История Франции

6. Просвещенное меньшинство верило, что сможет сохранить контроль над всем революционным процессом. Оно не понимало, до какой степени случай Вашингтона (когда умеренный руководитель сам кладет конец им же начатой революции) является единичным во всей истории. Через книги, через памфлеты, через общества мыслителей новые идеи проникли в среду буржуазии. В Париже уже открывались политические clubs, наподобие клубов Бостона, американских клубов. В коллежах молодые люди воспитывались на Руссо. В коллеже Людовика Великого преподавали Робеспьер и Камиль Демулен, в коллеже города Труа – Дантон и Бюзо, у членов конгрегации Оратории в Суассоне – Сен-Жюст. В распространении новых идей ощущалось и тайное иностранное влияние. Англия, которая стремилась взять реванш еще со времен поражения при Йорктауне, способствовала всему, что могло бы ослабить французскую монархию. Все поведение тогдашней Европы может быть названо аморальным. «Правительства видели в революции в каком-нибудь иностранном государстве только частный кризис; и они расценивали ее в соответствии со своими интересами, они подогревали ее или старались усмирить, в зависимости от того, состоял ли их интерес в том, чтобы поддержать это государство или же, наоборот, ослабить его» (А. Сорель). Верженн боролся в Женеве против той самой демократии, которую он поддерживал в Америке. «Инсургенты, которых я изгоняю из Женевы, – говорил он, – являются английскими агентами, тогда как американские инсургенты – наши друзья на долгие времена. Я по-разному обращаюсь с теми и с другими, исходя не из их политической системы, но исходя из их отношения к Франции. Вот каковы мои государственные интересы». Однако, следуя той же логике рассуждения, в интересы Английского государства вовсе не входило опасаться революции во Франции; наоборот, она рассматривалась как желательная. Через такие циничные действия, как раздел Польши, европейские государи открывали путь революции, которая, «для того чтобы свергнуть их троны и потрясти их империи, должна была бы просто обратить против них их собственное поведение и следовать их же примерам» (А. Сорель).

7. Если говорить о французах, то в 1789 г. только очень немногие желали создания конституционной монархии, подобной англосаксонской. Эти немногие считали, что король должен контролировать свою знать, а общественный здравый смысл должен контролировать короля. Но как должен быть выражен и применен этот здравый смысл? Кроме нескольких великих умов, таких как Монтескьё и, позднее, Мирабо, философы не потрудились изучить ту систему гарантий, которая защищает английские или американские свободы. Вольтер познакомился с ними самым поверхностным образом. Французские экономисты до небес превозносили абсолютную монархию. «Положение Франции, – говорил один из них, – несравненно лучше, чем положение Англии, ибо здесь можно осуществить те реформы, которые в один момент изменят все государство, тогда как у англичан таким реформам всегда могут помешать их партии». Они уже не верили, что монархия проистекает из Божественного права, но они ее принимали и в деле реформирования Франции рассчитывали на «демократический деспотизм» (А. Токвиль). Они принимали только ее бюрократическое устройство и централизацию. Они не видели, что американские свободы ведут свое происхождение из Town Hall (городской совет) и из свободных местных институтов. Если они и употребляли слово республика, то только в его латинском значении – «общее дело». Они не принимали во внимание ни суд присяжных, ни Habeas Corpus, ни тайное голосование – краеугольные камни англосаксонской системы. Когда Лафайет сказал, что по поводу ассамблеи нотаблей создана игра слов not able, то он даже не подозревал, до какой степени эта эпиграмма соответствовала действительности.

8. Тэн утверждает, что классический и абстрактный ум, создав для универсального человека доктрину об общественном договоре, всех остальных увлек в неизбежное разрушение старого режима. Это блестящее описание не соответствует фактам. В 1788 г. направления, по которым будет развиваться революция, еще не имеют никаких очертаний. Она ни в чем не похожа на русскую революцию, направляемую непреклонным и доктринерским духом к точно намеченной цели. Французы эпохи Людовика XVI рассчитывали подправить свой дом, а не разрушить его. Они испытывали отвращение к религиозной нетерпимости и социальному неравенству, но продолжали уважать своего государя. Почему же революция против остатков феодализма свершилась во Франции, где дворянство уже утратило всякую власть, а не в Венгрии, Польше, Австрии или Пруссии, где феодализм оставался еще на средневековом уровне? Как раз по этой самой причине. Потому что «в этой стране Франции, в силу урбанизации, эпикурейства, изнеженности, было полностью размыто представление о том, что представляет собой богатство, величие по праву рождения, собственность, приличный человек» (Малле дю Пан). Потому что у дворянства не было уже ни силы, ни желания защищаться, потому что это дворянство, ведя в Версале жизнь подчиненную, было полностью оторвано от нации; потому что, после того как Париж превратился в мозг нации, парижское восстание могло смести режим; потому что, когда, начиная с правления Людовика XIV, полностью прекратилась продуктивная общественная жизнь, французы, сами того не подозревая, оказались готовы развязать кровавую революцию, к которой никогда не стремились даже те, кто ее начинал.

9. Чего же хотели французы? Они хотели того, что у них уже некогда было, – короля-заступника, который навел бы порядок. В своей истории они уже неоднократно наблюдали, как после великих волнений собирались Генеральные штаты, высказывали пожелания, а король воплощал эти пожелания в жизнь. Таковы были реформы Лопиталя, Сюлли, реформы Ришелье после 1614 г. и даже реформы Кольбера (без созыва штатов) после Фронды. Монархия могла существовать только в том случае, если король оставался арбитром. В этом смысле отмена Нантского эдикта «положила начало закату монархии». Она должна была «существовать ограниченной или вообще больше не существовать». Но к тому же она должна была оставаться решительной по отношению к мятежникам. Людовик XI усмирил удельные династии, Генрих IV – религиозные партии, Ришелье – партии политические, Мазарини – принцев крови, Людовик XIV – парламенты. От Людовика XVI ожидали, что он усмирит последних – привилегированных. Третье сословие приобрело богатство, культуру, власть. Оно надеялось на равенство прав и на возможность для талантливых людей делать карьеру. Оно требовало также упразднения тех барьеров, которые мешали капиталистическому либерализму заменить собой средневековую экономику. Новая элита – буржуазия, богатая, деятельная, образованная, но политически униженная, стремилась заменить старую французскую элиту – дворянство, которое не выполняло своих обязанностей правящего класса, предаваясь развлечениям и наслаждаясь достижениями культуры. Даже ради своей защиты оно было уже не в состоянии применить силу. Иными словами, оно было обречено.

10. Беспорядок в финансах, который сначала вызвал необходимость созыва Генеральных штатов, а затем развязал революцию, был не причиной волнений, а всего лишь симптомом болезни. Дефицит стал непоправимым только из-за невозможности обложить налогом богатые классы – дворянство и духовенство. Отказ привилегированных слоев, позиция парламентов, поддерживавших это неподчинение государству, недовольство общественного мнения несостоятельностью властей – вот что вызвало необходимость столь глубоких перемен. Но король Франции вполне мог бы возглавить эти перемены, как это неоднократно случалось в истории британских государей. Ему принадлежало право обеспечить ненасильственный переход власти от одного класса к другому. Если бы Людовик XVI занял такую позицию, то монархия была бы спасена. Но король мог стать и защитником тех классов, которым грозила опасность, – в этом случае он был обречен погибнуть вместе с ними.

