Спасибо! Посвящается тем, кто изменил наши жизни (сборник)

– Ой, извините, – бормочу, абсолютно уверенная, что он сидит впереди, мне так повезти не могло – уж очень симпатичный, лет двадцати пяти, лицо такое тонкое, правильное, глаза замечательные, карие, бархатные, у Вадика почти такие же…

И вдруг слышу радостный возглас:

– Добрый вечер! Это ваше место? Прошу прощения, я сейчас – он в мгновение ока затолкал сумку и, сияя улыбкой, предложил мне кресло у иллюминатора.

Я вежливо отказалась, он помог мне снять пальто, мы начали расшаркиваться друг перед другом, создав небольшой затор в проходе. Стюардесса прикрикнула. Попутчик виновато пожал плечами и уселся на свое место.

Я осторожно присела рядом.

Назовите мне хоть одного человека, который сказал бы: «Мне всегда везет с попутчиками».

И даже если таковой найдется, я ему не поверю.

Потому что существует такой подлый вселенский закон – как только ты садишься в самолет или вагон поезда (но о поездах отдельно, это особая форма путешествий и особый характер спутников), то рядом с тобой оказывается полубезумная мамаша с младенцем или бабушка с орущим неуправляемым внуком, который всю дорогу будет поливать тебя липким соком, вытирать шоколадные пальцы, бить ногами и требовать твоего внимания.

Если не бабка и не «прелестный ребенок», то похотливый старичок-эротоман с явными признаками психического отклонения, возникшими на почве угасания потенции. Этот будет лапать тебя за коленки и срывающимся шепотом предлагать ехать с ним куда-нибудь «в номера»…

Но из правила бывают исключения…

Пока самолет включал двигатели, ехал по полосе, взлетал, мы молчали, изредка смущенно переглядываясь.

Первым не выдержал сосед:

– Увидел вас и обрадовался. – Он улыбнулся так искренне, что я невольно улыбнулась в ответ, а он продолжил: – Нет, думаю, невозможно, прелестная девушка исчезнет, а со мной рядом усядется занудный толстяк со стойким перегаром или…

– Мамаша с ребенком? – подхватила я, думая про себя, вот и я тоже скоро буду такой мамашей, раздражающей свободных красивых молодых людей.

– Мне никогда не везет с попутчиками. – Он пожал плечами.

– Такая же беда. – Он нравился мне все сильнее, я даже на миг забыла о своей беременности и предстоящей свадьбе… да какая к черту свадьба, если имя жениха почти полностью выветрилось из моей памяти…

Он представился Игорем, рассказал о том, что сам из Воронежа, навещал родителей, а теперь летит в Братск. «Вы ведь знаете такой город»? – уточнил.

Я слушала и кивала, «разумеется знаю», где-то далеко есть такой город, там еще Братская ГЭС, кто же не знает…

Кажется, я спутала его с Кузнецком, о котором писал Маяковский:

По небу тучи бегают,Дождями сумрак сжат,Под старою телегоюРабочие лежат.И слышит шепот гордыйвода и под и над:«Через четыре годаздесь будет город-сад!»

– Вы совсем не похожи на промокшего рабочего из-под телеги, – пошутила я.

Он рассмеялся и начал рассказывать о городе.

Братск представлялся мне пятиэтажным, с промышленными зонами, тяжелыми грузовиками на дорогах, гулким, трудящимся, современным. Мои родители жили в таком. Города новостройки пятидесятых годов, много таких появилось по всей стране, поворачивающей реки вспять, взрывающей недра, двигающей горы, не ждущей милостей от природы.

– Давно вы там живете? – спросила я.

– Нет, недавно, я по распределению попал…

Выяснилось, что мы с ним из одного вуза, только мне еще два года учиться, а он специалист, работает на серьезном производстве.

– Как говорится, денег нет – иди в пед, стыда нет – иди в мед, у кого ни тех, ни тех – поступайте в политех! – последнюю строчку мы произнесли хором и рассмеялись.

