Стадион

Что ж ты ходишь всю ночь одиноко. Что ж ты девушкам спать не даешь? —

пела Волошина.

Зал затих, словно замер, слушая простую, берущую за сердце русскую мелодию. Несколько песен пришлось исполнить Волошиной в тот вечер. А на прощанье председатель совета спортивного клуба рабочих заводов Рено подарил ей этот значок.

А вот маленький, похожий на молодой листочек липы, зеленый флажок. На нем даже ничего не написано, но сделан он необычайно тонко и спутать его с каким–нибудь другим значком невозможно. На соревнованиях в Будапеште к Ольге Волошиной подошла индийская девушка в странной белой одежде, похожей на плащ или покрывало, быстро, чтоб никто не видел, приколола ей этот значок и скрылась. Потом товарищи объяснили, что это эмблема почти тайной организации индийского женского спортивного общества.

И на тех же соревнованиях венгерские спортсмены подарили ей этот совсем скромный значок — два переплетенных круга, символ вечной советско–венгерской дружбы, дружбы, рожденной в боях за Будапешт и закрепленной годами мира. Глядя на этот значок, Волошина всегда вспоминала Дунай, остров Маргит и Илону Сабо с ее поразительно синими глазами.

А вот немецкий значок, только не демократической Германии, а американизированной, Западной. За такой значок наверняка сажают в полицию, потому что носят его члены демократического спортивного клуба борцов за мир. А молодые борцы за мир все–таки носят свои значки, клуб существует, несмотря на все препятствия, и ничего с ним нельзя поделать.

Много других значков и эмблем лежало в шкатулке, и с каждым из них связаны воспоминания о людях и событиях. Для Ольги Борисовны это была не коллекция, а что–то вроде дневника за последние пятнадцать лет. И каждый раз, беря в руки черную палехскую шкатулку, тончайше расписанную золотом и киноварью, она думала о том, сколько друзей у каждого советского человека, друзей, разбросанных по всему свету. Они словно скрепили свою дружбу маленьким подарком. А сколько есть еще друзей, совсем неизвестных, незнакомых, но верных…

Ольга переоделась и прошла в другую комнату. Здесь на стене висел большой портрет Петра Волошина, майора–танкиста. Муж Ольги Борисовны погиб в конце войны под самым Берлином, ведя в атаку свой танковый полк. На портрете он был в полной форме с орденами и медалями. А ниже виднелась небольшая фотография юноши в морской форме. Сын, Анатолий Волошин, очень похожий на отца, учится в Ленинграде. Мечтой его жизни было командовать боевым кораблем, крейсером, а может быть, и линкором. После смерти отца он настоял, чтобы мать отдала его в нахимовское училище.

Волошина села за стол. Есть ей не хотелось, но, чтобы не обижать свою старую няньку бабу Настю, она выпила чаю и съела маленький, очень вкусный пирожок.

Вспомнилась торжественная встреча на аэродроме. Как приветствовали ее сегодня!

Но, кажется, что–то случилось в Берлине или во время встречи? Сразу и не вспомнишь, а все–таки сердце щемит. Ах да, это воспоминание об Ольге Коршуновой, о том коротком, незначительном разговоре с Софьей Карташ о возможном поражении в будущих соревнованиях: «Пахнет жареным…»

Волошина задумалась. Она очень хорошо помнит, как впервые стала чемпионкой Советского Союза. Это было на соревнованиях в Харькове, и Мария Красова послала диск на сорок три метра — тогда это был рекорд Советского Союза. Боже мой, что творилось вокруг Красовой!

Ее окружила целая толпа фотографов, корреспондентов, друзей, все спешили поздравить с новым рекордом.

И никто, кроме судей, не обратил внимания на то, как Волошина вошла в круг, примерилась, будто взвешивая диск в руке, и легко, в каком–то только ей ведомом ритме, плавно разворачивая стремительную цепь движений, послала диск далеко в поле.

Будто кто–то вдруг переключил внимание зрителей. Еще судьи не объявили точных результатов, а рекорд Красовой уже устарел, и о нем никто не вспоминал. Фотокорреспонденты, которые за минуту до этого толпились вокруг Красовой, теперь сгрудились около Волошиной, стараясь скорее сфотографировать новую чемпионку.