Книга четвертая

Французская революция

I. Как начиналась революция

1. Французская революция началась не с беспорядков, а с настроения всеобщей идиллии. Когда 1 января 1789 г. Неккер объявил, что король созывает Генеральные штаты и предоставляет третьему сословию двойное представительство, новость была встречена с умилением и энтузиазмом, и во славу доброты его величества пролились «потоки слез». Робеспьер, добропорядочный буржуа и адвокат из города Арраса, говорил о Людовике XVI как о человеке, ниспосланном Провидением, предназначенном самими Небесами осуществить революцию, «которую пытались провести Генрих IV и Карл Великий, но которая была невозможна в эпоху их правления» (Ж. Вальтер). Однако, несмотря на кипение благородных чувств, делу не хватало ясности. Будет ли голосование поголовным или посословным? Министр ничего не сказал об этом. В случае голосования по сословиям результаты двойного представительства оказались бы сведены к нулю. И какое значение могли бы иметь всеобщие выборы в стране, жители которой не имели политической подготовки? В силу отсутствия кандидатов и политических убеждений выработка программ в форме наказов возлагалась на самих избирателей. В различных брошюрах высказывались рекомендации. Самой известной была брошюра аббата Сьейеса, священника сурового, хладнокровного и рассудительного. «Что такое третье сословие? – Всё. Чем оно было до сих пор? – Ничем. Чем оно желает стать теперь? – Чем-нибудь». Эта брошюра имела шумный успех и разошлась в количестве 30 тыс. экземпляров. Ее заглавие смягчалось тем, что «всё» довольствовалось стать «чем-нибудь». Аббат советовал не слишком яростно нападать на привилегированное сословие, потому что это «могло бы ввергнуть Францию в ужасное состояние»; он советовал думать о всеобщих интересах, реформировании налогов и наказаний. Но вместе с тем он поддерживал исторически ложную концепцию «двух Франций»: народной Франции – Франции подлинных кельтов, и Франции угнетателей – Франции захватчиков-франков. В большинстве провинций монархический пыл, казалось, оставался прежним: «Король дает нам право жаловаться. Великое благодеяние! Как должны мы благодарить монарха, трогательная забота которого доходит до того, чтобы спрашивать мнения своих подданных!» Напыщенное красноречие того времени оставалось классическим, и Цицерон звучал вперемежку с Руссо.

2. Двор не участвовал в этой кампании. Но кое-кто, и в частности герцог Орлеанский, принц крови и демагог, был менее щепетилен. Некоторые выборные собрания церковнослужителей проходили весьма бурно, потому что нищие священники выступали против богатых прелатов. В Провансе дворяне отстранили графа Мирабо, гениального оратора и глубокого политического мыслителя, от участия в своих собраниях потому, что тот вел скандальный образ жизни, и потому, что резкость его суждений пугала. Все в нем казалось чрезмерным: его огромная голова, костюм, голос, его пристрастия, черты его лица. «Мое безобразие – это тоже сила», – говорил он. Ни один француз той поры не знал историю лучше, чем он; никто лучше его не понимал движущих сил британской монархии. Но его цинизм вызывал беспокойство. Отвергнутый своим сословием, которое пугало его прошлое и которое к тому же он раздражал рассуждениями о «необходимых жертвах», Мирабо выдвинул свою кандидатуру от третьего сословия: «Я бешеный пес, пусть так; ну так и выберите меня: от моих укусов погибнут деспотизм и привилегии». И он был выбран от городов Экс-ан-Прованс и Марсель. Скоро он станет самым ярким оратором Генеральных штатов. Каждый церковный приход составлял свою «тетрадь жалоб», которую отправляли в собрание судебных округов, где вырабатывался коллективный наказ. По всей Франции жалобы оказались практически одинаковыми. Крестьян не устраивали подати, пошлины на соль, церковная десятина, а также запрет на охоту на голубей и кроликов; горожане требовали конституцию, Представительное собрание или хотя бы периодический созыв Генеральных штатов. Все желали отмены феодальных привилегий и прав; иметь возможность голосовать вопрос о налогах и контролировать их исполнение; упразднения цензуры. Если бы это произошло, то начался бы золотой век французской монархии. «Вот счастливый момент, когда разум и человеколюбие, обретшие свои права, установят свободу, золотой век, столь долго ожидаемый». Народ готовился заключить со своим королем новый договор, порвав старый «по взаимному согласию».

3. Избранные депутаты были хорошо образованны и придерживались высоких моральных принципов. Половину из них составляли адвокаты, остальные – знатные вельможи, представители деловых кругов и священнослужители. Юристов оказалось больше, чем управленцев. «Но ведь современную монархию, современную Францию создали именно законники; это они узаконили и точно сформулировали королевскую революцию; теперь они сформулируют и узаконят революцию буржуазную» (Ж. Жорес). Это собрание, разнородное по самой природе трех сословий, оказалось однородным по уровню образованности. По всей Франции обучение в те времена было клерикальным и латинизированным. И Робеспьер, и Мирабо оба читали Сенеку и Плутарха. Среди депутатов преобладали скорее последователи Руссо, чем Монтескьё… Так где же следовало созвать Генеральные штаты? Париж, где все бурлило, представлялся опасным. Король выбрал Версаль, хотя и там было неспокойно. «Его величество определил созвать Генеральные штаты королевства поблизости от своего дворца, но не с целью хоть как-то помешать их обсуждениям, а лишь для того, чтобы уберечь их лучшие характерные черты – советчиков и друзей». Но истинная причина заключалась в том, что Людовик XVI увлекался охотой и не хотел удаляться от своих излюбленных лесов. Советникам следовало бы ему подсказать, что близость Парижа может возбудить страсти и в собрании, и в столице, что депутатам будет весьма затруднительно найти пристанище в Версале, что жизнь двора явится для третьего сословия одновременно и унижением, и поводом для возмущения. Его представители сразу почувствовали себя неуютно. Уже с момента торжественного открытия королем заседания (5 мая) депутаты третьего сословия, которым был предписан черный цвет одежды, оказались за специальным заграждением, отрезанными от остальных, тогда как короля окружали сутаны прелатов и «переливчатые одеяния» знати. Однако все прокричали: «Да здравствует король!» – и многие уже поддались всеобщему энтузиазму. Но весьма неопределенная тронная речь, в которой ни слова не прозвучало ни о поголовном голосовании, ни о периодичности созыва штатов, разочаровала и охладила пыл. «Умами завладело всеобщее беспокойство, преувеличенное стремление к новшествам, – сказал король, – и это привело бы к всеобщему смятению, если бы мы не поспешили положить этому конец, собрав воедино разумные и умеренные мнения». Всего несколькими участливыми словами государь или его министры смогли бы привлечь на свою сторону и подчинить это собрание, еще не имевшее своих руководителей. Однако Неккер был столь же уклончив, что и король. Он пытался объяснить Генеральным штатам, что дефицита бюджета не существует и что сам он, Неккер, с присущей ему ловкостью фокусника, сможет привести бюджет в равновесие. Но если дело обстоит именно так, подумали слушатели, какого черта было созывать депутатов со всего государства? «У нас нет рулевого», – сурово провозгласил Мирабо. Чтобы объяснить несостоятельность руководства, была придумана легенда: король и Неккер, истые патриоты, хотели бы все объяснить, высказать свое мнение, но королева, граф д’Артуа и двор помешали им это сделать. Но это уже не имело значения. У третьего сословия – 500 депутатов; у знати – 188; у духовенства – 247. Поголовное голосование может дать стране народную конституцию. Сословия стали обмениваться представителями. Перед этим бретонские депутаты создали клуб, к которому примкнули «все депутаты, признанные защитниками дела народа» (Ж. Вальтер). Третье сословие, с целью контроля над властями, пригласило членов обеих привилегированных палат к ним присоединиться. 15 мая двенадцать демократически настроенных священников откликнулись на этот призыв. И, объединившись с ними, третье сословие провозгласило себя Национальным собранием.

Жак Неккер. Гравюра французской школы. 1789

4. Это незаконное собрание с самого первого дня ожидало своего роспуска. Но этого не случилось. Осмелевшие депутаты решили, что налоги будут взиматься до тех пор, пока будет заседать Национальное собрание, а в тот день, когда собрание будет распущено, во всем королевстве прекратится взимание налогов, не одобренных их решением. «Без (народного) представительства никакого налогообложения». Короче говоря, Национальное собрание требовало для Франции хартии. Это было настоящим захватом власти, что вызвало сильное волнение среди дворян и духовенства. В каждом из этих сословий были либералы и непримиримые. Среди духовенства верх одержали либералы: 6 прелатов и 143 приходских священника присоединились к Национальному собранию, которое приняло их с пылким воодушевлением. Священники и миряне плакали от радости. Несогласные прелаты и дворяне заклинали короля положить конец этой узурпации власти. Королевское заседание назначили на 23 июня, а до его начала зал, где проходили заседания Национального собрания, был закрыт. Депутаты устремились в обширный пустой Зал для игры в мяч. Астроном Байи, либерал, снискавший уважение в силу своего возраста и восхищения его ученостью, председательствовал, стоя на столе. Национальное собрание поклялось «не разлучаться и собираться всякий раз, как только обстоятельства потребуют его присутствия, пока конституция не утвердится на прочной основе». 23 июня состоялось королевское заседание. Дрогнувшим голосом Людовик XVI сообщил, что штаты будут совещаться по сословиям, что они смогут обсуждать налоги, но не привилегии. Таким образом, вопреки своей исторической миссии, французская монархия вставала на защиту феодальных порядков против народа. Дворяне и духовенство вышли из зала вслед за королем. В зале, храня мрачное молчание, осталось третье сословие. И вот тогда обер-церемониймейстер маркиз де Дре-Брезе отдал депутатам третьего сословия приказ удалиться, на что прозвучал знаменитый ответ Мирабо: «Сударь, скажите вашему господину, что мы здесь по воле французского народа и что уйдем мы отсюда только под угрозой штыков!» Можно оспаривать текст, но смысл не вызывает сомнений. Впервые третье сословие обращалось к королю Франции не как к защитнику, а как к противнику. И король ничего не предпринял. «Они хотят остаться? – повторил Людовик XVI. – Ну и плевать! Пусть остаются». В этом ответе выражалась его природная вялость, а также военное бессилие. Он не был уверен даже в своей французской гвардии, которая утверждала, «что она тоже третье сословие». Но это двусмысленное согласие было истолковано как акт проявления чистосердечной воли монарха, которого Национальное собрание отказывалось считать враждебно настроенным.

