Серебряная чаша

Он прислушался и узнал голос. Конечно, это была Елена, которой, очевидно, удалось улизнуть из помещения для рабов. Наверное, она пролезла в сад, а потом поднялась по решетке, увитой вьюном, на балкон.

Василий тут же вспомнил предостережение матери и не стал откликаться на призыв девочки. Потом ему пришло в голову, что Елена может нуждаться в помощи. Он нерешительно сел на край кровати, не зная, как поступить. Несколько минут мучительных размышлений привели его к решению действовать, несмотря на возможные неприятности. Он осторожно встал и на цыпочках направился к двери, чтобы спуститься этажом вниз по лестнице. Не успел он сделать и нескольких бесшумных шагов, как раздался громкий шорох и хруст ломающихся веток. Василий понял, что Елена спускается обратно в сад.

Он осторожно позвал ее, прислушался, но ничего не услышал в ответ. Он постоял без движения несколько секунд, обратившись в слух, но ничто больше не нарушало тишину ночи. Мальчик был недоволен собой. Снова ворочаясь с боку на бок, он не мог простить собственной трусости.

На другой день Василий узнал, что Елена убежала из дома. Он попытался расспросить о случившемся Кастора, но управляющий в отвратительном настроении ответил:

— Хотел бы я знать, где прячется эта бездельница. У меня просто руки чешутся, чтобы хорошенько отхлестать ее. Чтобы на белом теле, которым она так кичится, выступили красные полосы.

Он вытащил из-за пояса плетку, с которой никогда не расставался — даже спал с ней, и несколько раз щелкнул по каменным плиткам пола.

— Я не знаю, где она, — продолжал он чуть-чуть спокойнее, — но знаю, что за жизнь ее ждет. Теперь у нее будет много хозяев, очень много. Ей предстоит ублажать их каждую ночь, и каждую ночь — нового. Обыкновенной шлюхой — вот кем она станет.

3

К своей новой жизни Василий привык довольно быстро. Естественно, ему было приятно жить в комфорте и ощущать на себе заботу и внимании окружающих. Он тоже старался услужить новым родителям. Он привык и даже привязался к новому отцу Игнатию. Часто встречаясь с другими торговцами в центральной круглой комнате и обсуждая свои дела, Игнатий говорил громким, жестким, иногда грубым голосом. Окна комнаты выходили в сад, и, прогуливаясь, можно было слышать, как властно и непререкаемо он настаивает на своем. В общении с женой или сыном он полностью менялся — говорил мягко, нежно, часто просительно, был предупредителен и добр. Всегда подходя к ложу, на котором возлежала Персея (казалось, у нее не было сил, чтобы менять положение тела), он гладил ее по волосам и ласково спрашивал:

— Как чувствует себя мой маленький белый котенок — лучше?

К несчастью, «маленький белый котенок» никогда не чувствовал себя лучше. Персея всегда чувствовала себя только хуже. Правда, она делала над собой усилие — поднимала руку, чтобы погладить мужа по плечу. Рукав при этом спадал, обнажая прекрасную, белую, но почти прозрачную руку. Часто Персея повторяла, что ей никогда не суждено поправиться и что она уже примирилась со своей печальной судьбой. Широкое лицо торговца хмурилось, глаза туманила печаль, он садился на кровать и долго, не отрываясь смотрел на свою жену. Оба молчали.

Василий привязался к этой болезненной женщине. Он всегда охотно выполнял все ее поручения и никогда не забывал справиться о здоровье. Иногда она благодарила его слабой улыбкой, а изредка тихим усталым голосом уверяла, что заботливость ее сына улучшает ее самочувствие.

