен. Несмотря на прорезиненную одежду, он промок. Спать в таких условиях было трудно. Кроме того, X. Линдеману надо было овладеть искусством управлять лодкой и следить за курсом сквозь дрему, сквозь сон. Вскоре он добился некоторого успеха: засыпал на несколько секунд, на минуту — и просыпался снова, чередуя сон и бодрствование.

30-е сутки встретили путешественника отвратительной погодой. Мгла окутала море, устрашающе сверкали молнии, грохотал гром, непрерывно лил дождь. Каждые две минуты приходилось вынимать карманный фонарь, чтобы свериться с компасом. Линдеман чувствовал себя жалким. Распухло и болело колено. Ему все время приходилось откачивать воду. Он хотел спать. Во сне он не заметил, как оторвало руль. Лодку стало нести как попало. Руки путешественника были изранены и кровоточили. Мерещилось, что защитное покрывало начало вдруг говорить человеческим голосом. Все чувства обострились и, придя в какое-то странное состояние, он начал разговаривать с парусом. Ему казалось, что звуки, которые раздаются кругом, исходят от невидимых людей. По ночам он стал разговаривать с таинственными голосами.

В начале 9-ой недели ночью в полусне воображение нарисовало ему встречу с лайнером. Матросы спустили шлюпку, в нее спрыгнул молодой негр и поплыл ему навстречу. Внезапно откуда-то вынырнула черная лошадь и увлекла шлюпку за собой. Он очнулся: лошадь исчезла, наяву превратившись в бешеный шторм. Лодка опрокинулась и он очутился в воде. По звездам он определил время: было около 9 вечера. Так, в воде он дождался рассвета, держась за лодку.

С наступлением утра суденышко удалось поставить на киль. Мачта была сломана, дрейфовой якорь исчез. Море поглотило весь запас консервов. Фотокамеры погибли, вышел из строя хронометр, исчез хороший нож, остался лишь старый и тупой. Но X. Линдеман не потерял хладнокровия, сказав себе: «Я жив и здоров, о каких сожалениях может быть речь?» (51, с. 165).

А шторм продолжал бушевать и море казалось кипящим адом. Временами его охватывала смертельная усталость. В душе появилась абсолютная пустота, не было ни одной мысли, все кругом затихло, хотя на самом деле ревел шторм. Но лодка держалась, и он знал: на нее можно положиться, «она не выдаст, она сильнее всех шквалов и волн». Ночью X. Линдеман увидел огни, напоминающие ночной портовый город. Вдруг появился мальчик-негр в резиновой лодке, но возвращалось трезвое сознание и видения исчезали. На 72-й день путешественник увидел на горизонте землю. Цель была достигнута.

2.4 «Женщина в полярной ночи»

Жизнь в Антарктиле во многих отношениях напоминает жизнь на темной, мертвой, замерзшей планете.

Р. Бэрд

Адмирал Ричард Бэрд в 1937 г. покинул базовую Антарктическую станцию и уединился на леднике Росса, в построенном для него членами экспедиции небольшом домике. В своей книге он рассказал о своих переживаниях в период зимовки (6 месяцев) в занесенном снегом домике (30). Цель этого оригинального предприятия — не только получить научную информацию о малоизученном в то время районе земного шара, но и «испробовать на себе воздействие тишины в условиях длительного одиночества и выяснить, какова она в действительности». Однако жизнь для Р. Бэрда в полярной ночи, в безмолвном окружении снегов превратилась в кошмарное существование. После 3-х месяцев одиночества адмирал оценил свое эмоциональное состояние как депрессивное. Он стал бояться отравления угарным газом от керосиновой печки, обвала крыши от снега и того, что он не будет своевременно спасен. Затем апатия так подействовала на него, что он перестал заботиться о еде, о поддержании тепла, гигиене своего тела. Он лежал в постели без всяких желаний, переживая различные галлюцинации. В его воображении рождались яркие образы членов семьи, друзей. При этом исчезло ощущение одиночества. Появилось стремление к рассуждениям философского характера. Часто возникало чувство всеобщей гармонии, особого смысла окружающего мира.

