Стадион

Девушка опять вышла на людную улицу и в нерешительности остановилась, словно не зная, куда направиться. Впрочем, Эрика обманывала себя. В глубине души она прекрасно знала, куда ей хотелось бы пойти, только не осмеливалась открыто признаться себе в этом.

Ну что же, она имеет полное право гулять в этот свой последний берлинский вечер где угодно, и никто не может запретить ей побывать там, в восточном секторе. И Эрика Штальберг, уже не колеблясь, быстро подошла к станции метро — к черному люку в асфальте, с каменными ступеньками вниз, огороженному невысокой, в половину человеческого роста, решеткой, на которой чернела буква «М».

Она вышла из–под земли уже в Листенберге. Глубоко взволнованная, она вдохнула воздух, после духоты метро показавшийся ей чистым, сладким и пьянящим. Ноги сами собой принесли ее на небольшой стадион, где когда–то она познакомилась с Тибором Сабо. По сравнению с бетонными сооружениями Олимпийского стадиона здешние трибуны выглядели маленькими и жалкими.

Девушка подошла к невысокому, выкрашенному в серый цвет барьеру, отделявшему поле от трибуны, и села на скамью. Вот тут она сидела в тот памятный день, когда к ней впервые подошел Тибор.

«Вы всегда так охотно уступаете свое место?» — сказала она ему, когда он хотел извиниться и уйти. С этого и началось то, что продлится всю жизнь.

Эрика тихо вздохнула и поглядела на поле. Там тренировались две группы легкоатлетов. Поодаль упражнялась группа прыгунов с шестом, на первом плане на черной гаревой дорожке бегуны на короткие дистанции разучивали последний финишный рывок к желанной белой ленточке. Среди них девушка заметила знакомое лицо. Кто это? Ах да, Рихард Баум! Славный парень и отличный спринтер. В последний раз она видела его в маленькой гостиной отеля «Адлон». Тогда с ней был Тибор Сабо.

Мысленно она перенеслась к тому вечеру в отеле, вспомнила хриплые звуки патефона и знакомый мотив танго, почувствовала на своей руке прикосновение руки Тибора.

— Разрешите сесть, — вдруг прозвучал над ее ухом знакомый голос, и девушка вздрогнула, так отчетливо ей вспомнилось, что с этими же словами к ней когда–то подошел Тибор Сабо.

Она подняла глаза и увидела Рихарда Баума, глядевшего на нее с улыбкой и, видимо, обрадованного встречей.

— Добрый вечер, — ответила Эрика. — Пожалуйста, садитесь, свободных мест хватит.

— Встреча неожиданная, но от того еще более приятная, — говорил Рихард Баум, усаживаясь рядом. — Сказать по правде, никак не надеялся встретить вас здесь.

В словах его чувствовались искренняя радость и вместе с тем невысказанный вопрос. Разумеется, на этот вопрос можно было и не отвечать. Каждый имеет право прийти на стадион, не объясняя цели своего прихода. Но Эрика не удержалась.

— Я прощаюсь с Берлином, — сказала она, — завтра я лечу в Америку..

— Вышли замуж за миллионера?

— Пока еще нет, — невесело усмехнулась Эрика, — но надежды на это не теряю.

— Желаю вам всяческого счастья и удачи.

Разговор не клеился. Рихарду казалось странным, что Эрика Штальберг, известная всей Европе спортсменка, в последний вечер перед отъездом в Америку очутилась здесь, на тихом Листенбергском стадионе, одинокая и задумчивая. Расспрашивать ее было как–то неловко, а о чем говорить с ней — он не знал.

И все–таки, очевидно, ее привели сюда какие–то важные причины. Может быть, ей нужна какая–нибудь помощь?

— Я ничем не могу вам помочь?

— Нет. Я просто пришла попрощаться с этим стадионом. Здесь я когда–то пережила одну из самых счастливых минут в жизни… Да, одну из самых счастливых…

— Я не припомню, чтобы вы когда–нибудь здесь выступали.

— Счастье можно найти не только на беговой дорожке. Иногда его встречаешь и на трибунах.

Баум улыбнулся. Да, конечно, это правда.

— А когда вы вернетесь?

— Через десять лет.

— Через десять лет?! — ужаснулся Баум.