За два года Василий так привык к новой богатой жизни в белом дворце, что воспоминания о прежней — родной семье почти перестали посещать его. Даже лицо отца Герона, которого он любил, со временем превратилось в бледную, размытую, затянутую туманом забвения картинку, и он перестал справляться о родителе у Игнатия и Персеи. Большую часть дня Василий привык проводить на балкончике над центральными воротами, ведущими к усадьбе. Оттуда он рассматривал площадь, наблюдал за жизнью богатого района города, которая вся практически проистекала у него на глазах. То мимо, распустив хвост, словно павлин, шествовал самодовольный римский чиновник. Ехали ли римляне в громыхающей повозке или ходили пешком, они всегда вели себя невероятно высокомерно. Они носили белые, закрепленные пряжкой на левом плече тоги. То площадь пересекал житель пустыни — они часто ездили на белых сирийских жеребцах в красной кожаной упряжи. Можно было видеть и еврея, осторожного, сгорбленного, идущего неизвестно куда. Евреи носили на лбу амулеты с зашитыми внутри папирусами с изречениями Талмуда. Иногда на площадь попадали и моряки-финикийцы, прибывшие с Геркулесовых столбов. В носу у них болтались тонкие кожаные колечки, а черные курчавые волосы были обычно немыты и свисали грязными патлами. Эти финикийцы всегда ходили по городу, раскрыв рот от изумления перед его богатством и великолепием.

Каждый день Василий видел своих богатых соседей, впрочем ни один из них не был богаче Игнатия. Ежедневная прогулка для них сопровождалась целым ритуалом: первым делом над воротами вывешивали знамена, затем начинали оглушительно грохотать тамбуры и цимбалы, и лишь после этого открывались железные решетки. В них появлялась пара роскошных коней, которыми правил чернокожий раб с ослепительно белозубой улыбкой. Лошади нетерпеливо били копытами и хрипели. Они с легкостью (это почему-то раздражало Василия) тащили за собой маленькую коляску, в которой плотно восседали под белым тентом хозяева соседних дворцов.

Но одно зрелище возбуждало его больше всего, заставляя сердце неистово колотиться. Это был вид римских легионеров, марширующих по площади. Он всегда точно знал, идут ли они на торжественный смотр или отправляются на охрану границы. В последнем случае поверх кирас солдаты надевали короткие шерстяные серые плащи, служившие им одеялами в холодные ночи. Мальчик с вдохновением наблюдал, как, твердо чеканя шаг, храбрые мужчины меряют мостовую, смотрел на мерно качающиеся в такт шагам и горящие на солнце остроконечные шлемы, вглядывался в мужественные лица, трепещущие ноздри и глаза, таящие молнии. Нет, он не был воинственно настроен, не мечтал стать солдатом, просто цвета войны ударяли ему в голову, доводя даже до озноба.

Одна уличная сценка, которую он наблюдал со своего балкона, осталась у Василия в памяти навсегда. В дальнем конце площади появился торговец сладостями. Он нес на голове поднос со своим ароматным товаром и явно направлялся к их дому. Его светлое лицо с искренним выражением, мягкие черты как-то не соответствовали образу уличного торговца и совершенно не подходили к подносу. Острый глаз Василия отметил этот диссонанс, и он стал наблюдать за продавцом с удвоенным интересом. Его занимало, кто по национальности этот человек. Под самым балконом, на котором укрылся Василий, торговца остановил прохожий, очевидно заинтересовавшийся сладким товаром. Но дальше действие развивалось необычно: торговец поднял руку, будто собираясь достать с подноса печенье или финики, но взял оттуда лист бумаги, скрытый сластями. Незаметно бумага перешла из рук продавца к покупателю и исчезла у него в рукаве. Все произошло очень быстро, но Василий хорошо рассмотрел странные действия обоих, он был единственным зрителем таинственной сделки. Потом тот же путь, что и бумага, проделала какая-то мелкая монета. Через несколько секунд двое исчезли в толпе.

«Наверняка это христиане», — решил Василий, не найдя других объяснений уличной сценке.

Ему вдруг вспомнилось, как однажды во время прогулки в квартале под названием Сератиум они с родным отцом Героном зашли в синагогу. Храм был богато украшен, и в нем открыто проповедовали новую странную религию, которую создал еврей по имени Христос. Надо сказать, что в то время, когда Герон с сыном зашли в церковь, отношение римских властей к христианам уже не было терпимым и проповеди велись с величайшей осторожностью. Василий был очень удивлен, что в отличие от молящихся в Саду Дафны[3], которые низко кланялись огромным бронзовым статуям богов, христиане, напротив, высоко поднимали головы и вглядывались в вышину, будто там видели что-то прекрасное. В такой позе люди пребывали довольно подолгу. При этом они распевали простенькие гимны о любви и прощении и были так очевидно счастливы и искренни в своей вере, что даже Герои не выдержал и прошептал сыну:

— Эти христиане странные люди, но было бы неплохо, если бы и нам перепало от их странности.