Оноре Мирабо. Гравюра XVIII в.

5. Двор уступил, дворяне капитулировали. Казалось, Национальное собрание может праздновать победу – к нему потянулись и остальные. Да и сам король «приказал» объединиться всем трем сословиям. Оптимисты стали уже утверждать, что революция завершилась, не пролив при этом ни единой капли крови. Мирабо восхвалял такую сдержанность и великие перемены, которые свершились просто в силу совпадения патриотических требований сословий. Он говорил: «Обычно история повествовала о деяниях кровожадных зверей, среди которых иногда попадались герои; теперь можно надеяться, что мы начинаем и собственно человеческую историю». И можно было бы считать, что монархия стала конституционной, если бы король искренне и добросовестно согласился с существованием Национального собрания, ибо собрание-то соглашалось с существованием короля. Но к несчастью, 11 июля при дворе взяла верх «партия сопротивления», и через некоторое время Неккер был отправлен в отставку. Пусть Неккер был всего лишь символом, но что может быть важнее символов? Бретейль, Брольи, Фулон и все, кого называли партией королевы, откровенно торжествовали. Новые министры не были столь же непримиримы и, похоже, искали компромиссное решение. Но им не дали на это времени. 12 июля в столице стало известно об отставке Неккера. По улицам носили бюст министра, задрапированный в траурный креп. В тот период банкир еще мог превратиться в народного героя. На площади Людовика XV град камней, обрушившийся на иностранные полки под командованием барона де Безенваля, посланные для поддержания порядка и «противостояния силе силой», вынудил их отступить в сад Тюильри. Парижане опасались государственного переворота, и по городу пошел ропот: «Войска хотят погубить патриотов!.. Разбойники идут на Париж!..» Стал пропадать хлеб; продовольствия оставалось только на три дня. 120 тыс. бедняков внушали, что двор мешает Национальному собранию оказать им помощь. Множились брошюры и памфлеты. «Сегодня появилось тринадцать изданий, вчера шестнадцать, а на прошлой неделе – девяносто два» (А. Юнг). Они требовали вывода войск; они заклинали солдат не забывать свой гражданский долг. Сады Пале-Рояль, охраняемые герцогом Орлеанским, который лелеял смутные и зловещие надежды, превратились в клуб под открытым небом. Камиль Демулен, молодой адвокат без клиентуры, «гениальный повеса» (Ж. Мишле), сочетавший в себе «Фигаро, Гавроша и Биксиу», смешивал в своих речах «стиль Гомера, Цицерона и кафе „Прокоп“» (Ш. Сент-Бёв). В тот день, 12 июля, взобравшись на стул, он воскликнул: «К оружию!» – и украсил себя зеленой кокардой, сделанной из листочка каштана. С этого момента каждый прохожий, чтобы не подвергаться оскорблению или не получить пинка, должен был носить такую кокарду. Началась диктатура толпы, которая устремилась грабить магазины торговцев оружием, попыталась проникнуть в Арсенал, захватила 28 тыс. ружей и 5 пушек в Доме инвалидов, а затем, узнав, что склады пороха находятся в Бастилии, хлынула к этой крепости.

6. Взятие Бастилии – одно из тех событий, о которых нелегко говорить объективно или хотя бы беспристрастно. Если ограничиться только описанием событий, как это делает Тэн, то эта героическая атака – всего лишь кровавый бунт. Чтобы понять значение этого события для истории Франции, нужно, как и в случае с Неккером, думать не столько об истинной сущности Бастилии, сколько о том, что́ она представляла собой как символ. Ее зубчатые башни казались угрюмым воплощением феодализма в самом центре Парижа. Королевские указы о заточении в Бастилию без суда и следствия, тайна тюремных заключений придавали ей мрачное очарование. В наказах парижской знати требовалось ее уничтожить. Но комендант де Лонэ обязан был защищать вверенную его заботам Бастилию. Он приступил к этому довольно сдержанно, пригласил представителей нападающих прийти и убедиться, что в крепости не ведется подготовка к сражению и что стрелять он прикажет только в случае крайней необходимости. Но в толпе, которая уже подкатила пушки к стенам Бастилии, находились, как и в любой толпе, свои герои, свои злодеи и просто зеваки. Героев, вероятно, нашлось много, потому что потери среди нападающих оказались велики; злодеи были, вероятно, жестоки, потому что после взятия Бастилии перебили уже беззащитных солдат и коменданта. По парижским улицам носили голову де Лонэ и голову купеческого прево Флесселя. Последствия падения крепости оказались весьма значительными. Народ вдруг осознал свою силу. Робеспьер подвел итог: «Свобода народа, немного пролитой крови, конечно, несколько обезглавленных, но безусловно виновных… Так вот, господа! Народ своей свободой обязан этому восстанию». 14 июля 1789 г. стало первым из великих революционных «дней», этих быстротечных драм, которые за несколько часов парижских восстаний каждый раз меняли облик Франции. Эта дата и это событие приобретут в глазах французов и всего мира символический характер прославленного начала.

Разрушение Бастилии восставшим народом. Немецкая гравюра конца XVIII в.

7. 14 июля король весь день и вечер охотился и, утомившись, лег спать. Утром 15 июля герцог де Лианкур разбудил короля, чтобы сообщить о происшедших событиях. «Это бунт?» – спросил Людовик XVI. «Нет, сир, это революция». Король пообещал отвести войска – тем самым монархия отказывалась защищаться. Сначала это вызвало некоторое замешательство в рядах Национального собрания, которое состояло в основном из горожан – противников насилия. Выйдя на улицу, они последовали за толпами парижан, направлявшихся к Бастилии с целью ее разрушить. Астронома Байи, героя Зала для игры в мяч, провозгласили мэром Парижа; Лафайет, герой сражения при Йорктауне, командовал отрядами Национальной гвардии. 17 июля Людовик XVI прибыл в Париж и явился в ратушу, где ему вручили трехцветную кокарду. Тем самым он признал революцию, но бездумно и без особого восторга. Таким образом, этот поступок не пошел ему на пользу. «Его глуповатая и нелепая манера держать себя вызывала жалость», – заметил священник Ленде. Только что родившаяся Коммуна города Парижа поначалу старалась поддерживать официальную связь со старым режимом, но вскоре с невероятной быстротой возобладала анархия. Без всякого суда толпа повесила на фонаре государственного советника Фулона, несущего ответственность за снабжение Парижа продовольствием, и убила его зятя Бертье де Совиньи. Законы были позабыты. Зверь, дремлющий в человеке, вырвался на свободу. В провинции муниципалитеты вначале пытались обеспечить мирный переход власти. Но вскоре два опасения породили то явление, которое получило название «великий ужас»: одно – закономерное – страх перед надвигающимся голодом, потому что больше не продавали зерна, и второе – воображаемое – страх перед «разбойниками». Кем были эти разбойники? Никто не смог бы этого сказать. Прятались целыми деревнями. Для защиты от разбойников в городах и поселениях создавались объединения – «федерации». Посол Венеции отмечал: «Ужасающая анархия является той первой формой обновления, которую хотят придать Франции… Нет больше ни исполнительной власти, ни законов, ни должностных лиц, ни полиции…» Королевские органы власти оказались дискредитированы и лишены полномочий. Революционные органы власти еще не существовали. Народ сжигал замки и конторы фиска. Отдельных людей пока еще не трогали. Гнев обращался на местные Бастилии и замки с высокими зубчатыми стенами. Это была очередная Жакерия, уже столько раз пережитая французами. Что следовало предпринять, чтобы успокоить провинции? Ночью 4 августа виконт де Ноайль, один из сподвижников Лафайета в Америке, заявил на заседании Национального собрания, что единственной причиной этих волнений является сохранение феодальных прав и что только их отмена способна прекратить волнения. Собрание ответило восторженной овацией на предложение юного дворянина, исповедующего евангелие третьего сословия. Депутаты обнимались и проливали слезы. Охваченные всеобщим энтузиазмом, царящим на заседании, каждый хотел от чего-нибудь отказаться: от права охоты, от взимания платы за пользование мельницей или печью феодала. Третье сословие чувствовало себя растроганным этим «пиршеством великодушия» привилегированного сословия: «Какой народ! Какое величие! Какая честь быть французом!» И действительно, 4 августа стало ночью такого единения и любви, которыми народ мог гордиться. 11 августа кардинал де Ларошфуко и архиепископ Парижа отказались от церковной десятины без возмещения убытков. Но на самом деле отмена феодальных прав не была полной. В основном они подлежали выкупу. Полная отмена произошла только в июле 1793 г.