— В Америке мне, вероятно, создадут прекрасные условия.

— Да, вероятно, а все–таки у нас лучше, — убежденно возразил Баум. — Но я бы сказал, что у счастливой спортсменки, перед которой распахнулись двери Америки, должен быть более веселый вид.

— Это правда, Баум, но, понимаете, я очень люблю Берлин.

— Послушайте, Эрика, — решительно сказал Баум, — сейчас я позову несколько друзей, мы кончили работу и теперь свободны, а вас необходимо растормошить, потому что на вас глядеть больно. Пойдемте в ресторан, потанцуем, проведем ваш последний вечер по–настоящему, по–берлински, чтобы было чем вспомнить родной город. Подождите здесь, пожалуйста, мы придем через десять минут.

Не дожидаясь ответа, он пошел к раздевалке. Эрика осталась одна. На душе у нее было мрачно, как в могильном склепе. Она хотела было уйти, не дожидаясь Баума, но потом передумала. Лучше пойти с ними в ресторан, чем целый вечер видеть перед собой змеиные глаза Берты Лох.

Над стадионом совсем уже сгустились сумерки. Трибуны опустели. Одинокая фигурка Эрики Штальберг терялась в их рубчатом пространстве. Но вот послышались быстрые шаги, и появился Рихард Баум.

— Идемте, Эрика, мои друзья очень рады и ждут вас.

Перед выходом из раздевалки стояли трое молодых людей и девушка.

— Я сегодня хочу как следует выпить на прощанье, — сказала Эрика.

Она уже не чувствовала никакой неловкости в этой малознакомой компании. От Рихарда Баума и его славных друзей как бы исходило человеческое тепло, и ей очень не хотелось расставаться с ними.

— Ну, особенно напиваться мы, конечно, не будем, но все–таки надо попрощаться как следует, — заявил Рихард Баум, беря Эрику под руку.

Тем не менее выпили они основательно и только около часа ночи шумной толпой вышли из ресторана.

— Чудесный вечер, — говорила Эрика, — правильно говорят, что случайные встречи бывают самыми счастливыми.

— Истинная правда, — подтвердил один из молодых людей.

— Желаем вам удачи и счастья в Америке, — сказала девушка.

Эрика вдруг пошатнулась, как будто ей стало дурно. В течение нескольких часов, проведенных в ресторане, она заставила себя не думать о завтрашнем отъезде, но сейчас все снова всплыло в ее сознании, и будущее опять стало казаться словно подернутым серым туманом.

— Я очень благодарна вам за прощальный вечер, — тихо сказала она, — вероятно, ни с кем в Берлине я не могла бы провести его лучше. Я запомню его на всю жизнь. Рихард, можно вас попросить проводить меня до метро?

— Конечно, — охотно согласился Баум.

Они попрощались с друзьями и медленно пошли к станции метро. Эрика почти повисла на руке своего спутника. Над Берлином стояла теплая, безлунная ночь. Пахло палым листом и дождем.

— Слушайте, Рихард, — тихо сказала Эрика, — могу я в«с попросить об одной услуге?

— Да, конечно.

— Мне очень не хочется с вами расставаться сейчас; давайте пройдемся до моего дома пешком. Это будет настоящее прощанье с Берлином.

Рихард не колебался ни минуты. Он знал, что от Листенберга до Кайзердамм, где жила Эрика, километров пятнадцать, но это его не испугало. В голосе Эрики звучали такие взволнованные и страдальческие нотки, что он не смог бы ни в чем отказать ей.

— С удовольствием прогуляюсь с вами, — ответил он, крепче прижимая к себе ее руку, словно готовясь защищать ее от неожиданного нападения.

И они пошли по длинной аллее, все на запад и на запад, через Александерплатц и Кенигштрассе, мостами через канал Шпрее, мимо старинных кайзеровских дворцов и соборов, через Унтер–ден–Линден, мимо оперы и университета. Прошли Бранденбургские ворота, миновали черневшие в темноте развалины рейхстага, и далее, широкими и узкими улицами, через Курфюрстендамм и лабиринт маленьких переулочков вышли на Кайзердамм. Медленно и неторопливо тянулся перед ними Берлин, мрачный и печальный, будто знавший, что надолго прощается с Эрикой Штальберг. Молодые люди шли, не замечая прохожих, не обращая внимания на призывные гудки шоферов такси, и им казалось, что они совсем одни в этом огромном городе. Наверное, трудно было придумать лучший способ прощания.

