Новый дом

Надежда Шер

НОВЫЙ ДОМ

Маленькая девочка крепко спит, уткнувшись носом в мягкий зеленый мох. Это совсем маленькая девочка, лет двух — не больше, и спит она в дремучем лесу, под старым-престарым орешником. Вокруг стоят огромные дубы и сосны, стоят совсем неподвижно, как нарисованные; тихонько позвякивают остренькие листочки дикого кизила, цветут дикие яблони, и нет ни одной человеческой души.

Девочка спит очень крепко, так крепко, что не слышит даже, как ползет по ней большой майский жук, как он карабкается сначала на голую ножку, потом по серой рубашонке к подбородку. У самого подбородка он останавливается, шевелит усиками, думает и ждет. Ждет и думает: «Это, должно быть, огромная гора, такая гора, на которую мне не влезть». Впрочем, может быть он так и не думает, не знаю. А ты вот читаешь это начало и уж наверное думаешь: «Это, должно быть, сказка. Это, должно быть, какая-нибудь выдуманная история, потому что обыкновенно не бывает, чтоб маленькие девочки спали в дремучих лесах и чтоб жуки так спокойно ждали, когда они проснутся». Но ты ошибаешься, и это совсем не сказка и не выдуманная история. Все это было на самом деле.

Девочка спала очень крепко, и девочка действительно не чувствовала, как по ней ползет большой майский жук. Жуку скоро надоело сидеть у подбородка. Он быстро-быстро зашевелил усиками, потом поднял одну ногу, за ней другую и пополз. Вот он ползет по щеке к самому уху. Девочка мотает головой, трет руками глаза, морщит нос и просыпается. Вот она уже совсем проснулась. Она сидит на траве. Она ничего не понимает: «Мама! Где же мама?» Вместо мамы зеленые кусты и мох и хрустальные солнечные зайчики в листьях. Девочка смотрит на зеленые кусты и не знает, смеяться ли ей или, может быть, плакать? На щеке у девочки красные полоски от мха, на котором она лежала, глаза еще не совсем проснулись, и рот уже морщится, морщится… Сейчас она заплачет.

Вдруг в эту самую минуту зашевелился куст орешника, и из-за куста выбежала девочка, за ней — другая и третья.

— Смотри, смотри, Саламат, Саламат! Что это? Что? Девочка? Откуда?

Девочка еще не успела ни засмеяться, ни заплакать. Она смотрит на больших девочек в пестрых платьях, в янтарных бусах, и она видит, как Саламат, самая большая, садится рядом с ней и говорит:

— Иди ко мне, мое сердце, иди ко мне, моя птичка. Где твоя мама?

Девочка услышала: «мама» и на одну минутку вспомнила родные мамины руки, родной мамин запах и мамин пестрый платок на голове. Мама? А Саламат уже держит ее на руках и прижимает к себе, совсем как настоящая, большая мама.

На шее у Саламат желтые янтарные бусы, а на голове пестрый платок, и девочка ухватилась за бусы ручонкой. Остальные девочки смеялись, сидели на корточках вокруг Саламат и говорили:

— Вот смотри, монеты. Видишь, какие красивые монеты! Смотри, бусы! Красные бусы! Видишь, какие бусы? Возьми!

Но девочка крепко держалась за янтарные бусы Саламат и ничего не говорила.

— Кто это, Саламат? Откуда она? Саламат? А, Саламат? Может быть она принесет нам зло и может быть не надо смотреть на нее?

— Зачем зло, Кумру? Разве ты не видишь, что это живая девочка? Посмотри, какие у нее толстые ручки и ножки, посмотри…

Но Саламат больше ничего не успела сказать. Девочка оборвала нитку янтарных бус и засмеялась.

— Она смеется, смеется! Смотрите, как она смеется и сколько у нее зубов!

— Дай подержать ее, Саламат, дай подержать, ведь она не твоя собственная, ведь тебе нужно собирать свой янтарь.

И девочка перешла к Телли и ухватилась теперь за яркокрасные бусы на шее у Телли.

Телли встала.

— Ты хочешь кушать? Хочешь пянир[1]? Девочка вдруг бросила красные бусы. Она услышала знакомое слово: пянир. Ну конечно: пянир! Она хочет пянир, и она еще хочет лаваш[2], и она еще хочет маму! Маму! Маму!

