Медвежий вал

— Обстановка в корне меняется в нашу пользу, — сказал он. — Безуглов взял Бояры...

— Зато у Дыбачевского застой! — вставил Семенов. — Получается разрыв...

— Надо подхлестнуть всех, не только его. Это важно на будущее...

Семенов достал блокнот и стал делать в нем быстрые пометки, изредка наклоняя голову в знак того, что приказание понято и разъяснений не требуется. При каждом кивке тускло взблескивала еле прикрытая светлыми волосами облысевшая макушка.

— Напишите отдельный приказ, — продолжал Березин, расхаживая по комнате. — Томина и всех отличившихся при захвате Бояры — наградить. Ночные действия пропагандировать всеми доступными средствами, вплоть до повышения отличившихся сержантов и офицеров в звании и должности. Второе: надо приблизить медсанбаты и командные пункты дивизий, полков к передовой. Кстати, не кажется ли вам, что и нам с вами было бы полезнее находиться поближе к войскам?

Семенов кивнул головой:

— Будет исполнено, товарищ командующий!

— Главное, проследите, чтобы гвардия чуть свет уже приступила к выполнению задачи, — предупредил Березин. — Я надеюсь, что к утру у нас будет Королево, а это ключевая позиция, кто ею владеет, у того большие преимущества.

Дыбачевский, разбуженный среди ночи, долго не хотел подниматься. Он не любил бодрствовать ночью. Сама природа предопределила — ночь для сна и покоя, и что за смысл будить его, когда кругом затишье? Хорошо и так, что он, генерал, уже трое суток невылазно торчит в этом погребе-блиндаже.

— Товарищ генерал, — не унимался и тряс его за плечо офицер, — срочно... Из штаба армии.

Слова о штабе заставили Дыбачевского немедленно подняться. Он аппетитно еще раз потянулся, рывком сбросил с нар ноги и сел.

— Что такое? Давай!

Офицер подал ему развернутую папку.

...Вместо решительных активных действий ночное время, — гласил полученный приказ, — когда противник измотан дневными боями, командиры дивизий частей спокойно свернули боевые действия наступлением темноты».

Дыбачевский недовольно поморщился.

«Отмечая плохие действия... — тут упоминалась и дивизия Дыбачевского, — ставлю пример ночные действия Томина тчк. Наступлением рассвета энергично продолжать выполнение задачи прежних границах».

Приказ излагался кратким телеграфным языком, минуя союзы и запятые. Он был длинный, на трех страницах, и подробно намечал задачу дня для гвардейцев и всей армии.

Настроение было испорчено надолго. «Везет же человеку, — думал Дыбачевский о Безуглове. — У всех ничего, а он взял такую деревню, как Бояры». В душе он считал себя намного способнее Безуглова, а вот поди ж ты... не везет.

— Распишитесь, товарищ генерал! — попросил офицер и подал ему в руки карандаш.

Дыбачевский сердито, будто колом, двинул карандашом поперек листа. Впав в дурное расположение духа, он накричал на своего начальника разведки, не сумевшего толком доложить обстановку, потом на командиров полков. Даже Черняков, на свой риск наступавший ночью, и тот не миновал общей участи.

— Только бы вперед, — гневно выговаривал ему по телефону Дыбачевский, — а фланги? Где противник, сколько, вы узнали?

— Я принял необходимые меры, — как можно спокойнее ответил Черняков.

— Знаю ваши меры! Вот отрежут, тогда запоете: «Товарищ генерал, выручай!..»

— Прикажете вернуться?

— Что-о? Устанавливай локтевую связь с Коротухиным!..

Вместе с рассветом в блиндаж пошли офицеры различных служб со своими запросами, нужными и ненужными бумагами. Приехал и начальник штаба дивизии. Он попросил из блиндажа офицеров и, оставшись наедине с генералом, сказал:

— Требуют характеристики на командиров полков.

— Что у них там — горит? Не могут подождать? Не знаешь, чем заниматься: то ли боем руководить, то ли бумажной волокитой...