Проповедь читал маленький бородатый человек. Временами его голос был низким и звонким, как звук горна, а иногда уподоблялся грохоту штормовых волн, со всей силой необузданной стихии разбивающихся о рифы. Казалось, его глубоко посаженные живые глаза сами наблюдали те чудеса, о которых он повествовал. Проповедник не был уроженцем Антиохии, акцент скорее выдавал в нем римлянина. Кто-то в зале прошептал, что его зовут Павлом и явился он из Тарса[4].

Все время, пока Павел говорил, в храме царила гробовая тишина. Отец Василия Герон едва смел дышать и только один раз, вцепившись мальчику в руку, прошептал:

— Сын мой, сын мой! Разве такое возможно? Разве может быть на свете один Бог? Один-единственный Бог любви и света?

Василию, а тогда еще Амброзию, было всего шесть лет от роду. Он ничего не понял в словах проповедника, а внимание его притягивал совсем другой человек в зале. Тот, что стоял поодаль от остальных. У него был широкий лоб, добрые глаза, а улыбка столь светлая и добродушная, что, казалось, в ней участвовал каждый волосок его рыжей окладистой бороды. Человек внимательно оглядывался по сторонам, всматриваясь в лицо окружавших его людей. Казалось, незнакомец хочет познакомиться с верующими или хорошенько их запомнить.

Вернувшись в свой дом, состоявший из одной заставленной комнаты, где ютилась вся большая семья, Герон никак не мог успокоиться, впечатления просто переполняли его.

— Я только что слышал, как один человек читал удивительный текст! — заявил он с порога. Глаза его были мечтательно устремлены вверх.

Жена быстро охладила его энтузиазм.

— А, христиане! — воскликнула она с презрением. — Да это ни на что не годные людишки. Видала я одну такую у себя в деревне, Ее закидали камнями. И я тоже швырнула один. Понял, что происходит с людьми, исповедующими эту ересь?

— Но этот Иисус совершал настоящие чудеса, — запротестовал Герон. — И те, кто следует его учению, тоже умеют изгонять дьяволов. Паралитики у них начинают ходить, а слепые — видеть!

— «Чудеса», — с иронией передразнила его жена. — Когда мой камень попал в лицо той женщине, оно все почернело, кровь потекла. Почему же ее-то не спасло никакое чудо? Вот колдун Симон тот действительно совершает чудеса! Хотя… ну их — все они шарлатаны.

Больше они никогда не ходили в синагогу, но одна деталь проповеди навсегда осталась в памяти Василия, не давая забыть этот короткий эпизод. Это было лицо того человека с бородой. Мальчик видел его перед глазами как живого, хотя лицо собственного отца с годами почти изгладилось из его воспоминаний. Василий решил, что причина в том, что ему одному удалось увидеть свет, который излучал рыжебородый, услышать волшебную музыку, к которой остальные остались глухи. Прошло много лет, но он не мог забыть этого человека.

Продавец сладостей был поразительно похож на того незнакомца.

* * *

Пока Василий, сидя на балконе, наблюдал за жизнью, купающейся в солнечных лучах площади, руки его не оставались без дела. Куском древесного угля на тонком папирусе или обрывке ткани он четкими резкими линиями изображал то надменного римлянина в длинной тоге, то гордого номада[5] в высоком тюрбане, то нищего с бегающими от страха глазами, то гладиатора, с животной грацией спускавшегося по ступеням амфитеатра, построенного самим Цезарем. Все эскизы Василий относил в свою комнату, раскладывал по полу и отбирал лучшие. Они позже служили набросками для его глиняных фигурок.

Однажды на наблюдательный пост сына поднялся Игнатий. Пробормотав какое-то извинение, он присел на выложенный разноцветными плитками пол. Подобрав разбросанные кругом рисунки, он стал внимательно изучать их. Грубое лицо торговца осветила радостная улыбка. Он был явно доволен работами Василия и от удовольствия даже несколько раз прищелкнул языком.