Наконец Эрика остановилась у своего дома.

— Еще одна просьба, — сказала она, — если с вами встретится Тибор Сабо…

— Я его хорошо знаю…

— Да. Так вот, если вам придется его встретить, передайте, что мне очень не хватало его сегодня вечером, а вам я очень благодарна и никогда вас не забуду.

Она быстро поцеловала Рихарда Баума и исчезла в высоких дверях. Торопливые шаги прошелестели на ступеньках лестницы и затихли. Рихард Баум улыбнулся.

Теперь все понятно. Славная, хорошая девушка! Как же тебе больно сейчас покидать Берлин! Мало, . очень мало у тебя шансов встретиться с Тибором Сабо.

Стоя перед домом, он поглядел вверх. Там, не разберешь на каком этаже, светилось несколько окон. Видно, Эрику ждали. Рихард сообразил, что очутился далеко в западном секторе, что западных марок у него нет и, значит, придется проделать долгий путь до Бранденбургских ворот. Но ничего, это была хорошая прогулка, и он нисколько не жалел, что пошел.

Рихард направился на восток. Темное небо уже синело, и в серебристо–розовом свете зари Берлин казался сказочно красивым. Дома как будто стали выше и стройнее, они изменялись на глазах по мере того, как светлело вокруг от еще не видимого солнца.

Баум думал о том, что этот огромный город надо бы перестроить и что когда–нибудь так оно и будет. Когда–нибудь Эрика Штальберг вернется из Америки и не узнает знакомых улиц. Да, это будет, непременно будет. А начинать надо со стадиона. Пусть он станет одним из первых сооружений нового, солнечного Берлина.

Перед ним выросли Бранденбургские ворота. Он неторопливо прошел линию, разделявшую два мира, и сел в такси.

А Эрика тем временем взбежала на свой этаж, осторожно отперла ключом двери и сразу же точно укололась о взгляд расширенных, почти обезумевших от страха глаз Берты Лох. Командоза стояла в коридоре, и девушке почудилось, что она сейчас двинется на нее, как кошка вцепится в горло и задушит своими тонкими пальцами. Эрика инстинктивно отшатнулась назад, прикрывая руками шею.

— Наконец–то, — простонала командоза, — а я думала, что ты уже не придешь, что с тобой что–то случилось.

В дверях показалась высокая фигура Майера, а за ним виднелось взволнованное лицо матери.

— Ну, я же говорил, что не надо тревожиться, — довольным тоном проговорил Майер, — наша Эрика не способна обманывать.

«Они боялись, что я убегу в восточный сектор», — подумала девушка, все еще не сводя глаз с конвульсивно согнутых пальцев командозы. Она все смотрела на эти пальцы, и ей было страшно. С особенной ясностью она вспомнила о минувшем вечере, и теперь ей казалось недостижимым, утраченным навеки то блаженное настроение, которое владело ею, когда она шла, опираясь на руку совсем чужого ей и все–таки более близкого, чем все эти люди, Рихарда Баума. Он был как бы последней живой нитью, протянутой от Эрики Штальберг в далекий Будапешт, — теперь эта ниточка оборвалась.

— Вы могли бы не волноваться и не бояться, — «резко сказала Эрика, с отвращеньем глядя на свою родственницу, — ведь контракт подписан.

Она вошла в свою комнату и плотно затворила двери.

Глава двенадцатая

Вот, значит, какая она, эта Америка. Да, зрелище внушительное, запоминающееся на всю жизнь. Когда подплываешь к Нью–Йорку, кажется, будто из воды высокими скалами вздымаются небоскребы острова Манхэттен. Земли еще не видно, до нее плыть несколько часов, но уже видны вдали гигантские здания, которые словно кричат; «Смотрите, какие мы высокие и могучие, где в мире вы можете увидеть что–либо подобное?» Впечатление богатства и могущества страны, в которой вырос такой город, не покидает приезжего и позже, при виде улиц, реклам и магазинных витрин. Рекламы кричат: «У нас все самое лучшее, самое красивое, самое дешевое! Такого нет нигде в мире!» И этому невозможно не поверить, это непрерывно вдалбливают в ваше сознание тысячами способов на всех перекрестках. От этих назойливых слов никуда не спрячешься, они лезут в уши и повторяются в сотнях вариантов. Попробуй тут не поверить!