– На каникулы? – спросил он и пропел шутливо: – От сессии до сессии живут студенты весело, а сессии всего два раза в год.

– Да, к родителям, в Казахстан.

– Далеко забрались, – уважительно кивнул Игорь.

– Так же как и вы по распределению после института попали на металлургический комбинат, да так и остались. А вы скучаете по дому?

– Скучаю, – признался он, – но если вы спросите, хочу ли я вернуться, не знаю. Там перспективы, карьера, там жизнь кипит. А дома – налаженный быт и сто сорок рублей до пенсии в должности рядового инженера.

Я кивнула. Мне тоже захотелось кипения жизни, карьерного роста, туманных вершин и манящих далей.

Игорь прямо-таки лучился счастьем. И я рядом с ним потихоньку отогрелась и оттаяла.

– На каком же вы факультете? Наверняка у нас есть общие знакомые. Вот повезло мне встретить вас! Как же здорово!

– Механизации и автоматизации машиностроения.

– Да мы с вами можно сказать, коллеги! Я тоже с мехтеха! – Он сделал серьезное лицо и пропел на мотив «Раскинулось море широко»: Сумей теорему Коши доказать, иль будешь с мехтеха уволен!

Я подхватила:

– С экзамена вышел, сознанья уж нет, в глазах у него помутилось, мелькнул перед ним стипендии свет и сердце к нулю закатилось.

– Смена растет!

– Спрашиваете! Я еще на абитуре ее выучила. А насчет теоремы Коши, дифференциальные уравнения – мой конек. – Мне захотелось похвастаться: – Редькин единственной со всего курса по вышке отлично поставил! Он у вас вел?

– Знаменитый профессор Редькин? Да, конечно! – подхватил Игорь. – А термех, Гольник?

– Он! А вы Пачевского знаете?

– Роботизируя ха́оc, мы получаем ха́ос роботизированный! – Игорь очень похоже передразнил преподавателя по спецтехнологии.

Из динамиков донеслось: «Уважаемые пассажиры, наш самолет начал снижение…»

Мы замолчали, глядя друг на друга. Я первая опомнилась, виновато отвела глаза, пристегивала ремень, суетилась. Я почти влюбилась в него, такой он был хороший, свой, что если бы… но, нет, нельзя.

Самолет приземлился. Нас пригласили к выходу. Игорь подал мне пальто. Мы все так же молчали, продвигаясь к выходу.

На улице было морозно, по гололедице мела поземка. Я поскользнулась. Игорь осторожно взял меня под локоть и довел до автобуса.

Нас повезли к зданию аэровокзала, мы стояли очень близко, он продолжал придерживать меня.

И вдруг наклонился и предложил:

– Полетели со мной в Братск!

Ошеломленная, подняла на него глаза:

– Шутите?

Он отрицательно качнул головой:

– Нет, абсолютно серьезно! Я не хочу с вами расставаться!

Эх, Игорь, знал бы ты…

– Я понимаю, вы думаете, что это безрассудство, а я думаю, что нас судьба свела! Ну, решайтесь же!

Автобус остановился.

Он по-прежнему держал меня под локоть, он нес мою сумку до остановки и уговаривал, уговаривал… А я семенила рядом и изнывала от невозможности бросить все и улететь с ним в Братск, или Комсомольск, или к черту на кулички…

Три дня в деканате покойник лежал,В штаны Пифагора одетый,В руках он зачетную книжку держал,А рядом клочок от билета.

Я заметила под парами последний автобус в Домодедово, вот-вот отойдет, и бросилась к нему. Игорь побежал за мной, когда я уже вскочила в салон и обернулась, подал сумку, глядя снизу вверх так, будто пытался впитать и запомнить.

Мы расстались скомканно, сумбурно, не обменявшись адресами. Ни он, ни я не узнали друг у друга фамилий.

Разлетелись в разные концы необъятной родины.

Не знаю, искал ли он. Я – нет. Не до него было.

Марксист свое веское слово сказал:Материя не исчезает.Загнется студент, на могиле егоОгромный лопух вырастает.