— Сын мой, — произнес он, беря в руки деревянную статуэтку, изображающую скрюченного нищего. — Бог наградил тебя таким талантом, каким редко удостаивает простых смертных. Да… такую выразительность я встречал только у Скопаса[6]. Да, я замечал в твоих работах легкость и грациозность, свойственную Праксителю[7], но на этот раз, — он снова поднес статуэтку к глазам, — это настоящий Скопас. Потому-то я и люблю тебя так сильно. Ты ведь даже ни разу не видел произведений этих мастеров. — Он посмотрел на вытянувшееся от удивления лицо Василия и рассмеялся. — Ты, наверное, думал, что я ничего не знаю об искусстве нашего народа? Конечно, ты видел меня только в той крутой, как луна, комнате, где я кричу на своих служащих и спорю с торговцами, или за столом, где я всегда хмур и даже за едой думаю о делах. Ах, сын… Что тебе сказать… Слава, утерянная нашим народом, заботит меня больше, чем цены на масло! — Игнатий снова замолчал, задумавшись. — Что ж, мне все-таки придется как-нибудь взять тебя с собой, показать склады и лавки, чтобы, когда придет время тебе принять бразды правления в свои руки, ты не очень растерялся. Надеюсь, мы успеем этим заняться. А пока главное для тебя — лепить и рисовать.

Тут он опять замолчал, и Василий ясно почувствовал по его напряженному лицу и значительности тишины, что Игнатий хочет сказать что-то необыкновенно важное. Наконец, с трудом скрыв смущение, торговец произнес:

— Ну, а как сам ты, сынок? Ты счастлив здесь?

Не колеблясь ни секунды, Василий ответил:

— Да. Очень счастлив. — И тут он впервые употребил слово, которого от него давно ждали, но которое он не мог заставить себя произнести: — Счастлив, отец.

Растроганный до глубины души Игнатий некоторое время мычал, мерно покачивая головой, а потом произнес:

— Ты хороший мальчик, Василий. Мне кажется, что ты будешь достоин имени, которое я тебе дал. Мой отец был великим человеком. Когда ты станешь старше, я расскажу тебе о нем, и ты поймешь, какая честь ноешь его имя. И вообще, я думаю, нам надо чаще разговаривать с тобой.

4

Когда ему исполнилось семнадцать лет, Василий наконец закончил подарок отцу, над которым работал очень долго. Персея дала мальчику прекрасный рубин, который он решил вставить в оправу и сделать перстень. На широком ободке он тонко выгравировал изящные виды Акрополя, а оправу постарался сделать такой, чтобы она как можно больше подчеркивала природную красоту камня. Снизу рубин поддерживала пластина из красноватого золота, но Василий счел это недостаточным и покрыл ее темно-бордовым бархатом, отчего камень особенно заиграл и засветился. Переполняемый гордостью за свой удачный эксперимент, он побежал к матери, чтобы показать ей работу.

— Ни у одного царя не было такого прекрасного перстня, — уверял он.

Увы, и Василий и Персея были обмануты в своих ожиданиях. На Игнатия кольцо не произвело должного впечатления. Когда они подали ему свой подарок, торговец долго стоял неподвижно, не говоря ни слова, и бессмысленно смотрел на перстень. Василий, который ждал похвал, был поражен молчанием и поднял удивленные глаза на отца. Удивление его еще больше возросло, когда он увидел, как переменился Игнатий: черты его лицо заострились, а шея, всегда гладкая и крепкая, как колонна, стала вялой и морщинистой.

— Ты что — заболел? — спросил он с неподдельным беспокойством.

— Слепец! — с горечью пробормотал Игнатий. Казалось, он разговаривает сам с собой. — Я был глуп, сын мой. Я хотел дать тебе возможность заниматься любимым делом, чтобы ты мог создавать вещи такие красивые, как та, которую ты только что мне подарил. Мне всегда казалось, что впереди у меня вечность, что я еще успею научить тебя всему, что понадобится, когда тебе придет час занять мое место. Но было ли это время? Теперь ужасная боль раздирает мне внутренности и жжет, словно раскаленным железом, а страх смерти перехватывает дыхание. А ты не научился вести счета, водить корабли и ухаживать за оливковыми деревьями. Да, я был слеп! Я сам не хотел ничего видеть, а теперь, может быть, уже поздно, я не в силах уже ничего изменить!