Вынужденный переезд Людовика XVI в Париж после захвата Версаля революционерами, 6 октября 1789 г. Гравюра французской школы. Конец XVIII в.

8. Никогда еще государственный строй не совершал такого быстрого самоуничтожения. Еще в апреле монархия казалась могущественной; в августе от ее институтов уже почти ничего не осталось. Страна упивалась переменами. Граф де Сегюр писал: «Горожане, крестьяне, женщины выглядят оживленными, гордыми, веселыми и бодрыми. Народ, согбенный под ярмом, распрямляется…» Во Франции вдруг появились лишь граждане, равноправные и наделенные неотъемлемыми правами. 26 августа Национальное собрание на своем заседании закрепило в Декларации прав человека и гражданина эти права «за всеми людьми на все времена и во всех странах». По своей сути Декларация являлась республиканской, но о республике еще никто не говорил. Даже само третье сословие полагало, что только королю под силу удержать вместе столь разные провинции. Народ становился суверенным, но правительство оставалось монархическим и даже наделенным Божественным правом: «Людовик, Божьей милостью и конституциональным государственным законом, король французов…» Может быть, Франция шла к монархии на английский манер? Но эта форма правления предполагала наличие традиции, существование партий, ответственное правительство. Только такие великие люди, как Монтескьё и Мирабо, поняли суть разделения властей. В 1789 г. Мирабо говорил: «Я хочу свободную, но монархическую конституцию». Для усиления исполнительной власти он предлагал наделить короля правом суспензивного вето, потому что «представители, – говорил Мирабо, – могут создать аристократию, опасную для свободы. Такое вето должно сдерживать эту аристократию. У представителей тоже будет право вето для отказа от налогов». Но демагоги тотчас принялись подстрекать народ против сторонников двух палат и королевского права вето. Герцог Орлеанский действовал в Пале-Рояль через своих агентов и приспешников. В Париже нет муки? Агитаторы предвещали городу мрачное будущее: «Король наложит вето, и у тебя не будет хлеба». Вето… Это непривычное слово пугает граждан так же, как некогда слово дефицит беспокоило философов. И за работу принимается вторая волна революции. «Радикальная буржуазия восстает против буржуазии умеренной». Марат, автор брошюры о недостатках английской конституции, врач, сам подверженный болезни, разочарованный и фанатичный, нападает на «предателей-двухпалатников» и призывает бедноту к борьбе. У второй волны есть деньги и войска. Она жаждет своего дня. И он наступит 5 октября 1789 г.

9. Что станет целью? Поход на Версаль, чтобы сбросить Мунье, этого богатого горожанина из Дофине, председателя Национального собрания. «Скинуть с кресла его и скинуть с трона Антуанетту». Повод? Отряд из Фландрии, который считался верным королю, только что прибыл ко двору и во время банкета королевской гвардии солдаты нацепили черные кокарды. Оркестр исполнял «О Ричард! О мой король! Все тебя покинули…». Двором овладевает контрреволюционный подъем. Но в ответ несколько тысяч женщин организуют марш на Версаль. К ним присоединяются мужчины, переодетые в женское платье. Двор не посмеет стрелять по такому кортежу. Не слушая уговоров Лафайета, толпа кричит ему: «На Версаль или на фонарь!» Национальная гвардия присоединяется к недовольным. В замке Лафайет сталкивается с колеблющимися защитниками. В толпе раздаются женские крики, призывающие убить королеву. Лафайет входит один и встречает враждебный прием со стороны придворного дворянства, среди которого столько его родни. «Это Кромвель!» – кричат ему. Он отвечает: «Кромвель пришел бы не один», и это сущая правда. Вскоре дворец захвачен, солдаты перебиты. Требуют, чтобы король пообещал переселиться в Париж, чтобы Национальное собрание тоже заседало в Париже. Для Национального собрания это безумный шаг из-за угрозы оказаться под контролем черни, а не народа. В кортеже, который торжественно сопровождает из Версаля «булочника, булочницу и их маленького подмастерья», несут на пиках окровавленные головы перебитых гвардейцев. Мрачное шествие доставило короля во дворец Тюильри. Здесь он оказался пленником Парижской коммуны, но бо́льшая часть народа пока еще на его стороне. Они просто хотели освободить короля от влияния двора и королевы. Отныне Национальное собрание заседает в Париже. Король торжественно приходит на заседание 4 февраля 1790 г., чтобы провозгласить свое одобрение принципов революции и пообещать, что он «с детских лет подготовит ум и сердце своего сына к возникшему новому порядку вещей». И в этот день вновь казалось, что революция завершилась и что она, так же как американская, будет способствовать возникновению либерального строя. «Но, – говорил Мирабо, – когда кто-то пытается управлять революцией, трудность заключается не в том, как ее развивать, а в том, как ее сдерживать».

10. Понятно, что Мишле создал эпическое повествование на основе этого краткого эпизода. Клятва в Зале для игры в мяч; быстрое свержение прежнего, давно устоявшегося строя; зарождение трех цветов, овеянных в дальнейшем такой славой; народные канониры, угрожающие под июльским солнцем зловещей крепости; молодые дворяне, отказывающиеся в ту памятную ночь от своих привилегий; эти идеи, эти мысли поражали воображение и, вполне естественно, пробуждали благородные чувства и великие надежды. А вот Тэн и многие иностранные наблюдатели, напротив, подчеркивали несправедливость и насилие толпы, избиение безвинного гарнизона, интриги агентов герцога Орлеанского, анархию в провинциях. Они делают вывод, что, «как бы ни было дурно правительство, существует нечто худшее – это свержение правительства». Но истина заключается, по-видимому, в том, что добропорядочные честные депутаты прибыли в Версаль с программой вполне разумных реформ, что недостаток энергии и решительности правительства позволили другим, более грубым силам одержать победу и что участники «восемьдесят девятого» вынуждены были утвердить непредвиденные акты, противоречащие их принципам.