— Срочно требуют, в армию! Я проектики набросал! — Невозмутимо постукивая, по столу карандашом, он ждал, пока Дыбачевский прочтет и подпишет уже составленные характеристики.

«Тактически грамотный и инициативный командир...» — прочтя эти слова про Чернякова, Дыбачевский фыркнул и похлопал себя по шее:

— Вот где у меня его инициатива сидит! Дай-ка сюда карандаш, я сам напишу!

«Не обладая достаточной теоретической подготовкой, увлекается решением мелких, второстепенных вопросов, в ущерб главной боевой задаче, — появились новые строки взамен зачеркнутых. — Вместо насаждения твердого единоначалия в полку придерживается в командовании ложнодемократических принципов руководства. В результате имелись случаи своеволия, проявленные со стороны младшего офицерского состава, что привело к напрасным жертвам и материальным затратам».

Дыбачевский со злорадством поставил точку, очень довольный тем, что удалось поприжать Чернякова. «Ложнодемократические принципы... С этим, брат, шутки плохи, недалеко ускачешь!»

Занимался новый день. Расплывались в сгустившемся к утру тумане низкие ракитовые кусты. Репейники по межам, опушенные инеем, казались призрачно-нежными и неуместными в этой суровой картине.

Дорога, пересекавшая передний край, вынырнув из ложбины, круто взбиралась на пригорок и пряталась в серой мгле. Где-то там батальоны. К ним медленно, катимые вручную, движутся орудия полковой батареи.

Дохнул еле уловимый ветерок, обдал холодком лицо Чернякова, вышедшего из блиндажа, шевельнул тонкие ветви ракитника и сорвал с него пушистые хлопья инея.

— Наконец-то, — облегченно сказал Черняков. — Может, разгонит, а то как в мешке...

Серая мгла колыхнулась и стала нехотя приподниматься, открывая взору окрестности. Внимание Чернякова привлекла суета на батарее.

— Крутов! — крикнул он. — Принеси мне, пожалуйста, бинокль!

Вышедший на зов офицер, подав бинокль, тоже уставился на батарею. А там происходило непонятное: артиллеристы развернули орудия на деревню, из которой только что вышли, и попрятались за щиты.

— Ничего не пойму, — бормотал Черняков, пожимая плечами. Внезапно орудия окутало дымом. Грохнул залп, другой, и каждое орудие стало бить самостоятельно, беглым огнем. Разрывы слышались рядом, буквально в двух-трех сотнях метров от наблюдательного пункта.

— С ума сошли! По своим! — воскликнул Черняков. — Медведев, Савчук, сюда! — вызвал он офицеров-артиллеристов.

Крутов вскочил было на блиндаж, чтобы лучше видеть, по какой цели бьют артиллеристы, и тут же скатился обратно.

— Товарищ полковник, они по немцам! Рядом с нами в окопах немцы!

— Как же так, там же должны быть коротухинцы? — недоумевал Черняков. — Ага, они ночью проникли на стыке полков! Вот наделали бы хлопот...

Командир артиллерийской группы поддержки капитан Медведев вдруг гаркнул во всю силу:

— Вторая батарея, к бою!..

Пока командир готовил данные, телефонист доложил:

— Вторая батарея готова.

Медведев взмахнул рукой:

— Огонь!

Позади окопов ударили гаубицы, с шепелявым шуршанием пронеслись над головами снаряды. Они разорвались в низине, где копошились гитлеровцы, пытавшиеся повернуть тяжелое противотанковое орудие на открытую со всех сторон полковую батарею.

Черняков подивился зоркости его глаз. Разглядеть среди кустарника замаскированное орудие! Он крепко потряс руку Медведеву.

Издалека подали свой голос батальоны. Бой разгорался по мере того как взорам людей открывалась земля, освобождавшаяся из-под власти тумана.

Малышко, поднявший своих разведчиков «в ружье», вскоре вернулся с двумя пленными.

— Коротухинцы раньше нас успели, им совсем близко было. Они взяли двадцать шесть, — доложил он, поблескивая глазами.