Христина Риттер (94), проведшая более 60-и суток в одиночестве на Шпицбергене, в своей книге «Женщина в полярной ночи», рассказывает, что ее переживания были сходны с теми, которые описал Бэрд. У нее возникали образы из прошлой жизни. В мечтах она рассматривала свою прошлую жизнь, как в ярком солнечном свете. Она чувствовала, что как бы слилась воедино со всей Вселенной. У нее развилось состояние любви к этой ситуации, сопровождавшееся очарованием и галлюцинациями. Она неохотно покинула Шпицберген. Эту «любовь» она сравнивает с состоянием, которое испытывают люди при приеме наркотиков или находящиеся в религиозном экстазе.

Г. Биллинг, проведший в Антарктике полтора года, в книге «Один в Антарктике», пишет: «Мир, в который я отправляюсь, так жесток и так прекрасен. Это обиталище высоких мыслей и идеалов, но едва ли всякий, кто там побывает, сохранит их... Каждый человек оказывается там наедине с собой, со своими мечтами, своей подсознательной жизнью, внутренним своим миром. Иногда пытаешься поделиться всем этим с кем-то, чувствуешь, что должен излить душу, но ничего не получается. Порой там так тяжко» (17, с. 56). Характеризуя свое психическое состояние от второго лица, он рассказывает: «Это не было паническим страхом, тоской по утраченной любви, одиночеством человека в ночи, состоящей только из звезд. То было тоскливое одиночество существа, оставленного его сородичами. Он чувствовал себя одновременно лисицей, волком, шакалом, гиеной, койотом, покинутым, отверженным бродягой, медленно бредущим среди лесов бессмысленности, пустынь молчания, пересохших рек отчаяния. Тошнотворное одиночество сжимало ему желудок, подступало к горлу, делало бесчувственным его члены, ожесточало сердце. Во рту был едкий привкус желчи» (17, с. 68).

Во всех случаях географической изоляции, будь то жизнь в одиночестве на острове, в Арктике и Антарктике, небольшой лодке или на плоту, у разных людей возникают необычные психические переживания по своему феноменологическому характеру имеющие много общих черт.

Глава 3

СОЦИАЛЬНАЯ ИЗОЛЯЦИЯ

Одиночество обосновалось в нашем доме. Не будем стыдливо скрывать этого ни от себя, ни от других. Сама жизнь ставит ныне перед нами непростые вопросы, ответы на которые можно дать лишь с полной мерой трезвости и откровения.

Н. Покровский

В XX в. в литературе все чаще стали появляться слова «некоммуникабельность», «недостаток общения». Современное высокоразвитое общество стран перестает быть тем, чем ему положено быть хотя бы по смыслу, заключенному в этих словах. Известный американский драматург Теннис Уильямс признался: «Все мы отбываем заключение в одиночной камере своего «Я». Писательское творчество антисоциально, ибо писатель может говорить свободно только наедине с самим собой. Для того чтобы оставаться самим собой, он должен запереться в одиночестве, а для того, чтобы установить контакт с современниками, он должен порвать всякие контакты с ними и в этом всегда есть что-то от безумия» (7, с. 29).

«Западное общество, — пишет М. Стуруа, — все более превращается в сумму индивидов, где количество не переходит в качество, где атомы и молекулы не сцепляются друг с другом. Люди уходят в себя, как улитки, превращаясь в вещь в себе, навечно сданную в камеру хранения человеческого эгоизма» (156, с. 3).

Как считает философ Н. Покровский, «одиночество принадлежит к числу тех понятий, реальный жизненный смысл которых, казалось бы, отчетливо представляется каждому сознанию, однако подобная ясность обманчива, ибо она скрывает сложное, противоречивое философское содержание, как бы ускользающее от реального анализа» (146, с. 8).

Все исследователи сходятся на том, что одиночество в самом общем приближении связано с переживанием человека, оказавшегося оторванным от сообщества людей, семьи, исторической реальности гармоничного природного мироздания. Но что стоит за понятием «одиночества»? Идет ли речь о физической изолированности или же о нарушении контекста сложных духовных связей, объединяющих личность с ее социальным окружением? Своеобразной аксиомой всех современных теорий одиночества, по мнению Н. Покровского, стало признание того, что физическая изолированность субъекта далеко не всегда соседствует с одиночеством. Наиболее остро современный человек ощущает одиночество в ситуациях интенсивного и подчас принудительного общения в городской толпе, в кругу собственной семьи, в среде друзей. Выдвинутый в 50-е годы американским социологом Дэвидом Рисменом термин «одинокая толпа» превратился в знамение нашего времени. «Одиночество, — пишет Н. Покровский, — в отличие от объективной изолированности человека, которая может быть добровольной и исполненной внутреннего смысла, отражает тягостный разлад личности, господство дисгармонии, страдания, кризиса «Я» (146, с. 8).