II. Как Национальное собрание создало конституцию

1. В Париже Национальное собрание заседало в манеже дворца Тюильри. Про него говорили: «Сами они в манеже, ну а их конюхи в Пале-Рояль». На самом деле их конюхи, то есть фанатики, каждый день поднимались на трибуны, подсчитывая ошибки. В зале хватало талантливых людей. Слева сидели Барнав, романтик Бюзо, красавец Петион, Александр Ламет, ветеран американской Войны за независимость, и Робеспьер, адвокат из Арраса, честный, преданный народному делу, но «зловеще угрюмый и крайне желчный (Б. Барер)». В центре – крупные либерально настроенные вельможи, такие как Клермон-Тоннер и Лианкур, или священники-демократы, как аббат Грегуар. Справа разместились люди достойные, но не имеющие влияния и нигде прежде не заседавшие. И над всеми – Мирабо. Самый великий оратор собрания, которому, однако, сильно вредила репутация человека продажного и любителя наслаждений. После «октябрьских дней» граф де Ламарк попросил у него написать памятную записку для короля. Мирабо составил чрезвычайно четкий документ. Он советовал государю покинуть Париж и ссылался при этом на Францию: «Провинции требуют законов». Мирабо добавлял, что король не должен пересекать границы: «Король – единственный защитник народа, он не бежит от своего народа». А главное, король не должен выступать против революции: «Совершенно очевидно, что Великая революция необходима, что нация имеет права, что она на пути к их обретению», но при этом «единство монарха и народа сохраняется в сердце каждого француза». И добавлял: «Сделайте же так, чтобы во дворце понимали, что я к ним скорее расположен, чем настроен враждебно». На что королева сумасбродно ответила: «Я надеюсь, что мы никогда не доживем до необходимости обращаться за помощью к Мирабо». Немного позднее она так хорошо разобралась в ситуации, что Мирабо признал: «Король – это просто мужчина, истинный же король – это его жена». Оценивая действия Людовика XVI, он говорил: «Представьте себе, что вы тщетно стараетесь удержать вместе шары из слоновой кости, смазанные маслом». В июле 1790 г. у Мирабо состоялась встреча с обоими суверенами, и он совершил ошибку, приняв предложение двора оплатить его долги. Но его преданность своим убеждениям оставалась неизменной. «Он принял пенсион за то, чтобы ими руководить, а не за то, чтобы они им руководили (Л. Мадлен)». Прозвучали знаменательные слова Мирабо: «Я человек, способствующий восстановлению порядка, но только не старого порядка». Команда Мирабо – Лафайет могла бы править страной, потому что Лафайет опирался бы на Национальную гвардию, а Мирабо – на Национальное собрание. Но Лафайет любил почести больше, чем власть. Его пугала репутация Мирабо, и он не ответил на его предложения.

2. Учредительное собрание не обладало политическим опытом. Губернатор Моррис, посланник Соединенных Штатов, говорил, что оно хотело создать «американскую конституцию во главе с королем вместо президента», не принимая во внимание, «что во Франции не существовало американских граждан, которые могли бы поддержать эту конституцию», и отсутствовало то политическое воспитание, которое давал town meeting. Учредительное собрание не понимало необходимости регламента; оно мирилось с отсутствием порядка; оно подвергалось давлению трибун; оно запрещало королю избирать министров из членов собрания. Безумное решение, лишившее Францию правительства Мирабо. Короче говоря, оно стремилось к парламентаризму, не создавая никаких условий для возможности его существования. К тому же подлинная власть находилась за пределами Учредительного собрания. Общество, получившее название «якобинское», первоначально называлось Общество революции, а затем – Общество друзей конституции. Оно объединяло определенное число депутатов и людей, не входивших в Учредительное собрание, но подготавливавших его работу, и, главное, оно «стремилось извне направлять умы в сторону Революции». Члены общества собирались в Париже, в библиотеке, а позднее – в церкви монастыря якобинцев на улице Сент-Оноре. Вскоре в провинции возникли многочисленные филиалы этого общества, которые играли преобладающую роль в каждой коммуне. Они вели пропаганду среди населения и руководили деятельностью коммун. Руководящий комитет поддерживал с ними переписку. Группа «безупречных», сформированных по примеру корреспондентских комитетов американской революции, обеспечивала то, что они называли единством нации и что на самом деле представляло единство партии. Ораторы-якобинцы много рассуждали о народе, но этот народ существовал только в сознании самих патриотов. «Добродетель присутствует на земле в меньшинстве», – вынужден был позднее признать Робеспьер. При такой ситуации получалось, что побеждает не демократия, а «доктрина горстки избранных депутатов».

3. В 1790 г. якобинцы и подумать не могли, что можно обойтись без монархии, и конституция, созданная Учредительным собранием, оказалась монархической. Усилиями Мирабо король получил право вето. Он мог им широко пользоваться на протяжении двух созывов палаты депутатов, то есть четыре года. Но так как он не обладал правом роспуска Учредительного собрания, то в случае конфликта собрание могло отказать королю в субсидиях, чтобы принудить его к соглашению. Кроме того, чиновники, которые отныне почти поголовно избирались, уже не зависели от короля. Король оставался «без служащих и без денег». Учредительное собрание защитило себя от королевской армии приказом, запрещающим приближаться к Законодательному корпусу ближе чем на тридцать тысяч туазов.[50] Избирательное право не было всеобщим, правом голоса наделялись лишь активные граждане, то есть налогоплательщики. Революция опиралась на силу народа, тогда как конституция оставалась буржуазной. В административном плане, чтобы покончить с самоуправлением и сепаратизмом, Учредительное собрание уничтожило прежние границы провинций и создало восемьдесят три департамента, которые делились на округа и кантоны. Начальной административной единицей становилась коммуна, которая назначала свой муниципалитет, содержала Национальную гвардию и взимала налоги. Судьи всех уровней избирались. Мирабо сурово осуждал эту систему, которая, по его словам, лишала правительство власти, а из-за отсутствия центральной администрации предоставляла полновластие клубам, которые подчинялись активному меньшинству. «Невозможно организовать разрушение лучше», – считал Мирабо.

Братья Лесюэр. Посадка дерева Свободы в Париже. Рисунок. 1789

4. Удивительное спокойствие сохранялось в стране во время этих радикальных перемен. Беззаботное легкомысленное дворянство вело привычный образ жизни. Парижские вечерние чаепития были очаровательны. В политических салонах остроумно болтали и с жаром разглагольствовали. Патриоты собирались у мадам Байи или у мадам Неккер. Кафе «де Валуа», «де Фуа» и «де ля Режанс» превратились в «дежурные помещения» революции. Парижане ходили на заседания якобинцев послушать, как аббат де Курнан ратовал за отмену «мучительного» целибата для священников и провинциальных кюре, которые являлись на собрание в форме Национальной гвардии. Эти собрания проходили живо и организованно. В театрах играли отвратительные гражданские пьесы. Мольера относили к аристократам. В Марселе запретили «Женитьбу Фигаро», потому что пьеса «говорила об антисоциальных различиях». Мода, которой строго придерживались, рассматривалась как патриотическая и революционная. Женщины носили шляпы «а-ля свобода», драгоценности «а-ля конституция» и ленты цвета «кровь Фулона»! Один студент, приехавший в Париж из Бордо, писал своему отцу: «Тебе, безусловно, приятно будет узнать, что введен декрет, уничтожающий все эти гербы, все эти бесполезные украшения, созданные для того, чтобы льстить надеждой наших жалких аристократов…» Буржуазия вкушала реванш. Ученики одной из школ рисования прозвали твердые карандаши «феодалами». Сапожник питал надежду увидеть когда-нибудь своего сына маршалом Франции и рассказывал об этом своим клиентам-аристократам, которых вовсе не оскорбляли подобные речи. Такая надежда поддерживала в сапожнике веру и хорошее настроение (П. Ж. Робике). Когда король приезжал в Учредительное собрание, толпа встречала его овацией. «Меня обманывают, – говорил он. – Я все еще король французов».

5. Но король французов нуждался в деньгах не меньше, чем король Франции. «Банкротство стояло у дверей». Однако имущество Церкви оценивалось в три миллиарда. Талейран – бунтующий против своего ордена, потому что священником, епископом и знатным вельможей-перебежчиком его против воли сделала семья, – хромоногий, вольнодумный и гениальный Талейран предлагал предоставить это имущество в распоряжение государства. Но даже патриотично настроенные священнослужители громко протестовали. Они говорили, что уже отказались от церковной десятины, то есть уже внесли свою лепту. К тому же бо́льшая часть богатств была обременена богоугодными учреждениями. Тем не менее 10 апреля 1790 г. церковные владения были объявлены национальным достоянием. Такой подарок поставил Неккера, министра финансов, в крайне затруднительное положение. Что делать с этими владениями? Продавать? Это означало бы опасное обесценивание земли. Муниципалитеты, и в первую очередь парижский, готовы были их купить и оплатить бонами. Потом выпустили бумажные деньги, обеспеченные государственным имуществом. Они назывались ассигнатами. «Тот, кто пользовался ассигнатами, помимо своей воли становился защитником Революции (Р. Ленде)», ибо в случае возвращения старого режима конфискация была бы отменена и ассигнаты потеряли бы всякую ценность. Таким образом, национализация церковного имущества создала во Франции могучую коалицию интересов. Но она способствовала и появлению недовольных, прежде всего прелатов, лишившихся богатств, и, сверх того, многочисленных негодующих верующих. Трудно представить себе идиллическую революцию. Беспорядки возрастали, а подавлять их было сложно, потому что армия выглядела ненадежной.