— Ни чего. Все равно в один котел! — Черняков, довольный, потер руки и, засмеявшись, махнул рукой: — Где наше не пропадало!

— Прикажете вести в дивизию? — спросил Малышко.

— Сначала сюда, посмотрим, что за птицы-фрицы!.. А впрочем, не до них, веди...

Показались домики деревни Кожемякино. По всей широкой лощине от дороги до самой деревни, в одиночку и группами поднимались из окопчиков немцы и уходили.

Черняков схватил трубку телефона и закричал:

— Еремеев, Усанин! Что же вы?.. Ведь из-под носа уходят!

— Послал автоматчиков! — ответил Еремеев. — Все будет в порядке, товарищ хозяин!..

Усанина у телефона не оказалось, он сам поднимал роты.

Накрытый шквалом артиллерийского огня, противник побежал. А когда наперерез ему двинулись цепи стрелковых рот Еремеева и Усанина, гитлеровцы повернули в Кожемякино, уже занятое подразделениями Коротухина.

Вдали одновременно запылали деревни. Начался отход противника на широком участке фронта.

Застоявшиеся на месте войска потоками хлынули вперед по дорогам и просто полем, целиной. Ух, какая отрадная сердцу картина! Запах победы, даже небольшой, пьянит и окрыляет. Стараясь не отстать от стрелковых подразделений, с грохотом проносились артиллерийские упряжки с орудиями и зарядными ящиками. Телефонисты повсюду проворно сматывали на катушки раскинутые провода. Бодрым шагом, весело проходили стрелковые роты резервного батальона. С дребезгом и лязгом катились походные кухни, распространяя вокруг запах щей, дыма и лаврового листа.

— Пошли, товарищи! — скомандовал Черняков своим офицерам и с веселым торжествующим видом зашагал по дороге на новый командный пункт. Настроение его не мог испортить даже только что состоявшийся по рации разговор с Дыбачевским. Тот вызвал его к рации во время короткого привала. Заслушав обстановку, генерал поинтересовался, много ли взято полком пленных.

— Десятка два, — ответил Черняков.

— Плохо воюете! Коротухин сумел до сотни взять в одном только Кожемякино, а вы?

— А он вам не доложил, кому этим обязан? Кто их загнал туда? — воскликнул задетый за живое Черняков. — Мои батальоны!

— Ладно, учту! — миролюбиво ответил Дыбачевский. — Преследуй немца, выходи на одну линию с Безугловым. Понял?

На какой-то момент в голове Чернякова появилась неприязненная мысль о своем соседе справа: «Ну, надо тебе пленных, возьми! Но имей же совесть сказать, при каких обстоятельствах они тобой взяты. Зачем умалять заслуги другого полка?..»

Но издали донеслось тяжелое громыхание вражеской артиллерии, и он подумал, что, может быть, за три — пять километров отсюда их ждут такие испытания, за которыми спор о пленных покажется никчемной суетой, и надо уметь отбрасывать личное честолюбие. Иначе — засосет, как болотная топь...

Черняков прислушался: бой шел за Королево. Его полк здорово отстал от дивизии Безуглова.

 Глава одиннадцатая

С утра, едва проснувшись, Березин ознакомился с обстановкой. Безуглов взял Королево. Надо было подумать о том, чтобы командир дивизии не оказался в одиночестве: противник мог днем навалиться на него всеми силами. Впрочем, уже разворачивались гвардейские части, и Безуглов мог не тревожиться. Главной его задачей сейчас было — закрепиться в Королево, чтобы никакая неожиданность не могла застать врасплох.

Отдав соответствующие распоряжения, Березин вышел на крыльцо. Ординарец уже держал в поводу лошадей и бурку генерала.

Жеребец тихо заржал и настороженно потянулся к хозяину, чуткий, собранный, готовый тут же отпрянуть с быстротой спущенной пружины. Березин согнал с лица следы раздумья, от глаз к вискам побежали ласковые морщинки. Он коснулся холки лошади:

— Барон, баловник мой...