3.1 Относительная социальная изоляция

Все шло хорошо, пока внезапно я не оказалась так одинока. Это ужасное одиночество точно переехало меня, вонзилось в меня. Не могла избавиться от него, не знаю почему. Я ничего не могла поделать с собой. Я хотела умереть.

Мисс Браун

Вынесенная в эпиграф вспышка отчаяния мисс Браун, взятая нами из английского сборника «Лабиринты одиночества», демонстрирует многие черты состояния человека в современном мире. Здесь следует отметить, что в Научном центре суицидологии статистически выявлены 22 стандартные ситуации, которые чаще всего побуждают людей к самоубийству; одно из приоритетных мест занимает одиночество.

Английский писатель и актер Роберт Морли дает определение современного английского общества, как общества молчальников, за исключением парламента, Гайд-парка и лондонского воскресного рынка. Хотя из окон квартир доносится завывание современной музыки и бормотание телевизоров, создается такое впечатление, «что люди покинули жилища, забыв выключить эту технику». Не только английское общество распадается на «атомы», но и сами «атомы», если в качестве таковых рассматривать семейную ячейку. «Если вы заглянете в окна, — говорит Р. Морли, — то обнаружите людей, хотя они больше будут походить на восковые фигуры из музея мадам Тюссо: он уткнулся в газету, она вяжет, дети тасуют кассеты или курят, уставившись в потолок. У них нет никакого желания поговорить друг с другом. Даже за обеденным столом. Впрочем, если вы обратите внимание, из наших домов стали исчезать и обеденные столы. Люди молча поглощают пищу, сидя перед телевизором. Самым распространенным английским словом становится «заткнись»... Телевизор — это своеобразный холодильник, в который мы сложили все наши мысли и чувства, вернее, мы делегировали их ему. Он смеется за нас и плачет, радуется и тоскует. В наш молчаливый век он даже говорит за нас» (175, с. 25).

Причина такого социального разобщения общества, конечно, не в телевизоре; он не создал вакуум в отношениях между людьми, а лишь заполнил его. И не в конфликте поколений, как это пытается представить ряд социологов. Причина в частной собственности на средства производства и в философии индивидуализма, как надстройки этого общества. Семья распадается не потому, что нет стола, вокруг которого можно было бы собраться, а потому, что родственные отношения вытеснялись имущественными. Дети перестают быть детьми, они просто наследники, причем не духовных ценностей, а имущества — движимого или недвижимого. У супругов разные чековые книжки. Они не доверяют друг другу ни сокровенных мыслей, ни своих чувств, ни тем более денег.

Конвейерное производство социально-психологических стереотипов — привычек, обычаев, вкусов, оценок, форм поведения и восприятия — уничтожает черты индивидуальных различий людей и при внешней унификации общественной среды фактически ведет к ее расколу, расщеплению на атомарные единицы, не ассоциируемые друг с другом. Философ Э. В. Ильенков метко заметил, что «единство (или общность) создается тем признаком, которым один индивид обладает, а другой — нет. И отсутствие известного признака привязывает одного индивида к другому гораздо крепче, чем одинаковое наличие его у обоих... Два абсолютно одинаковых индивида, каждый из которых обладает тем же самым набором знаний, привычек, склонностей и т.д., были бы друг для друга абсолютно не интересны, не нужны... Это было бы попросту удвоенное одиночество» (69, с. 253).

В работе «Бегство от свободы» американский психиатр Э. Фром говорит о двух общих потребностях личности — потребности в связи с другими индивидами и потребностью в свободе или автономии. По его мнению, в основе возникновения потребностей лежат «не физиологические процессы, а сама сущность человека». О необходимости избегать одиночества он пишет: «Отсутствие связи с ценностями, формами мы должны определить как моральное одиночество, указав при этом, что моральное одиночество, как и физическое, или, скорее, физическое одиночество становится невыносимым только тогда, если оно включает в себя также и моральное одиночество… Это состояние, которого человек больше всего боится» (70, с. 281).