Ольга Борисовна стояла на траве, и сердце ее было исполнено радости и торжества. Она невольно взглянула в сторону Красовой. Бывшая чемпионка надевала возле скамьи тренировочный костюм. Лицо ее было спокойно, но по нарочито замедленным, будто связанным движениям Волошина поняла, как ей больно. Неужели и в жизни каждого спортсмена непременно должна наступить такая минута? Сердце ее сжалось. А вскоре к ней подошла Красова и поздравила с новым рекордом, — было тут работы фотографам!

И кажется, приближается сейчас та минута, которая рано или поздно наступает в жизни каждого спортсмена и о которой подумалось пятнадцать лет назад. Когда–то Ольга Волошина мейтала о том, чтобы никто не перекрыл поставленных ею рекордов. Конечно, она состарится, и в розыгрышах первенства Европы и Советского Союза будут занимать первые места другие, но ей хотелось, чтобы мировой рекорд навсегда остался за ней. Этой мечте, вероятно, не суждено сбыться. Ольга Коршунова уже совсем близка к результатам Волошиной. Никто не может поручиться, что завтра она не метнет диск еще дальше, за маленький красный флажок.

Где–то в глубине души зашевелилась неприязнь к Коршуновой. Обе они состояли в спортивном обществе Центрального дома Советской Армии и всегда тренировались вместе. Но теперь Ольга Борисовна почему–то с большой неохотой подумала о том, что ей опять придется тренироваться с Коршуновой. Может быть, Волошина в самом деле роет себе яму? Фу, какая неприятная мысль! Ольге Борисовне хотелось поскорее отделаться от нее, но это оказалось не так–то легко.

В это время раздался телефонный звонок, и началась радостная суета, которая всегда наступает в первые часы после возвращения из далекой поездки. Звонили друзья, поздравляли с рекордом, расспрашивали, делились новостями. Потом позвонили из театра, и Ольга Борисовна провела у телефона не меньше получаса, так как в театре трубку передавали из рук в руки — каждому хотелось поздравить. Товарищи по театру любили Волошину, и она берегла эту любовь, зная, как нелегко заслужить ее.

Когда она наконец положила трубку, в передней раздался звонок. Баба Настя открыла дверь, и всю квартиру заполнил звучный, веселый голос Ивана Петровича Громова, подполковника танковых войск.

— Поздравляю еще с одним рекордом, Ольга! — сказал он; протягивая большой букет темно–красных роз.

За долгие годы между ними установились дружеские, но довольно сложные отношения. Давным–давно, еще в тридцать четвертом году, теперь все это кажется невероятно далеким, неразлучная троица — Ольга, самый близкий друг Петр Волошин и он, Иван Громов, — проводили вместе все вечера. Это было в Харькове, на заводской рабочей окраине. Стадион «Металлист» с его высокой бетонной трибуной был центром развлечения всей заводской молодежи. Там высокая и немного нескладная девушка Оля Гнатенко начала свои первые спортивные шаги. Со временем неуклюжесть исчезла, движения приобрели четкость и плавность, девушка стала брать первые места на соревнованиях и наконец получила звание чемпионки СССР. Все это было очень давно.

Но Иван Петрович до сих пор отчетливо помнит тот вечер, когда он наконец отважился сказать девушке, что любит ее. Сказал и тут же пожалел об этом — такое страдание увидел он вдруг в глазах Ольги. Ей было тяжело причинить боль своему другу, но разве могла она поступить иначе?

Они сидели на пригорке стадиона, над зеленым полем, освещенным лумами заходящего солнца, — там, внизу, Петр Волошин учился брать старт стометровки.

Иван Громов признался ей во всем.

Осторожным и ласковым движением Ольга взяла его за руку.

— Прости, Иван, но уже поздно говорить об этом.

— Почему?

— У нас с Петром будет ребенок, мы давно уже поженились.

Это было тяжким ударом. Друг женился, не обмолвившись об этом ни словом! Иван Громов нашел в себе силы поздравить Ольгу.

Некоторое время он старался избегать своего счастливого друга, но в больницу за Ольгой и ее сыном они поехали вместе.

Прошло немного времени, и обоих зачислили в танковое училище. Ольга уехала в Москву и поступила в театральный институт. Жизнь шла, чудесная, мирная, незабываемая. Потом громом ударила война, и им уже не пришлось встретиться втроем.

Иван Громов вернулся из Берлина в Москву, а Петра Волошина похоронили возле города Лукац–Кройц, на прежней границе Польши и Германии.