6. А разве могла она быть иной? Среди офицеров одни, видя в демагогических разговорах возможность продвинуться по службе, становились доносчиками на своих товарищей; другие, беспомощные и обескураженные отсутствием в войсках дисциплины, подавали в отставку. Полки арестовывали своих офицеров. Лучшие умы Учредительного собрания понимали опасность «этой воинской демократии, своеобразного политического чудовища, которое всегда кончает тем, что пожирает империю, его породившую» (Латур дю Пен; цит. по Л. Мадлену). В попытке восстановить единство армии и нации было решено просить полки прислать делегации на праздник Федерации по случаю годовщины взятия Бастилии, который ожидался в Париже, на Марсовом поле. Тогда была в моде идея федерации наподобие американской. Вся Франция собиралась прислать свои представительства. В Париже над возведением уличных трибун перед алтарем отечества совместно трудились куртизанки, капуцины и каменщики. «Могучая торговка катила тачку с дамой, склонной к обморокам». Лафайет, известный сентиментальной предрасположенностью к символическим жестам, тоже поработал пару часов. «Какой полководец! Вот за что его любят!» Мирабо же пробормотал: «Юлий Цезарь…» – а королева добавила: «Я прекрасно вижу, что господин Лафайет хочет нас спасти, но кто спасет нас от господина Лафайета?» Это был великолепный, прекрасно организованный праздник. Талейран отслужил мессу. Лафайет поклялся от имени федератов защищать конституцию. Потом сам король под приветственные крики принес клятву. Королева показала сына, чувствительные сердца растрогались. Начался проливной дождь. Но разве это имело хоть какое-то значение? Это ведь просто «слезы аристократии». И снова французы испытали горячую взаимную любовь. И вновь революции был положен конец.

7. Однако часть дворянства не согласились с переменами и покинули Францию. Прошло несколько волн эмиграции – «волна гордости, волна опасений и волна страха». Мирабо, пока был жив, утверждал, что каждый человек вправе проживать там, где желает, за исключением должностных лиц, которых следует смещать, если они покидают королевство. «Англия, – говорил он, – пережила не меньше трех революций. Она допускала эмиграцию и тем не менее осталась процветающей». Трибуны недовольно ворчали, и с февраля 1792 г. эмиграция становится правонарушением. В самой эмиграции не было ничего предосудительного. Но она становится таковой, когда эмигранты, собравшиеся в Турине или объединившиеся на Рейне вокруг графа д’Артуа, требуют от европейских суверенов поддержать контрреволюцию во Франции. По правде говоря, и раньше сторонники различных движений (бургиньоны, гугеноты, Лига) обращались за помощью к иностранным государствам, но такие сделки всегда опасны и вызывают всеобщее осуждение, и вполне естественно, что патриоты выражали негодование по поводу происков эмигрантов. Долгое время их действия оставались тщетными, так как европейские правительства не могли договориться между собой. Россия, новая европейская сила, угрожала Швеции, Польше и Турции, желая обеспечить себе выходы на Запад. Она хотела, чтобы Пруссия и Австрия вступили в войну с Францией, что развязало бы России руки. Австрия и Пруссия понимали эти уловки и воздерживались от любых обязательств. Призывы графа д’Артуа, сторонника интервенции, оставались гласом вопиющего в пустыне. Королева Мария-Антуанетта подстрекала императора, своего брата, произвести на границе небольшие демонстративные действия, но он не проявлял горячего братского стремления помочь и говорил (как и Мирабо), что следует хотя бы подождать, пока король не покинет Париж. Ну а герцог Орлеанский продолжал плести заговоры против своего кузена, короля Франции. Он оплачивал агитаторов и пасквили. Его сын, герцог Шартрский, при поддержке Шодерло де Лакло, автора романа «Опасные связи», сблизился с якобинцами, и «орлеанизм распространялся по Франции под весьма почтенным покровительством» (Ж. Мишле) Общества друзей конституции.

Контраст между французской модой 1790-х и 1770-х гг. Сатирическая гравюра конца XVIII в.

8. Людовик XVI, человек чрезвычайно честный, возможно, оставался бы лояльным по отношению к новой конституции, если бы у него не случился тогда неразрешимый душевный разлад. Из-за конфискации церковного имущества возникла необходимость создания бюджета культов. Но если священники и сельские кюре оплачиваются государством, то они становятся чиновниками. А потому не должны ли они избираться по приходам и епархиям? Именно так и решило Учредительное собрание под давлением янсенистов и философов. Существует мнение, что монархию погубили три латинских слова: Veto, Deficit, Unigenitus. Нельзя забывать, что янсенисты, эти протестанты внутри католицизма, еще не простили Бурбонам буллы «Unigenitus». Они оказали давление на сторонников революционных перемен в Церкви. «Служба в алтаре – это публичное действо», – настаивал Мирабо, и его поддерживали верующие, вспоминая религиозную традицию. Кем был папа во времена раннего христианства? Простым римским епископом. Ранние христиане избирали своих епископов. Так почему бы не вернуться к этому обычаю? Возможно, опасаясь возникновения сепаратистской Галликанской церкви, с этим согласился бы и сам папа, если бы Учредительное собрание не совершило тогда двух ошибок: оно перекроило епархии, чтобы их границы совпадали с границами новых департаментов, то есть провело «геометрическую и светскую операцию», что не входило в его компетенцию, и потребовало от священников клятвы на верность нации, то есть королю и конституции. Все епископы, кроме четырех, отказались принести клятву, и большинство сельских кюре последовали их примеру. С этого момента во Франции возникли два вида священнослужителей: конституционные, или присягнувшие, и не подчинившиеся закону, или непокорные. Папа Пий VI осудил «Гражданскую конституцию духовенства». И что же сделал король? Он был набожным и дорожил вечным спасением души куда больше, чем троном. Такое вмешательство Учредительного собрания в духовную сферу глубоко его возмутило и вызвало резкую перемену отношения ко всему происходящему. Он отказался от мысли, что может принять революцию и сотрудничать с ней.

9. В начале 1791 г. большинство французов желали вернуться к более спокойной политической жизни. В то время Якобинский клуб почти не пользовался популярностью. Он состоял из депутатов, священнослужителей, адвокатов, врачей и писателей. Его возглавляли братья Ламет, герцог де Брольи, виконт де Ноайль, Барнав, Робеспьер, иногда Дантон и орлеанистский агент Шодерло де Лакло. Умеренные жаловались на неистовость этого общества; патриоты говорили, «что Якобинский клуб попал в руки горстки депутатов-аристократов». Во многих регионах уже не голосовали. Всюду царила безработица и раздавались горькие жалобы. В апреле 1791 г. умирает Мирабо, «негодующий при мысли, что он способствовал только всеобщему развалу». Перед смертью он сказал Талейрану: «Я уношу с собой последние обломки монархии». На самом деле поддерживать столь желанный им компромисс становилось все труднее. Король считал себя великим грешником, потому что согласился на «Гражданскую конституцию духовенства», и с ужасом ожидал приближения Пасхи. Он мечтал уехать из Парижа, где не мог вести себя в соответствии со своей совестью. Почему бы не отправиться в Мец, не присоединиться к армии, сохранявшей верность Буйе? Быть может, не стоит обращаться за помощью к другим странам и достаточно армии, чтобы восстановить свое былое величие? Итак, 21 июня вместе с королевой и Детьми Франции он бежит из Парижа. В местечке Варенн его опознали, он арестован и под оскорбительные крики толпы возвращен в Париж. Отныне к нему относятся как к врагу народа. Прибыв во дворец Тюильри, он узнает, что Учредительное собрание постановило содержать его как пленника и что он «отстранен». Он потерял свой авторитет, который так долго сохранялся, несмотря на его слабость. Пропала привлекательность королевского образа. Перед разочаровавшимися подданными Бурбон предстал жалким человеком. Наиболее злые называли его «толстой свиньей», которую следует заколоть. Но монархическая традиция все еще обладала такой силой, что ни один член Учредительного собрания не решался объявить о лишении короля власти. Чтобы не судить его за бегство в Варенн, согласились на следующую условность: король не пытался сбежать – его похитили. Кое-кто старался обвинить в этом Лафайета: «Он отвечал за короля головой; нам нужен или король, или голова Лафайета».