Саламат собрала свои бусы, завязала их в узелок.

— Кто тебя обидел, сердце мое? Иди ко мне. Пойдем домой. Ты хочешь домой?

— Да, домой, скорей домой!

Девочки засуетились, зашуршали своими пестрыми юбками, зазвенели серебряными монетами и побежали в чащу орешника — домой.

Ты думаешь: они побежали в настоящий дом, в городской дом с этажами, лестницами, с большими окнами. Совсем нет. Ни Саламат, ни Телли, ни Кумру не знают даже, что бывают такие дома. Зимой они живут в маленьких лачужках, в саклях, которые гораздо больше похожи на большие каменные ящики, чем на дома. А с ранней весны и Саламат, и Кумру, и Телли, и все мальчики, и девочки нагорного Курдистана бросают свои дома и уходят высоко в горы.

— Становится тепло. Смотрите, как заскучали бараны. Пора уходить, — говорит ранней весной самый старый старик в семье.

— Пора уходить, пора уходить в горы! Смотрите, как заскучали бараны, — передают из семьи в семью, из деревни в деревню.

И начинаются сборы. Женщины вытаскивают свои платья, свои блестящие украшения, свои яркие платки. Туго плетут косы девочкам. Девочки весело нанизывают пестрые бусинки и перекликаются с мальчиками.

— Зиль-фу-кар! Эй! Зильфукар, где потерял ты свой новый кинжал? Куда убежал твой лихой конь?

Нет у Зильфукара коня, и знает Зильфукар — смеются над ним девчонки, но разве не хорош осел Зильфукара и разве старшие братья еще в прошлом году не ездили на ослах? Что ж, и Зильфукар поедет на осле. Вот он украсил гриву осла пестрыми лоскутками.

— Эй, вы, Телли, Кумру, вот мой конь! — кричит Зильфукар. — Вот мой конь! — И Зильфукар едет на своем коне, высоко задрав голову.

Зильфукар подъезжает к отцу.

— Хорош у меня конь, отец? — подбоченясь, спрашивает Зильфукар.

Отец смеется в седую бороду. Отцу тоже некогда. Он сгоняет своих верблюдов, он чистит своих коней, он смотрит, как мать Зильфукара украшает коврами арбу, и потом, поджав под себя ноги, садится в кружок вместе с другими мужчинами и ждет рассвета.

А на рассвете во всех деревнях звенят колокольчики верблюдов, перекликаются мальчики, скачут кони, и скрипят арбы — дзынды, дзынды!

Некогда ждать! Скорей, скорей на коней, на верблюдов! Некогда ждать! Уж светает. Вот терпеливо на коленях стоят последние верблюды.

Седла уже прилажены. Скорей садитесь, женщины, дети! Динь, динь-динь! — звучат серебряные и медные колокольчики на верблюдах. Динь, динь-динь! — степенно и важно мотают головами верблюды и медленно встают с колен.

Жмутся друг к дружке бараны, бегут. Бежит целое море баранов. Дзынды, дзынды, дзынды, дзын! — скрипят арбы, и за арбами идут длинные верблюды, а за верблюдами бараны, быки, коровы. Гул стоит в горах, по тропинкам, гул новой весны, новой радостной жизни.

На одном из верблюдов сидит Саламат и смеется, и тянет руки к другому верблюду, на котором едет семья Кумру, а дальше Телли и Гульзар, и Зейнаб. Уже два дня по крутым тропинкам все выше и выше в горы бегут бараны, овцы, коровы. Уже много раз в лесной чаще горели костры. У костров чинно сидели мужчины и курили трубки.

И теперь бежит Саламат прямо к своему костру, в свой дом. У костра на корточках старый дед Джафар крючковатыми пальцами осторожно завертывает сыр в тонкий лаваш. Он похож на большую птицу, старую нахохлившуюся птицу в грязной, старой феске. Лохматый Гюмюш закинул умную голову, поджал острые уши и терпеливо ждет своей доли. Мать кормит грудью маленького брата Саламат.

Вот Гюмюш вскочил и бросился в лес.

— Что это, Гюмюш? — медленно оборачивается дед Джафар. — Куда ты?