Реклама подтверждается действительностью. Плати деньги — и будешь иметь все, от модных туфель до многоэтажного небоскреба, все будет твоим, только плати, плати, плати… Купить здесь можно все, все продается, и, если верить рекламе, даже не очень дорого.

Вот так же купили и Эрику Штальберг, еще раз доказав непреодолимую силу доллара, и никакие протесты не помогут, — все правильно и законно, все указано в контракте и скреплено красной сургучной нотариальной печатью.

Когда вспомнишь об этом, не хочется жить. Эрика вышла на балкон и посмотрела вниз. Там, четырьмя этажами ниже, плыла широкая, заполненная людьми, забитая машинами, извилистая улица. Если посмотреть с балкона направо и налево, то не увидишь ни начала ее, ни конца — все скрывалось где–то за сизым автомобильным дымом, едким облаком окутывающим весь город, за далекими перекрестками, где вспыхивают то зеленые, то красные огни светофоров, за сумятицей крикливых, надоедливых реклам.

С той минуты, как Эрика приехала в Нью–Йорк, у нее было только одно желание — как можно чаще мыться. Город обдавал ее своим зловонным дыханием, жарой, каким–то клейким потом, — еще никогда в жизни Эрика не испытывала такого отвратительного состояния. И казалось, его можно только смыть, иначе от него не избавиться. Девушка шла под душ, но вода была теплая и не освежала. Эрика наливала в глубокую мраморную ванну холодной воды и окуналась в нее. На короткое время становилось легче, потом все начиналось сначала.

Шиллинг выполнял свои обещания — отель, где она жила, был дорогой, на Бродвее, главной улице города. Эрика занимала хороший номер, кормили ее прекрасно, приходила портниха, чтобы снять с нее мерку, и через три дня принесла целый ворох платьев, но все это Эрика, ни минуты не колеблясь, променяла бы на свою родную комнатку в полуразрушенном Берлине, дешевенькое платьице и жидкий суп. Здесь ее душила тоска.

Она не знала, не представляла себе, как можно здесь жить долго. А договор с Майером заключен на пятнадцать лет! Это было пять лет назад, — значит, еще целых десять лет она не сможет сделать ни одного шага по своей воле.

Эрика вернулась в комнату. Сегодня должен заехать Шиллинг и отвезти ее на стадион — будет тренировка. Она не должна терять спортивную форму, предстоят соревнования. Ей положено отрабатывать деньги, израсходованные хозяином. Полная утрата какой бы то ни было свободы, ощущение того, что тебя приравнивают к вещи, было нестерпимым. Но что может сделать Эрика? Броситься вниз с четвертого этажа? Навсегда потерять надежду увидеть маму, Берлин, Тибора?..

Тибор! Воспоминание о нем, как ножом, резало ей сердце. В Берлине она получила всего два письма, и под каждым стояла подпись: «Твой Тибор». Господи, как мало надежды на то, что они увидятся! А может быть, пройдет время, и исчезнет эта любовь, поразившая ее как гром, как неожиданное горе? Нет, никогда!

И снова едкая бензиновая духота лезет в окно, заполняет комнату, проникает в грудь. Никуда от нее не денешься. Улица внизу кричит, визжит сотнями, тысячами автомобильных клаксонов. Они не затихают ни на секунду, и нужно иметь очень крепкую голову, чтобы она не треснула от этого крика, не разломилась пополам.

В номер вошел веселый, возбужденный Шиллинг. Тут, в Америке, он стал еще болтливее, но в громком голосе его слышались более высокие, нервные нотки. Видно, в Германии, под крылышком генерала Арвида Стенли, Артур Шиллинг чувствовал себя увереннее.

На этот раз он пришел не один, а в сопровождении какого–то молчаливого, небрежно одетого субъекта с фотоаппаратом.

— Приветствую вас, Эрика! — еще с порога закричал Шиллинг. — Наши дела идут блестяще, и скоро вы станете знаменитой на весь мир. Это говорю вам я, Артур Шиллинг, Артур Шиллинг никогда не бросает слов на ветер. Мистер Портер может подтвердить это.