Представьте себе такую ситуацию — вы открываете дверь своей квартиры, а на пороге симпатичный механический «человечек». Он приветствует вас, зажигает свет в коридоре, сообщает вам точное время, может пропылесосить полы, включить нужную программу телевидения, проделать массу других домашних дел. Это робот японской фйрмы «Намко», произведенный в 1982 г. По мнению Тиссаро, начальника производственного отдела фирмы, главная особенность робота в том, что у него забавный внешний вид. «Это не столько машина, — говорит он, — сколько игрушка». Фирма также выпускает несколько образцов «механических друзей», среди которых особым спросом пользуются робот-кошка «Няумуко».

Один из токийских промышленников стал выпускать говорящих роботов-кукол в человеческий рост, которые как две капли воды похожи на настоящих людей. Они способны поддержать бытовую беседу, ответить на простые и философские вопросы и т.д. Дефицит общения в огромном современном городе, чувство одиночества заставляют женщин покупать говорящие куклы — не детям, а себе. Они также пользуются спросом среди одиноких и бездетных людей. И спрос на этот товар растет.

История, случившаяся с неким преуспевающим врачом по имени Мишель, поначалу может показаться вариацией греческого мифа о Пигмалионе, влюбившемся в статую прекрасной девушки и своей любовью оживившем холодный мрамор. Галатея Мишеля — кукла в человеческий рост, обтянутая синтетическим материалом, который по эластичности и цвету ничем не отличается от человеческой кожи. Абсолютная копия живой девушки сделана японцами конвейерным способом. В сущности, это игрушка, безобидная вещь, рассчитанная на состоятельных и преуспевающих покупателей. И Мишель, человек богатый, пользующийся успехом у женщин, покупает куклу, поддавшись моде буржуазной элиты.

Эту историю рассказал в фильме «В натуральную величину» испанский художник-реалист Луис Гарсия Берланга, которого наши зрители знают по картине «Палач». У другого драматурга эта история могла бы и не подняться выше фарса: в самом деле, что может быть нелепее любви к кукле? Но Берланга начинает с комедии и кончает трагедией — трагедией человека, утратившего душу. Нелепая история оборачивается обвинительным актом обществу, которое искажает саму природу человека:.

Распаковав куклу не дома, а в комнате, примыкающей к его рабочему кабинету, Мишель любуется ее красотой, а потом начинает ее ласкать. Короче говоря, он влюбился в свою куклу, одушевил (персонифицировал) ее; начал с ней разговаривать, учить ходить и играть на пианино, восхищаясь ее послушанием. Жена, узнавшая тайну мужа, взбешена. Женщина «современных взглядов» могла простить ему волокитство за реальными женщинами, но адюльтер с куклой ее возмущает. Тогда Мишель бросает жену и переселяется с куклой в старинный особняк, принадлежавший его матери. Пигмалион, как известно, женился на Галатее. То же самое делает Мишель, исполнив в родовой часовне роль и жениха, и священника.

Французский критик журнала «Эуропео» Жерар Клейн в связи с фильмом испанца вспоминает испанскую же легенду — о Дон Жуане: «Как и Дон Жуан, Мишель с кощунственным наслаждением попирает законы общества, в котором он живет, и так же готов идти до конца... А кукла?.. Кукла в этом фильме — Статуя Командора».

Литературный критик Г. Макаров считает, что с этим замечанием о роли куклы можно согласиться: именно кукла погубила Мишеля. Однажды Мишель узнает, что кукла в его отсутствие «изменила» ему со слугой. Мучаясь ревностью, Мишель совершает «двойное самоубийство». Посадив куклу рядом с собой в машину, он бросается с моста в реку и гибнет. А кукла всплывает и качается на волнах, все такая же красивая, ожидая нового владельца.

«Что же касается того, — прдолжает Г. Макаров, — что Мишель будто «попирает законы общества», то здесь явно требуются поправки, и их дает отчасти сам Берланга в интервью «Эуропео». Он говорит, что «показанная им ситуация не придумана, а подсказана реальностью. Его герой, подчеркивает он, не «банальный психопат», а банальный член «общества потребления», которого взрослая жизнь разочаровывает и пугает. Игрушки в такой жизни — единственное удовольствие. «Мой герой живет в мире игрушек: его окружают магнитофоны, телевизоры, видеокамеры, проигрыватели». Все эти игрушки Мишель выбрасывает ради новой, необычной — куклы. «Беда только в том, — добавляет Берланга, — что игрушки могут предавать» (118, с. 8).