А Саламат уже кричит:

— Девочка! Это девочка! Мы нашли в лесу девочку!

Мать бросает кормить черномазого мальчишку, кладет его рядом с собой прямо на землю и застегивает кофту.

— Какие глупости говоришь ты, Саламат! Откуда девочка? Чья девочка?

— Вот смотри, дада[3]! — еще громче кричит Саламат. — Разве это не живая девочка? Возьми, возьми ее, подержи. Видишь! Видишь!

И Саламат хочет передать девочку матери. Но девочка кричит, дрыгает ногами, упирается ручонками в худенькую грудь Саламат и совсем не хочет идти к этой чужой женщине.

— Поди, поди ко мне, — говорит старый Джафар. — Ты кричишь так, как будто тебя сейчас будут резать, как молодого барашка. Поди сюда, вот возьми пянир.

Девочка посмотрела на старого Джафара, потянулась к нему и схватила сыр. Джафар засмеялся: кхе-кхе-кхе. Девочка широко открыла рот и улыбнулась.

Маленький черноглазый брат Саламат подполз совсем близко к старому Джафару и закричал. Ему, должно быть, не нравилась эта новая девочка, которой дали такой большой кусок сыра.

— Кш, кш, кш! — взяла его на руки мать. — Кш, кш, кш! Молчи, мое солнце, молчи.

А девочка быстро, быстро принялась двумя передними зубками грызть сыр, потом вдруг потянулась к грязно-красной феске старика. Старик покорно подставил голову: «Сними, сними», — сказал он. Девочка стянула феску, старую красную феску, и, широко открыв рот, смотрела на совсем голый череп старика с белым пушком около ушей. Потом, не выпуская фески из рук, весело засмеялась и хлоп-хлоп-хлоп — застучала ручками по голове старика. Хлоп-хлоп-хлоп!

— Как твое имя? — спрашивает мать Саламат. — Как твое имя?

Девочка молчит, и только звонко стучат маленькие ручки — хлоп-хлоп-хлоп, и весело смеются глаза.

— Как тебя зовут? — наклоняется к девочке Саламат. — Как тебя зовут, мое сердце?

Девочка не хочет отвечать. Может быть она не понимает вопроса. И мать говорит Саламат:

— Надо покормить девчонку, все равно, как бы ее ни звали, она, должно быть, хочет есть.

— Ты говоришь, Туту? Она говорит — Туту! Слышишь, Саламат? — спрашивает старый Джафар. И Саламат слышит, как девочка твердит: «Туту! Туту!»

— Должно быть, ее так зовут, — говорит Саламат. Но какое странное имя, — смеются Кумру и Телли.

— Туту! Пускай будет Туту! Слышишь, Гюмюш? Ее зовут Туту.

Гюмюш слышит, но Гюмюш ничего не хочет отвечать. Он стоит совсем неподвижно, насторожив уши, и, вероятно, ему не особенно нравится, что девочка бьет по голой голове его старого хозяина, а все кругом смеются.

— Ну, будет, будет, — говорит Джафар. — Возьми девчонку, Саламат. Туту? Пускай зовут «Туту». Возьми Туту, Саламат.

* * *

Просыпается утро. Шумят, шуршат, потрескивают деревья. Перекликаются птицы — чинк-чирик-чинк! Крепко спит маленькая Туту рядом со своим новым черномазым братом, и рядом с ними спит сердитая женщина, сердитая мама черномазого мальчика. Спит и старый Джафар, спит Саламат, прижав худенькие колени к самому подбородку и уткнув голову в шерсть Гюмюша.

Скоро в путь. Вот сейчас проснется старый Джафар и пойдет в обход. Он посмотрит, как спят бараны, тесно прижавшись друг к другу. Он погладит шершавые морды верблюдов и усмехнется в седую бороду. Он скажет Гюмюшу:

— Так, так, старый! Может быть в последний раз идем мы с тобой в горы. Смотри хорошенько, не растеряй баранов.

А Гюмюш? Что делает Гюмюш? На этот раз он просыпается первым. Он быстро вскакивает, вытягивает морду к лесу и поднимает уши. Что это? Люди? Чужие люди в лесу, так близко от стоянки старого Джафара? И Гюмюш закатывается лаем и бежит к лесу. Он видит две тени. Тени идут к Гюмюшу. Вот из-за деревьев совсем близко подходит к Гюмюшу маленькая девочка с большим узлом в руке. Гюмюш на минуту перестал лаять. За ним уже стоит старый Джафар.