10. Но реакция клубов была иной. В Якобинском клубе граждане требовали считать короля отрекшимся от власти. Представители кордельеров даже высказывались за упразднение королевства. Эта резолюция вызвала раскол, и умеренные, не желая оставаться в клубе, где преобладают «бешеные» из Пале-Рояль, создали свой Клуб фельянов. Оставшаяся часть клуба, где теперь заправлял Робеспьер, все больше оказывалась под влиянием народных секций. Якобинский клуб утрачивал свой парламентский и почти академический характер и становился откровенно революционным. Клуб кордельеров – Общество друзей прав человека и гражданина, – еще более неистовый, чем якобинцы, сразу после событий в Варенне стал республиканским. В нем заседали уже другие люди: Дантон, Камиль Демулен, Марат, Эбер. Они высказываются за «уничтожение бездушной королевской машины». Учредительное собрание возражает. Сьейес высказался за королевское правление, «потому что тогда пирамида власти имеет свою вершину», что нужно считать соображением скорее эстетическим, чем политическим. Барнав, молодой депутат от третьего сословия, романтический красавец, посланный в Варенн как один из комиссаров Учредительного собрания для того, чтобы привезти Людовика XVI в Париж, был тронут несчастьями королевской семьи и защищал ее. «Я сильно постарел за короткое время», – говорил он. Но и само Учредительное собрание постарело. Поначалу это был авангард и мозг революции, теперь оно изжило себя и расползлось. Многие его члены, потеряв надежду, говорили, что конституция не будет действовать, если не укрепить ее властью. Ривароль насмехался над людьми, которые, «побывав поджигателями, предлагают себя в пожарные». Комитеты, на которые была возложена обязанность расследования бегства короля, пришли к выводу, что падение власти могло бы привести к осложнениям с заграницей, что страна к этому не готова, что выбор регента (герцога Орлеанского? или герцога Шартрского?) вызывает затруднения и что в конечном счете лучше «предать дело забвению». Наконец 4 сентября конституция была завершена. Король явился в Учредительное собрание, чтобы принять ее публично. «Революция закончилась, – сказал король. – Пусть нация вновь обретет свой веселый нрав». Но страсти нельзя так быстро успокоить. 20 сентября, закончив свою работу, Учредительное собрание самораспустилось. Перед этим, по предложению «неподкупного Робеспьера», который считал своих коллег обделенными революционным духом и хотел, чтобы политический корпус был полностью обновлен, Учредительное собрание постановило, что никто из его членов не войдет в новую ассамблею. Это лишало страну накопленного опыта. «Нам предстояло совершить страшную ошибку, и мы не преминули это сделать», – сказал Малуэ.

III. Как погибла монархия

1. В связи с тем, что члены Учредительного собрания самоустранились, в новое собрание, названное Законодательным, были избраны новые люди. Исчезло правое крыло старого режима. Крыло законодательное состояло из фельянов – умеренных якобинских диссидентов. Уже один этот факт позволяет оценить ту быстроту, с которой вчерашние революционеры назавтра превратились в реакционеров. Фельяны оставались тем, чем они были всегда, – конституционными монархистами. В глазах кордельеров они выглядели уже контрреволюционерами. В центре помещались депутаты, называвшие себя независимыми, а на деле они оставались неопределившимися. Слева сидели те, кого позднее назовут жирондистами, потому что во главе у них стояли депутаты от Бордо (Гаде, Верньо). По сути, они были якобинцами, но в 1791 г. их назвали бриссотинцами, по имени одного из их руководителей, уроженца Парижа. Главными были двое: Жак Бриссо, одаренный писатель, «столь же остроумный, сколь и непредсказуемый», некоторое время живший в Англии и Америке. Он путешествовал, и его считали дипломатом. Вторым руководителем был Пьер Верньо, адвокат, романтик и меланхолик, искавший выход из этого обманчивого мира через бунт, призыв к оружию и обращение к Античности. Жирондисты, вскормленные Демосфеном и Плутархом, скорее ораторы, чем бойцы, способные как на рыцарский энтузиазм, так и на неоправданную твердость, почти поголовно отдали бы свою жизнь «за произнесение превосходной речи». Их увлекало собственное красноречие. «При ближайшем рассмотрении это был блестящий политический штаб, но без единого государственного деятеля» (А. Сорель). Среди крайне левых находились несколько представителей кордельеров, но подлинные вожди – Робеспьер, Марат, Дантон – в Законодательное собрание не входили.

2. Дантон, сын крестьянина из Шампани, приехавший в Париж для завершения образования в области права, был женат на дочери хозяина кафе и вскоре завоевал свой квартал, принадлежавший кордельерам. Как и Мирабо, он отличался силой и внешним безобразием в результате перенесенной оспы. «Природа, – говорил он, – наградила меня атлетическим телом и суровой внешностью Свободы». Этим умным Портосом владели буйные страсти, соответствующие его внешности. Он любил Париж, любил жизнь и свою жену. Время от времени он нуждался в отдыхе и любви. С 1788 г., будучи адвокатом при королевском совете, он говорил: «Разве вы не видите, что надвигается лавина?» Реалист, он с головой посвятил себя революции, уверенный в ее успехе. По убеждениям он не был ни против монархии, ни против частной собственности, ни против Церкви. Продажный? Возможно, но, как и Мирабо, ради того, чтобы руководить, а не подчиняться. «Такой человек, как я, – бесценен», – говорил он. Подобные слова и поведение привели бы в ужас Робеспьера. Насколько жизнерадостным выглядел Дантон, настолько же угрюмым казался простой адвокат из Арраса. «Он родился нежным, чувствительным и робким». Первый ученик в коллеже. Визит к Руссо наложил отпечаток на всю его жизнь. «Честолюбие и макиавеллизм служили ширмой для утописта и фанатика своей несбыточной мечты». Но если Максимилиан и пользовался словарем «Общественного договора», то, напротив, в нем не было ничего от истинной нежности Жан-Жака. Его зеленые близорукие глазки, голова «рассерженного кота», холодные, напыщенные манеры, его интеллигентская высокомерность, убежденность в собственной непогрешимости, обдуманная и вероломная клевета создавали вокруг него пустоту и страх. Однако у всех вызывала уважение его твердость. «Робеспьер пойдет далеко, – говорил Мирабо. – Он верит в то, о чем говорит». Дантон любил любовь, Робеспьер любил только самого себя, а для других оставлял равенство. Дантон любил драку, Робеспьер – лесть. Дантон был чувствительным, Робеспьер – неподкупным. Дантон обращался на «ты» ко всем своим друзьям. Робеспьер говорил «ты» только народу, который восхищался его добродетелями, целомудрием, честностью, потому что в те времена эти качества встречались крайне редко. Дантон поддерживал Робеспьера, который нуждался в его силе и опирался на нее, но его раздражала «буйность этого титана». И он вынашивал планы отказаться от его помощи.

Клуб якобинцев: дебаты о войне между Пруссией и Австрией. Сатирическая гравюра. 1792

3. Король прибыл в Законодательное собрание, и его встретили аплодисментами. Он говорил о восстановлении порядка в армии и о подготовке Франции к обороне. Эта тема нашла отклик у жирондистов. Среди них многие мечтали объявить войну феодальной Европе. Разве эмигранты из Кобленца и австрийский император не суть злейшие враги революции? Кампания против родного брата королевы позволила бы привести французскую политику в боевую готовность, бороться против эмигрантов и непокорных священников и принудить короля сделать выбор. Внутреннее положение оставалось тяжелым. Не хватало хлеба. Ассигнаты обесценивались. Осадное положение – это одно из средств, к которым прибегают слабые правительства. Король – или, по крайней мере, его военный министр граф Нарбонн-Лара – не возражал против начала войны. Они надеялись таким образом навести в армии порядок и, добившись победы, спасти монархию. А вот королева в глубине души надеялась спасти монархию через поражение своей страны. Прославленный Кондорсе, математик и философ, оракул собрания, будучи в принципе пацифистом, из гуманности превратился в сторонника войны. Только Робеспьер боялся войны. «Нас предадут, следовательно победят, – говорил он. – Или же, если мы одержим верх, победившие генералы превратятся в нового врага народа». Он был прав (позднее это подтвердила авантюра, предпринятая Бонапартом), но эта опасность осознавалась с трудом, и Законодательное собрание не верило в такую возможность. Новый, более молодой австрийский император Франц II страстно желал принять вызов жирондистов. Европейские государи видели двойную выгоду в борьбе с Францией: «Защитить свои троны и ослабить соперника» (А. Герар). У партии войны не было недостатка в предлогах: трудности Франции в отношениях с курфюрстом Трира из-за эмигрантов, поддержка, оказанная бельгийским революционерам, захват папского владения в Авиньоне. Император Австрийский вмешивался во внутренние дела Франции, посылая провокационные ноты, изобличая Якобинский клуб и отрицая, что король на свободе. Действительно, после короткого медового месяца Людовик XVI вступил в конфликт с Законодательным собранием. Он отказался утвердить меры против эмигрантов и священников, за которые проголосовало собрание, и разразилась яростная борьба против королевского вето. Париж голодал, и вновь обвинили «господина Вето» – теперь уже в том, что он морит голодом парижан, ожидая момента, когда их перережут его друзья из-за Рейна.