Громов снова встретился с Ольгой сразу же после окончания войны. И, увидев ее, понял, что когда–нибудь не выдержит и опять заговорит о своей любви. Как ни строго запрещал себе это Громов, все–таки однажды он не удержался и сказал. И вышло все так, как он представлял себе в долгие часы раздумья и сомнений.

— Прости меня, — ответила Ольга, — я тебя очень люблю, ты постоянный друг, но женой твоей я не буду. Никогда я больше не выйду замуж.

Она произнесла эти слова очень просто, но Громов понял, что решение ее бесповоротно. Она не могла представить себе кого–нибудь на месте Петра.

— Ладно! — уже второй раз в жизни смирился Громов. — Что ж будет дальше?

— Остается только дружба, — попробовала улыбнуться Ольга…

И дружба действительно осталась. Громов часто бывал у Ольги, приходил веселый, какой–то очень подтянутый, и его появление всегда действовало успокаивающе. Он больше не заговаривал о любви — с годами чувство его становилось не таким горячим, а потом и в самом деле превратилось в дружбу.

— Ну, докладывай, — глубоко затянувшись дымом, сказал Громов, — только, знаешь, покороче, а то у меня мало времени.

Ольга Борисовна улыбнулась и стала рассказывать обо всем подряд, начиная с первого дня соревнований и кончая заключительным митингом на стадионе.

— У Ольги Коршуновой какие результаты? — вдруг спросил Громов.

Вопрос не понравился Волошиной, и это не ускользнуло от подполковника. Однако он ничего не сказал, ожидая ответа.

— Ольга метнула на один метр четыре сантиметра ближе.

— Не так много, — думая о своем, произнес Громов.

— Да, немного, — подтвердила Волошина. — Но из этого еще рано делать выводы-Она понимала, что Громов отгадал ее тайные мысли — больше того, разобрался в них так, как не сумела бы разобраться она сама, и это раздражало ее. Если Громов еще вздумает читать ей нотации, придется попросту выставить его вон, — быть может, шутливо, но очень решительно.

Но Громов и это понял без слов, потушил папиросу и улыбнулся.

— Очень возможно, что я не понимаю. Который час? О, уже пора! Ну, поздравляю тебя еще раз и желаю новых рекордов, а главное — крепких нервов. Для рекордов нервы — первое дело, это еще академик Павлов говорил. Ну, будь здорова! Я пошел. Понадоблюсь, звони, кажется, на ближайшее время командировок не предвидится.

Они попрощались, и Ольга Борисовна вернулась в комнату, очень недовольная собой. Впрочем, обдумывать этот неприятный разговор было некогда — снова раздался звонок, и вошел Федор Иванович Карцев, тренер и наставник целого поколения советских спортсменов.

В двадцатых годах он и сам был спортивной знаменитостью, и его имя часто встречалось в газетах рядом со словом «рекорд». Но в тот год, когда Ольга вышла на зеленое поле харьковского стадиона «Металлист», Карцев впервые не выступал в соревнованиях на первенство Советского Союза, и звание чемпиона по метанию диска перешло к другому спортсмену, гораздо моложе его. В тридцать четыре года Федору Ивановичу пришлось выбирать иной путь в жизни, и он не колебался ни одной секунды. Учиться никогда не поздно, даже в тридцать четыре года. Карцев поступил в Институт физкультуры, сел на скамью рядом с восемнадцатилетними юнцами, благоговевшими перед известным спортсменом, и стал учиться упорно, самозабвенно, так, как умел отдаваться делу только он. За его плечами, как резервное войско, стоял огромный опыт. В спорте для него не существовало никаких тайн.

Карцев окончил институт за два года до войны, еще через год защитил кандидатскую диссертацию, всю войну провел на фронтах и, вернувшись, снова взялся за прежнюю работу. Прошло немного времени, и он стал называться профессором Карцевым. Ученое звание и степени ничуть не изменили его. Несмотря на солидность, в душе он оставался все тем же юношей–спортсменом, настойчивым и работящим. Разве только с годами он научился лучше понимать людей, причины их поступков, поражений и побед.

Тренером Ольги Волошиной он стал после войны. Волошина отлично сознавала, что своими последними рекордами она обязана ему, профессору Карцеву, и его методу тренировки. Она нисколько не скрывала этого и называла его «отцом всех рекордов». Карцев при этом что–то смущенно бормотал, поглаживая свои коротко остриженные, тронутые сединой, словно инеем, волосы.