Я потеряла ребенка, и с замужеством ничего не вышло, мы разбежались.

Тридцать лет миновало с той поры, а я нет-нет да и вспомню со щемящей благодарностью о моем попутчике.

Вспомню и подумаю:

Как сложилась бы моя жизнь, брось я все тогда и улети с ним…

Мне очень хочется сказать спасибо моей несостоявшейся любви.

Лишь синуса график волна за волнойПо оси абсцисс пробегает…

Елена Крюкова

Сначала музыкант (Московская консерватория, фортепиано и орган), потом поэт – собственная тайная музыка; потом прозаик – роман как любимая крупная форма, рядом с симфонией и фреской. Пространство-время, огромность и трагедийность мира оправданы и освящены любовью – и это лейтмотив всех книг Елены.

«Быть художником – большое счастье», – говорит Елена и всей своей жизнью доказывает это.

Поздно

Памяти Елены Образцовой

Как просто зажечь свечу.

Сейчас не жгут свечи. Сейчас лампочки везде. Весь двадцатый век лампочки, и двадцать первый начался, все лампы, лампы, и мертвый дневной свет, и похоронен свет живой. Окинуть взглядом ноты и книги так просто. Провести зрачками вниз-вверх, быстро обнять, ты каждый корешок наизусть знаешь, ты все арии молча твердишь. Пламя взлетает светом суровым! У любви, как у пташки, крылья, ее нельзя никак поймать! Maledizione, maledizione! Все арии и все романсы. Все кантаты и все канцоны. Метель за окном, она сейчас пробьет окно, пробьет мне ребра навылет и выйдет в другом времени, в другой ночи. Там, где меня уже нет. И не будет никогда. Как это, как это я сама сказала? А? Не помнишь? Горбатый странник на земле, нога от странствия тверда. Пишу я звездами во мгле: МЕНЯ НЕ БУДЕТ НИКОГДА. Что-то в этом роде, да. Губы, раскрывайтесь! А голоса нет. Вы не знаете, как это – петь молча? А я знаю. Я часто так сама себе пою. Пою, а голос внутри звучит. Тьма обнимает, а в ней голос, знаете, светится. И тьма перестает быть тьмой. Она переливается внутри. Так переливается чей-то красивый, веселый косящий глаз. Это женский глаз, я знаю. Женщина, чуть склонив голову, исподлобья глядит на меня. У нее пышные золотые волосы, золотой пеной встают надо лбом, за ушами, сама смуглая, на юге загорела, что ли, а глаз, я так ясно вижу его, серый, прозрачный. Вспыхивает, как австралийский опал, если вертеть его в руках. В сморщенных старых пальцах.

Я знаю, как зовут эту женщину. Это великая певица. Это такая большая певица, большая, тяжелая, весомая, широкая, грандиозная, что ее голосу всей земли будет мало. Да и было мало. Один потрясенный ее пением дирижер, знаменитое имя, подписал ей однажды свою фотографию, начирикал на обратной стороне портрета: «Великой сумасшедшей». Сумасшедшей, вы поняли? Приличные людишки никогда не делали большого, крепкого искусства. Тяжелого, как чугун. Весящего столько же, сколько весит земля, да что там – земли тяжелее. Певицы больше нет на свете. Певица умерла. А я еще не умерла. И я жгу свечу, пытаюсь глядеть на пламя, а глаза слезятся, или я просто плачу, простыми и тяжелыми слезами, они текут по щекам и повисают на подбородке и, тяжелые, не капают, все не падают мне на грудь, на колени. Я вытираю их ладонью, и спина дрожит. Я не люблю тех, кто рыдает. Знаете, что сказал Бетховен? Художники пламенны, они не плачут. Плачут только слезливые бабы. И мужики, когда их уж слишком больно прижжет.