Мистер Портер молча поклонился, и из носа его, а не изо рта, как у всех нормальных людей, раздался невнятный звук, который можно было истолковать как угодно.

— Мистер Портер сейчас вас снимет, Эрика. Ваше фото нужно для газет, подите переоденьтесь, — приказал Шиллинг. — Потом мы поедем на стадион, будет тренировка и съемки в спортивном костюме.

Эрика послушно вышла и переоделась. Как радовалась бы она этим модным ярким платьям в Берлине! Зачем они ей здесь? Когда она вернулась, Портер, издав тот же самый звук, быстро встал, подошел к ней с одной стороны, потом с другой, словно выбирая, откуда лучше ударить, затем схватил свой аппарат и, прыгая вокруг Эрики, сделал не меньше тридцати снимков. Девушка не успела опомниться, как все было кончено.

— Здорово! — заметил Шиллинг. — Портер не теряет времени даром. Ну, поедем.

Они сошли вниз, сели в машину и, задерживаясь у каждого светофора, нестерпимо медленно двинулись по извилистой, длинной, грязной, вероятно, никогда не убираемой улице. Эрика вспомнила педантичную, почти неестественную чистоту маленьких немецких городков и вздохнула. По сравнению с Ныо-Р 1 орком даже разрушенный Берлин казался чистым.

И хотя воздух на улице был еще более душным и влажным, словно насыщенный паром, Эрика была рада поездке. Все–таки какая–то перемена, да и работа, а работу девушка привыкла выполнять точно и добросовестно.

Они выехали за город. Дышать стало легче. Но и здесь широкая бетонированная автострада была с обеих сторон застроена заборами. Казалось, не будет конца этому Нью–Йорку.

Наконец они свернули в сторону, въехали в какие–то ворота и очутились на небольшом стадионе, который назывался «Черный Дракон». У зеленого поля стояла невысокая трибуна. Собственно говоря, это было здание, где помещались раздевалки, массажные, ванны, душевые, выстроенные в виде трибуны.

Навстречу Шиллингу выбежала женщина, суетливо поздоровалась с менаджером. Она произвела на Эрику странное впечатление. Трудно было угадать, сколько ей лет. Было какое–то непонятное, даже жуткое несоответствие между живостью ее движений и обрюзгшим лицом, согнутой спиной — и красивыми ногами.

— Эрика, это ваша массажистка Лора Майклоу, — сказал Шиллинг, кивая в сторону женщины. — А это Эрика Штальберг.

Лора Майклоу схватила руку Эрики обеими руками и крепко пожала ее.

— Мы с вами сделаем большие дела, я уверена! — воскликнула она. — Я о вас уже так много слышала…

— Довольно болтать, — оборвал ее Шиллинг. — Эрика, массаж — и на поле. Не теряйте времени. Запомните: время — деньги.

Никогда еще он не говорил с Эрикой таким резким, повелительным тоном. Не повиноваться было просто невозможно.

Эрика торопливо пошла вслед за Лорой и очутилась в небольшой светлой комнате, где стояла широкая, покрытая простыней скамья. Девушке был хорошо знаком спортивный массаж, которыми часто заменяют разминку, и она вполне могла оценить мастерство своей новой массажистки. Двадцать минут Лора Майклоу делала с ней что хотела, разбивая каждый ее мускул на мелкие волоконца, и когда Эрика после массажа, уже в трусах и очень красивой майке с неизвестной ей цветной эмблемой, выбежала на стадион, она ощущала во всем теле свежесть и силу, а мускулы на ногах казались крепкими, тугими пружинами.

— Хороша лошадка, — довольно глядя на Эрику, сказал Шиллинг.

Портер ответил все тем же невнятным звуком. Он приглядывался, выискивая место, откуда лучше снимать.

Началась тренировка, и Эрика поняла, что Шиллинга недаром считали в Америке одним из лучших специалистов этого дела. Он сразу же заметил все тончайшие недостатки техники бега Эрики и не только заметил, а показал, как от них избавиться. Все его советы отличались точностью и целесообразностью. Такая система работы понравилась Эрике, но нисколько не примирила ее с Америкой.