Уже немного располневший в свои пятьдесят пять лет, он еще и сейчас поражал легкостью походки и необычайной пластичностью движений, которая порождается силой и умением владеть каждым своим, даже самым маленьким и незаметным, мускулом. Эту пластичную силу, умение в совершенстве владеть своим телом Карцев старался воспитать у своих учеников и учениц, из которых самой талантливой была Волошина. Она испытывала к Карцеву глубокое уважение, но втайне чуть–чуть побаивалась его. Что вызывало этот страх, она и сама не могла понять, но ей становилось очень не по себе, когда глаза тренера смотрели на нее из–под кустистых седых бровей холодно и серьезно. В такие минуты ей хотелось провалиться сквозь землю, и это было странно — она, почти сорокалетняя женщина, известная актриса, робеет от взгляда пожилого и на вид очень добродушного человека!

Карцев знал Ольгу Волошину, пожалуй, лучше, чем она сама себя, ибо, работая со спортсменом, он всегда изучал его так, как можно изучить собственное дитя. Он знал про своих воспитанников все — особенности характера, склонности, мельчайшие подробности их жизни, самые незначительные неприятности, самые скрытые возможности. Спортсменам была хорошо известна его прямота, резкость и нетерпимость к малейшей небрежности в тренировках.

— Ну, поздравляю вас с рекордом! — широко и ласково улыбнулся Карцев, расставляя руки так, словно собирался обнять Волошину.

— Так жаль, что не было вас, Федор Иванович!

— Ничего, поеду в следующий раз. Максимов был там?

— Был.

— Значит, все хорошо, было с кем посоветоваться. Почему так отстала от вас Коршунова? Я думал, она подойдет ближе.

У Ольги Борисовны вырвался невольный жест досады.

— Опять Коршунова! Нервничала. Я пробовала ее успокоить, но у нее еще нет опыта участия в таких соревнованиях.

— Понятно. Ну что ж, завтра на стадион? Коршунова может в обычное время, а вы?

— Я не знаю, будет ли совпадать теперь мое время с Коршуновой, — сдержанно ответила Волошина — Понимаете, у нас начали готовить новый спектакль…

Она могла и не говорить этого. Карцев все понял, наклонил свою седую, стриженную под низкий бобрик голову и долго молча смотрел на блестящий коричневый паркет.

— Значит, и вас это коснулось, Ольга Борисовна? — спросил он с некоторой грустью и разочарованием. — А я думал, минет вас чаша сия.

— О чем вы говорите?

— Вы знаете, о чем я говорю. Ну что ж, ладно, будем работать врозь. Только наперед скажу вам, дорогая моя Ольга Борисовна, это не поможет…

Он замолчал, глядя на темно–красные, почти черные розы, принесенные Громовым, и в комнате долго стояла тишина.

Глава седьмая

Эрвин Майер позвонил у железной калитки дома на тихой тенистой Констаниенштрассе точно в назначенный час. Сначала посередине калитки открылся маленький, едва заметный глазок, через который кто–то внимательно оглядел гостя, потом тихо загудел моторчик автоматического замка. Майер толкнул калитку — она открылась совсем легко — и, с любопытством поглядывая по сторонам, вошел во владения господина Шитке.

Снаружи домик ничем не привлекал внимания. На зеленых окраинах Берлина стоят тысячи таких особнячков. Надежно укрытые от посторонних взглядов высокими заборами и деревьями, они могут хранить любую тайну. И тут тоже были густолиственные деревья и надежная ограда, но, перешагнув за порог калитки, Майер тотчас убедился, что эта усадьба совсем не похожа на другие. Все свободное пространство между деревьями и вдоль каменных стен было заставлено клетками–вольерами, в которых сидели самые разнообразные животные. Эрвину Майеру показалось, что он попал в зоологический сад.

От калитки к дому вела выложенная красным кирпичом дорожка, по обе стороны которой' также стояли клетки. В них сидели собаки — самые обыкновенные лохматые дворняги. В других вольерах Майер увидел ленивых, жирных котов. Дальше виднелись рыжие, почти пламенные лисицы, хорек оскалил мелкие зубы и зашипел, целый выводок морских свинок сгрудился в углу клетки, несколько кроликов меланхолически взглянули на проходившего мимо Майера.

Чтобы обслужить и накормить столько животных, надо было иметь большой штат служителей и неограниченное количество продовольствия. Шитке явно получал от кого–то особые задания и, конечно, деньги. Иначе он не смог бы иметь столько материала для своих исследований.