Тьма стучится в окна, тьма лижет крестовидные рамы, отталкивая от расписных серебряных стекол мороз, тьма наседает, а я вспоминаю. Вспоминать – не еду стряпать, с воспоминаний сыт не будешь! А я бываю. Я вижу все и слышу, и я уже сыта и пьяна. И нос в табаке. Кармен вон работала на табачной фабрике, и нос у ней был весь в табаке. Меццо-сопрано! Величайшее на земле! Вы только представьте, до чего крохотная у нас планетка, если эта великая моя певица, эта роскошная златовласка, облазила, облетала ее всю – вдоль и поперек. Какие залы ей рукоплескали! Какой обед нам подавали, каким вином нас угощали… уж я пила, пила, пила… и до того теперь дошла… что даже готова… готова…

Но тсс… об этом – ни слова…

Гляжу вниз, под стол, на свои ноги. Старые дырявые тапки. Завтра я их выброшу. А сегодня жалко. Потому что я в них ходила, шлепала я в них, когда хоронили мою великую певицу.

Тщетны были бы все усилья! Но крыльев ей… нам не связать…

Все напрасно, мольбы и слезы… и красноречье, и томный вид…

А вы знаете о том, что эта певица, эта красота неописуемая, это жидкое тяжелое золото голоса, он все льется и льется, льется и льется дождем на черную нищую землю, эта гордая женщина с летящей походкой и высокой грудью, воительница, богиня, Афина Паллада и Сивилла Дельфийская, когда-то давно, в темных годах, в мертвых веках, помогла мне?

И чем, спросите, помогла? Свеча горит и чуть трещит. Я сую пальцы в огонь и снимаю нагар. Пламя не жжет. Говорят, Благодатный огонь в храме Гроба Господня, перед Пасхой, не жжет ничуточки; я верю в это. Я тоже могу сейчас умыться огнем, как там, на Святой земле. Я приходила к этой женщине домой. Я снимала грязные боты у ее порога и надевала домашние тапки. Ее тапки, мягкие, ласковые, разношенные. Я робко, дрожа от восторга, по коридору и анфиладе комнат ее особняка шла к ее роялю. А впереди шла моя подруга. Подруга училась у великой певицы. Она училась у нее петь? О нет. Так думаю – не петь. Гореть; пылать; плакать; плыть; умирать.

А потом снова жить.

Великая певица выходила к нам из ванной. Ну и что тут такого, разве великие певицы не принимают ванну? Ее золотая голова была обмотана махровым полотенцем, как тюрбаном. Она туже стягивала пояс шелкового халата, и я помню рисунок на шелке: парчовые разводы, красные молнии и золотые турецкие огурцы. Было ощущение, что дерзкий огонь разожгли на блестящем, как леденец, паркете. От певицы пахло дивным парфюмом. Она жестом царицы или полководца в бою указывала: вперед!

Подруга вставала к роялю. Заслоняла рояль спиной, как амбразуру дзота. И верно, звуки рвались вон из золотого, медного рояльного нутра, из сплетения хитрых жестких струн убийственным огнем; летели пули звуков, рвали на кровавые клочки грудь моей подруги, и осколки от взрыва летели мне в лицо. Летела в глаза и лоб мне черная, взорванная земля. Я жмурилась. Пальцы вслепую нашаривали клавиши, вгрызались в них, отчаянно ударяли по ним. А потом гладили их – так плоть гладит чужую плоть в любви. А певица стояла у рояля, с другой его стороны, она плыла в горячей волне музыки и высовывалась из-за колышущегося борта черной лаковой лодки, расставляла руки, будто шла по узкой жердочке и изо всех сил сохраняла равновесие, и кричала, просто орала, надрывалась, не стесняясь ора своего, торжествующего, зычного, как у мужика: «Люда! Шире! Шире пасть!! Ори! Вопи!! Да вопи же ты, не тушуйся, шире пасть разевай! Еще шире! еще! еще! Бурный поток, чаща лесов!» – «Голые ска-а-а-алы, мой прию-у-у-ут!» – обреченно орала в ответ певице моя подруга, и тут певица подходила к ней ближе, подскакивала как-то хитро, боком, и вдруг совала руку ей в рот, и, боже, что это?! Я щурилась из-за пюпитра, из-за старинных, шуршащих мышиной изгрызенной, легче пыли и пыльцы, желтой бумагой, пахнущих воском нот, что это там у них происходит?! Что это у подруги моей во рту такое торчит?! Что…