Неизвестный художник. Жорж Дантон. 1792

4. В этот момент двор совершил самую большую ошибку: он отстранил Нарбонна, единственного министра, пользовавшегося доверием Законодательного собрания. В своем красноречивом выступлении Верньо высказал угрозы в адрес Тюильри: «Этот дворец часто служил источником террора и ужаса. Так пусть же сегодня именем закона там воцарятся и террор, и ужас. Пусть обитатели дворца знают, что только король неприкосновенен, что закон, невзирая на лица, обрушится на всех виновных, что ни одна голова, признанная преступной, не избежит его карающего меча…» Успех речи Верньо был так велик, что все министры подали в отставку. При нормальном парламентском правлении король призвал бы Бриссо, Верньо и Инара, но оставалась в силе абсурдная статья конституции, не позволявшая королю назначать министров из членов собрания. Следовательно, приходилось искать человека, который смог бы представлять во дворце Тюильри жирондистов. Проблема нашла свое разрешение во время обеда у Ролана. Политический друг жирондистов, шестидесятилетний бывший инспектор мануфактур, этакий Катон в туфлях без пряжек, «честный в самом худшем смысле этого слова», суровый и безупречный благодаря своим строгим добродетелям. Ролан ничего собой не представлял без жены Манон, хорошенькой, честолюбивой, героической, страстной, умеющей любить и ненавидеть, но неспособной судить здраво.

Мадам Ролан оставалась пылкой и взволнованной представительницей мелкой буржуазии. Истинная дочь XVIII в., она еще в детстве приносила на церковные службы вместо молитвенника Плутарха. В двенадцать лет она проливала слезы, что не родилась ни спартанкой, ни римлянкой. Затем, как и для многих других, для нее открылся божественный Руссо. Когда в 1780 г. она повстречалась с Роланом, сотрудничавшим с Энциклопедией, то сочла, что, выйдя за него замуж, приобщится к святой когорте. И это она уговорила своего великого мужа переехать из провинции в Париж. Очаровательная внешность и политический пыл привлекли в ее салон молодых и красивых жирондистов, на которых ее страстность оказывала большое влияние. Чисто по-женски она лютой ненавистью возненавидела Марию-Антуанетту. Когда ее мужа назначили министром внутренних дел, то подлинным министром и даже душой кабинета министров оказалась она, собирая на обеды руководителей партий Законодательного собрания. Дюмурье, солдат-интриган и любезный собеседник, получил пост министра иностранных дел. Манон Ролан говорила: «Это очень остроумный пройдоха, который высмеивает все подряд, кроме своих интересов и своей славы». Но он рассчитывал обрести эту славу в войнах с Австрией, а потому чрезвычайно импонировал якобинцам. 20 апреля 1792 г. эта война разразилась. Прусский король встал на сторону императора.

Неизвестный художник. Максимилиан Робеспьер. Около 1790

5. Казалось, французская армия была не в состоянии вести войну. Многие офицеры находились в эмиграции, а большинство оставшихся не пользовались уважением среди солдат. Национальная гвардия не имела ни должной подготовки, ни соответствующей экипировки. Франция могла поставить под ружье только восемьдесят тысяч человек. У одной только Пруссии было в два раза больше. А потому кампания началась с поражения, имевшего для Франции тяжелые последствия. Партия королевы осмелела и надеялась на провал революционеров. Якобинцы, почувствовав угрозу, приняли решительные меры: расформирование королевской гвардии, высылка священников, не присягнувших конституции, создание лагеря конфедератов под Парижем. Король отказался принять два последних решения и распустил жирондистский кабинет министров. Лафайет, командовавший одной из армий, вернулся в Париж, формально присоединился к мнению двора, и на какой-то момент Законодательное собрание дрогнуло. Якобинцы почувствовали, что им не хватает «одного дня», чтобы запугать Людовика XVI и принудить его назначить «хороших» министров. Этот день, 20 июня, как и все великие дела партии, подготовили в салоне мадам Ролан, а затем привели в исполнение с помощью банд пивовара Сантера и мясника Лежандра, диктовавших в подобных случаях свои условия толпе. Под предлогом посадки дерева Свободы на террасе фельянов толпа, вооруженная пиками и саблями, захватила дворец Тюильри и Зал для игры в мяч. И там в трагической буффонаде рухнули остатки монархии. Король, на удивление спокойный и мужественный, отказался пересмотреть вето, но толпа, скорее язвительная, чем свирепая, затолкала его и принялась насмехаться. Король заявил, что он истинный патриот, и надел красный колпак. Затем кто-то захотел проверить, на что еще согласится этот «Вето», и передал королю стакан красного вина, которое тот выпил. «Король пьет!» – кричали кругом. Наконец Петион, красавец Петион, новый мэр Парижа, пока еще пользовавшийся доверием народа, увел его. На этот раз суверены оказались спасены, но последние лохмотья королевской мантии были разорваны в клочья.

Йохан Эрнст Хайнсиус. Портрет Манон Жанны Ролан де Ла Платьер. 1792

6. Реакция на эту скандальную сцену оказалась весьма бурной. Лафайет явился в Законодательное собрание протестовать от имени армии. Фельяны встретили его овацией, и центр, сочтя, что он способен действовать, уже, кажется, был готов присоединиться к правым для поддержки Лафайета. Якобинцы считали его «злодеем, предателем и врагом отечества». Двор, вместо того чтобы опираться на Лафайета, больше заботился о сохранении своей враждебности, чем о своем спасении. «Лучше погибнуть, чем быть спасенным господином Лафайетом и конституционалистами!» – воскликнула королева. Так по-человечески. И так абсурдно. Однако опасность реакции, военной диктатуры, которая сметет все завоевания революции, временно сблизила жирондистов с Робеспьером. Кто мог остановить Лафайета, опирающегося на армию? Только Робеспьер, опирающийся на народ. Для организации решающего дня левые ожидали прибытия федеральных национальных гвардейцев, особенно более пылких южан. В Законодательном собрании открыто говорили о лишении прав короля, не осмеливаясь при этом произнести слово «республика». Обстановка была столь нестабильной, что, когда Ламурет, лионский епископ, призвал французов к единению перед внешней угрозой, все депутаты принялись обниматься в порыве «небывалого восторга». Это получило название «поцелуй Ламурета», который был позабыт уже на следующий день. 11 июля Законодательное собрание провозгласило: «Отечество в опасности!» Эта формулировка позволяла начать воинский призыв и произвести учет оружия. 14 июля 1792 г., в праздник федерации, Петион, мэр Парижа, был встречен овацией, которой король не удостоился. В глазах королевы стояли слезы. По всему городу возводились помосты, украшенные трехцветными флагами. Доска, положенная на два барабана, служила столом. Вербовщики записывали многочисленных добровольцев, и к всенародному энтузиазму примешивалась яростная пропаганда против двора, о тайных интригах которого с врагом знали все. Ни у кого не оставалось сомнений, что королева имеет сношения с императором, своим племянником. «Предательство дворца Тюильри», хоть и вызванное насилием, оставалось неопровержимым. За пределами Франции братья Людовика XVI в Провансе и в Артуа вели себя так, словно хотели его гибели. Из Кобленца пришел оскорбительный для французов манифест, подписанный, вопреки его желанию, герцогом Брауншвейгским, командовавшим пруссаками, австрийцами, гессенцами и эмигрантами: если королевской семье не будет оказываться уважение, то Франции грозит военная расправа, а Парижу «полное разрушение». Невозможно было сильнее скомпрометировать семью суверена. Защитники короля позволили себе угрожать Парижу. И народ Парижа решил избавиться от короля.