Хозяин дома уже спешил навстречу гостю. Внешность доктора, его высокий лоб и редкие волосы, толстые комбинированные стекла очков, важная походка, неторопливые движения, кольцо с черепом на левой руке — все как бы говорило: «Я ученый, и мне открыты истины, известные только очень немногим людям на этой грешной земле».

Любезно поздоровавшись с Майером, он взял его под руку и не спеша повел в дом, где на первом этаже помещался тихий, сумрачный, укрытый от лучей ясного августовского солнца тяжелыми бархатными шторами, рабочий кабинет доктора. Лаборатории доктора Шитке, очевидно, были расположены в подвальном или во втором этаже, так как в кабинете не было ничего, кроме книг.

Шитке пригласил гостя сесть, сам тоже сел в скрипящее новой кожей кресло, предложил Майеру настоящую манильскую сигару и осведомился, не желает ли он рюмочку ликера.

Гость поспешно отказался. Ему хотелось поскорее приступить к разговору, ради которого он сюда пришел. Но сразу заговорить о деле было неудобно, поэтому Майер сказал:

— А знаете, на днях я случайно встретился с одной вашей знакомой.

Шитке ничего не ответил, только брови его вопросительно поднялись над стеклами очков.

— Я говорю о Берте Лох.

— А-а… Бетти Лох, — большой рот Шитке растянулся в довольной улыбке. — Да, я ее тоже совершенно случайно встретил на улице как раз в тот день, когда госпожу командозу выпустили на свободу. Очень энергичная и деловая женщина. Уж если что–нибудь задумает, то непременно добьется своего. Для нее не существует никаких препятствий. С ней приятно иметь дело, разумеется, если быть с ней заодно.

— О да! — согласился Майер. — Надо будет устроить ее на соответствующую работу. Вероятно, мне и придется этим заняться.

— Вы собираетесь опекать Берту Лох? — Шитке засмеялся: смех его напоминал сердитое кудахтанье. — Не смешите меня, Майер, и смотрите, как бы вы сами не очутились в полной зависимости от Берты. Если ее выпустили из Шпандау, значит, она кому–то нужна. Однако это не тема для разговора. Я хочу продемонстрировать вам некоторые свои достижения.

Шитке погладил редкие волосы, плохо прикрывавшие лысину, на секунду задумался, словно не зная, с чего начать, и продолжал:

— Сначала несколько теоретических положений. Вам, как спортсмену и тренеру, известно, конечно, о существовании некоторых возбуждающих средств — допингов? Да? Ну, прекрасно. Официально они строжайше запрещены, но это разговор не для нас. Что же такое допинг вообще? Это яд, который вводится в организм в безопасных дозах. Организм мобилизует все силы, чтобы противостоять яду, нервная система крайне возбуждается, и вот эту самую мобилизацию сил вы и используете для установления рекордов.

Майер подумал, что такое объяснение влияния допинга имеет не много общего с наукой, но промолчал.

— Между тем самые лучшие возбуждающие средства, — продолжал Шитке, — не дают такого напряжения сил, как вам хотелось бы, не правда ли?

Майер кивнул.

— Так вот, я хочу продемонстрировать вам новый, открытый мною препарат. Он дает необычайный эффект, и вы сами убедитесь в этом.

— Его состав?

— Будем говорить откровенно: состав его приближается к трупному яду. В Равенсбрюке я проверял его на людях, но препарат мой был тогда еще не совсем совершенен.

— Все умерли?

— Да, но с того времени я сделал большой шаг вперед. Сейчас я вам кое–что покажу.

— Эти животные в вольерах предназначены только для работы над возбуждающими средствами?

Шитке усмехнулся.

— Моя лаборатория изучает самые разнообразные проблемы, — уклончиво ответил он. — Прошу вас.

Выйдя из дома, они подошли к вольере, где сидел лохматый рыжий пес.

— Этот экземпляр я приготовил для опыта, — сказал Шитке. Майер увидел у него в руках блестящую коробочку, в которых обычно держат стерильные шприцы. — Смотрите.

Он вынул из кармана пакетик, развернул его, достал кусочек жилистого сырого мяса и повесил на крючок посередине клетки. Пес, почуяв мясо, широко раздул ноздри и прыгнул вверх, чтобы схватить желанную еду. Но крючок был. прибит слишком высоко, и достать мясо собаке не удалось.

— Заметьте, на сколько он не достает, — сказал Шитке, указывая на белую планку с черными делениями, прикрепленную к сетке вольеры.