А ничего. Певица быстро и коварно вставляла подруге в рот, между передних зубов, щепочку. Да, щепку, тонкую палочку такую. А чтобы подруга не могла закрыть рот. А только, распялив глотку, пела, пела, кричала, орала. Звала на помощь. Возносила хвалу. Плакала и рыдала. Проклинала. Благословляла. Благословляю вас, леса, долины, реки, горы, воды!

Так со щепкой стояла и пела.

Косноязычно. Мучительно. Слезы блестели на румяных щеках.

А я играла. Так играла, будто огонь из пожарной трубы заливала! А получалось так – огонь полыхал еще пуще. Пот бежал по спине. Певица сдергивала с головы мокрое полотенце, швыряла его на паркет. Встряхивала головой, как собака, и с мокрых волос разлетались капли мелким грибным дождем. «Хорошо! Хорошо! Но мне не хватает груди! Живота, живота не хватает! Матки! Маткой пой! Вот отсюда! Отсюда!» И опять подскакивала к моей подруге и клала ладонь ей на низ живота. И надавливала. А я колотила по клавишам нещадно, пугаясь – а вдруг и пианистка тоже должна играть маткой!

…Да. Именно так. Играть надо всем существом. Петь надо всею собой. Жить надо всем телом и всем сердцем, и всей душой, и всем духом, а если ты живешь вполовину, то ты и не живешь. А так, делаешь вид. Сам себя успокаиваешь, что – живешь.

Бедный конь в поле пал! Я стрелой добежал. Вот и наш посад!

Я оглядываюсь кругом. Это мой посад. Я посажена в этот дом навечно, и это мой дворец, моя тюрьма, моя оперная сцена – все что угодно, любое пространство, воображай не хочу. Тьма обнимает. Я еще светлая. И меня еще освещает свеча. Меня. А великой певицы больше нет. Той, что стояла у роскошного рояля в огромном пустом репетиционном зале на фоне собственного портрета – и живописец изобразил ее точно такой, какой она и была: златовласой, с улыбкой, как слепящий в солнечный день снег, с пылающими щеками, с глазами, что то вспыхивают, то гаснут лукаво, и потом опять царски горят подо лбом прозрачные серые кабошоны, – да, точно такой, как в жизни, только – мертвой. Вся живопись мертва перед ней. Все красивости. Все краски. Голос – это не краски. Голос это вихрь, это поток. Бурный поток! чаща лесов! голые скалы…

Мой… приют…

Я сидела за роялем, а певица подходила ко мне, она ходила широкими шагами, она была царственно неприличной, она не стеснялась никого и ничего. Клала тяжелые руки мне на плечи. «Запомни, девочка, запомни навек! Искусство не терпит гладкописи. Гладкой игры, гладенького пенья. Искусство не терпит комильфо! В искусстве лучше передать, чем недодать. Пожадничать. Или испугаться. Лучше пережать, чем недожать! Слышишь?! Не робей, воробей! Тебя будут за это бить. И больно бить! Еще как лупить! Но высшее счастье, девчонки, это быть самою собой. Быть собой! И переселяться в кого хочешь! В Азучену! В Ульрику! В принцессу Эболи! В Марфу Посадницу! Ты, – она сильнее, больнее нажимает ладонями мне на плечи, – помнишь Марфу?» Я киваю. А что мне еще остается делать?

И тогда она видит, что я вру. Что я ничего не помню. И, усмехнувшись углом красивого крупного рта, она раздувает львиные ноздри, втягивает воздух, и из ее необъятных, как небо с облаками, всесильных легких вырывается это, могучее, страшное.

Силы потайныя! Силы великия! Души, отбывшия в мир неведомый, к вам взываю!