— Что с тобой, старик? Что с тобой?

Старый Джафар не видит девочки, и Гюмюш недоволен. Девочка стоит неподвижно — она боится Гюмюша, боится чужого старика. И только когда за девочкой появляется вторая тень — тень старой толстой женщины, Джафар соображает, в чем дело.

— Чужие! Ты говоришь, чужие? Эй, вы, кто вы такие? — дребезжит голос Джафара. — С какой стоянки?

Женщина подходит совсем близко к Джафару.

— Подержи собаку, подержи собаку, видишь — ребенок боится.

— Молчи, Гюмюш, — говорит Джафар, и Гюмюш поджимает хвост и ложится у ног Джафара.

Женщина всплескивает руками.

— Ай-вай-вай, аллах! Какое у нас случилось несчастье! Какое несчастье! Целый день вчера ходили по лесу. Потеряли дорогу в новый город.

— В город? В новый город? — переспрашивает ее Джафар. — Зачем вам новый город? Ты, почтенная женщина, что ты потеряла в новом городе, который забыл аллаха и его законы?

— Пусть завянут мои уши, ослепнут мои глаза, прежде чем я скажу тебе, зачем мы идем в новый город, — говорит женщина.

— Пусть будет по-твоему. Пойдем к стоянке, там поговорим, — сказал Джафар.

Гюмюш побежал вперед. За ним, опираясь на палку, худой, крючконосый шел Джафар. За Джафаром, переваливаясь, кряхтя и охая, шла женщина в длинных пестрых шароварах, в длинной, обшитой позументом кофте, в ковровом платке. За женщиной, путаясь босыми ногами в длинной серой юбке, шла девочка.

Туту с черномазым братом и Саламат еще спали. Мать уже проснулась. Увидев незнакомых, она вздохнула: «Опять чужие, которых надо кормить. Где голова у этого старого Джафара?»

Но обычай велит быть гостеприимным. И мать встала, поклонилась и сказала:

— Откуда ты, женщина? Будь нашей гостьей, и пусть дочь твоя будет сестрой моим детям.

Чужая женщина сказала:

— Мы шли так много и так далеко, что ноги у меня распухли как бревна. Позволь нам посидеть у твоего костра.

Мать Саламат еще раз поклонилась и ответила:

— Пусть костер мой будет твоим костром и дом мой твоим домом.

Чужая женщина тяжело опустилась на землю и стала снимать с себя сначала один платок, потом другой и третий. Мать Саламат наклонилась к костру, на котором уже стоял котелок с водой. Девочка села рядом с ней, все время любопытно глядя на спящих детей. Джафар стоял, опираясь на палку, и кряхтел:

— Кхе-кхе-кхе! Так ты говоришь — новый город? Кхе-кхе-кхе! Новый город, в котором столько нечестивых дел, сколько звезд на небе у аллаха? Зачем тебе новый город?

Чужая женщина молча разматывала свои платки. Потом сняла последний платок, встряхнула его, накинула на голову, прикрыла им рот и, вытирая пальцами жирные губы, тяжело вздохнула.

— Ай-вай-вай, хорошие люди! Разве по своей воле пойдет старая женщина в новый город? Разве она совсем потеряла стыд и разве не боится она навлечь проклятие аллаха на свой дом? Но когда у этой женщины есть сын, в сакле у которого пусто, как в пустом тазу, разве может эта старая женщина говорить что-нибудь? Сын говорит: веди дочку в новый город, веди в новый дом! Пускай там живет. Что может сказать против этого старуха? Девчонка красивая, девчонку замуж пора, хороший выкуп за нее дадут. А что такое этот новый дом? Кто знает?

Все время, пока говорила старуха, девочка сидела молча, насупившись. Несколько раз она порывалась что-то сказать, но каждый раз, взглянув на старуху, снова опускала голову и хмурила тоненькие брови. Она знает, что нужно молчать, когда говорят старшие. Она знает — так было в доме ее отца, и много раз бил ее отец, прежде чем научил ее молчать, когда говорят старшие.