Общество, лишенное духовных ценностей и гуманных идеалов, может представить людям, да и то лишь тем, кто имеет деньги, — заменители, суррогаты утраченного. «Счастье, — во владении вещами» — так схематизируя, но отнюдь не упрощая дел, можно представить подтекст всей западной пропаганды минувшего XX и нашего века. В этом случае вещь, как материальный объект, утрачивает истинное значение, превращается в фетиш, наделяется духовными качествами, совсем ей не свойственными.

Мишель, обожествляя куклу, будучи при этом заурядным обывателем, оказывается бесконечно далеким и от бунтаря Дон Жуана, и от скульптора Пигмалиона. Он жертва системы духовного отчуждения, но жертва, не вызывающая симпатий. И его кукла не Галатея, идеальная женщина, а вещь, которую произвели на конвейере.

На заседании Королевской медико-психологической ассоциации в Лондоне ее президент Эрвин Стэнгель в своем докладе «Одиночество и молчальничество современного общества» сказал: «Мы все меньше общаемся друг с другом, все реже и реже говорим между собой. У человека появляется опасная привычка предпочитать в качестве собеседника неодушевленные предметы — радио, телевидение, газеты — одушевленным; животных — людям».

Неожиданно прервав доклад профессор обратился к аудитории, состоящей из врачей-психиатров: «А скажите на милость, любезные коллеги, кто из вас может припомнить, когда он в последний раз беседовал со своей супругой хотя бы в течение получаса?» Выяснилось, что ни один из 150 присутствующих не мог припомнить, когда он в последний раз беседовал со своей женой сколько-нибудь продолжительное время. Закончил свое выступление президент такими словами: «Так что же вы ожидаете от других? Ведь вам, как психиатрам, надлежит знать, что болтовня менее опасна, чем молчание» (173, с. 4).

Все более утрачиваемое общение между людьми сказывается на психическом их состоянии. Особенно остро одиночество переживается одинокими людьми: никто не интересуется ими, никому до них нет дела.

В Англии предпринимаются меры по борьбе с социальным разобщением. Небезынтересна в этом плане деятельность братства «Добрых самаритян». День и ночь в келье дежурят два члена братства. Их обязанность — отвечать на телефонные звонки или отчаявшихся, или просто одиноких, которым не с кем перемолвиться словом. Номер этого телефона — «Мэншинхауз 9000», но по нему трудно дозвониться — он всегда занят. Три тысячи звонков в сутки.

Роберт Морли предлагает, чтобы ищущие человеческого общения люди прикалывали на лацканы своих пиджаков значки с надписями: «Мне хочется поговорить по душам». Так они бы узнавали друг друга в метро, поезде, на улице и, не боясь натолкнуться на «заткнись», отводили бы душу в простой человеческой беседе. Он предлагает также, чтобы и поэты носили значки, и так находили слушателей, которым бы читали свои стихотворения. Английский журналист Джон Гопсих организует в Лондоне встречи под девизом: «Быть человеческим существом». Но все это напоминает Дон-Кихота, борющегося с ветряными мельницами.

3.2 Психозы в условиях социальной изоляции

Реактивные психозы проявляются там. тле по той или л ругой причине слабая, неустойчивая, внушаемая личность попадает в ложное, изолированное положение.

П. Б. Ганушкин

Большой интерес представляют психопатологические проблемы, возникающие при относительной социальной изолированности с окружающими. Эти состояния становятся особенно выраженными, когда оказываются поколебленными или в большой мере уничтоженными семейные и другие привычные отношения, в результате чего возникает социальная изоляция. Так, Д. Мюллер-Хегеман (126, 127) пишет: «Мы отмечали у наших пациентов при психотерапевтическом общении настоящий голод по социальному контакту». Пароноидные, а иногда галлюцинаторные феномены, по мнению автора, при дифференциальной диагностике затрудняют их отграничение от шизофрении.

Приведем несколько извлечений из наблюдений этого исследователя.