Как пронизанный током, жеребец затрепетал, заиграл мускулами, закружился на месте. Березин нащупал ногой стремя и, выбрав момент, кинул в седло грузное, но еще полное силы тело. Он пригнулся, весь устремился вперед, как птица. Крыльями распахнулись полы бурки, когда жеребец, горячась и всхрапывая, понес его деревенской улицей к темнеющему вдали лесу.

В движении — стремительном и энергичном — Березин обретал нужный для работы покой души, сбрасывал путы тревоги и сомнений.

Возвращаясь назад, он увидел Семенова. Тот, в нательной рубашке, занимался возле крыльца гимнастикой, выбрасывая в стороны руки и смешно приседая на корточки. Ординарец с кувшином в руках и полотенцем глубокомысленно следил за его движениями.

В хорошем настроении, разрумянившийся, Березин соскочил с лошади и вошел в избу. Сердце билось нетерпеливыми горячими толчками. Многое из того, что еще полчаса назад казалось трудноодолимым, сейчас было доступнее, яснее, по плечу. Резким толчком он распахнул створки окна, и прохладный воздух волной ворвался в комнату.

Березин остановился у окна, окинул взором березы, опушенные инеем, провода, седое поле... Расходившийся под дуновением ветерка туман открывал дали, так долго скрытые от глаз. Чем-то знакомым повеяло от заиндевевших рощ, от изб деревеньки, разбросанных на пригорке.

Как он мог забыть: такие же лес, холмы и белые, свечками, дымки над деревенскими домиками он уже видел. Только земля была тогда совершенно белая, и снежный наст хорошо держал лыжников, да небо было бескрайнее, голубое, и кромки сугробов сверкали, чище алмазов... Он бежал, сильно взмахивая палками, и курсанты оставались позади, не в силах вынести сумасшедшей гонки. Какое время он тогда показал — два часа с минутами! Сейчас бы и за два с половиной не пройти двадцати километров. Отяжелел, нет той легкости, что раньше.

Он улыбнулся. Воспоминания были приятные, и он не торопился с ними расставаться. Наоборот, подстегивал память, чтобы полнее представить то далекое — близкое, тянулся к нему. Иногда, хоть мысленно, хорошо почувствовать себя молодым, счастливым.

На этих лыжных прогулках он познакомился с учительницей. Что ж, она стала хорошей женой. Вот теперь все помнится: и слова песни, которую она так любила, и шелест листвы в лесу, и белизна облака, и даже место, где они впервые объяснились...

Впрочем, так ли уж молод он был в то время? Начальник одного из сибирских военных училищ, строгий на службе человек, он проходил по училищу требовательный, зоркий, даже придирчивый. Зато в походах и в выходные дни он давал волю своей кипучей энергии, бегал с курсантами наперегонки, прыгал, гонял футбол и волновался из-за каждого забитого гола. Люди старше по возрасту говорили, что, глядя на него, молодеют сами... Много воды утекло с тех пор! Время... Оно притушило все.

Березин вздохнул, прикрыл окошко и прошел к столу:

— Как-то там гвардия, идет ли?

В этот день он многого ждал от гвардии. Надо было, не полагаясь на донесения, на месте проверить, как выполняется его приказ.

— Вызовите машину! — крикнул он и стал одеваться.

...До бывшего переднего края Березин ехал с предельной скоростью, а там пришлось обгонять войска, двинувшиеся со своих мест. Все вокруг выглядело иначе, чем вчера: кусты, деревья, поля, тяжелые батареи, машины, люди приобрели свойственную им окраску, а не маячили в тумане призрачными тенями.

Не доезжая деревни Бояры, машина круто полезла в гору, и вскоре Березин увидел, что находится на одном уровне с верхушками деревьев, а потом еще выше — и взору открылись леса, перелески, далекие деревни у большака. Окраинные дома в Боярах были подожжены во время боя, и еще курились головни...

Возле отбитых у врага громадных дальнобойных орудий с длинными хищными стволами толпились любопытные бойцы. Какой-то шутник написал мелом на орудийном стволе: «Гитлер капут!» и рядом пририсовал перекошеннную морду с усиками и прямым клоком волос на лбу.