Два дня спустя Игнатий умер. Ватное молчание окутало прекрасный белый дворец, никто не хлопал дверьми, не суетился в просторных роскошных комнатах, даже в помещении для рабов наступила тишина. Чья-то осторожная рука перекрыла воду во всех фонтанах, и в саду больше не раздавался нежно-веселый плеск воды. Ворота заперли на замок. Были закрыты и тяжелые створки окон. Рабы встали ни страже у входа, чтобы никто не мог проникнуть в дом. Когда Василий приближался к неподвижному телу отца, шорох его фетровых сандалий по каменному полу отозвался эхом в пустых комнатах, будто по пятам за юношей следовали призраки.

Василий шел к гробу отца с неподдельным ужасом. Игнатий запретил себя бальзамировать. Таково было его последнее желание. Он ни за что не хотел, чтобы его мозг вытаскивали через нос. Он считал, что разум слишком хорошо и долго трудился для него, чтобы заслужить почетное право оставаться после смерти хозяина на своем месте. Кроме того, он был уверен, что мозги пригодятся ему в том — другом мире, куда он направлялся. Согласно его воле тело торговца обмыли, натерли восточными благовониями, а потом завернули в широкие бинты, пропитанные воском.

Слуги приняли все предосторожности, чтобы душа покойного примирилась с миром. В головах ложа, на котором лежало тело, зажгли высокую свечу. Пламя ее было светлым и ровным. Бинты припудрили солью, чтобы обмануть алых духов, когда те соберутся подобраться к душе умершего. Ведь соль считалась веществом живых. На всякий случай, предвидя бой с духами, руки Игнатия сжали в кулаки.

За годы, проведенные в белом дворце, Василий привязался к отцу. Поэтому при виде этого всегда живого, а сейчас белого и неподвижного лица юноша заплакал. Жаль ему было не только Игнатия, но и себя самого. Ведь в лице умершего он потерял не только богатого и доброго отца, но и хорошего друга. При жизни в облике Игнатия было что-то грубое, даже жестокое, а смерть, как ни странно, не только не подчеркнула его резкие черты, а смягчила и разгладила их, придав Игнатию некоторую величественность. Казалось, красота, свойственная их народу, красота, к которой Игнатий так стремился, в благодарность совершила чудо, облагородив его образ. Постояв некоторое время у изголовья отца, Василий через пустынные комнаты вернулся в свою каморку, чтобы в уединении предаться горю. Как ни удивительно, он нашел у себя на чердаке Персею. Это говорило о многом, ведь женщина так давно болела или по мнительности считала себя больной, что на самом деле очень ослабела и почти не выходила из своих покоев. Ей было непросто подняться в комнату сына. Несмотря на то, что все его мысли были заняты горем, Василий все-таки отметил про себя, что она ужасно худа и измождена.

— Сын мой, — с надрывом произнесла Персея, — ты, конечно, прав, что оплакиваешь его. Игнатий был хорошим мужем и хорошим отцом. Только умоляю, оставь немного жалости и для меня.

Молодой человек с удивлением поднял голову и посмотрел на мать. Такой он не видел ее еще никогда: Персея была не просто печальна или подавлена, во всем ее облике сквозили страх и неуверенность.

— Что ты, мама, — запротестовал он, — неужели ты могла усомниться во мне хоть на минуту. Ты же знаешь, как я люблю тебя!

— Да, — быстро ответила она. — Знаю. Но теперь все так изменилось. Ты станешь хозяином всего, что принадлежало отцу. Будешь ли ты любить меня и дальше, как прежде? Будешь ли так же добр ко мне, как был он?

— Я просто не смогу относиться к тебе по-другому.

— Обещания даются легко, — от страха ее голос стал неприятно скрипучим. — Но едва богатство и власть попадают в руки мужчин, они так меняются. Все! Все! Я не раз видела, как это происходит. Это случилось с моим отцом, потом — с братом. Я была благодарна судьбе, что мой муж оказался другим человеком. Все годы, что я прожила с ним, я была счастлива и не уставала благодарить небо, что оно избавило меня от опеки брата. Как я могу поверить тебе на слово?

Василий никак не мог понять беспокойства Персеи. Естественно, выходя замуж за Игнатия, она принесла с собой в дом неплохое приданое и к тому же имела право на значительную часть наследства. Какую власть он мог иметь над этой женщиной, для юноши это оставалось загадкой. Он решил поговорить с Квинтием. Римлянин был молодым человеком, но все знали его как способного и умного, даже Игнатий как-то обронил:

— Этот юноша знает больше, чем все мы, вместе взятые! Иногда мне кажется, что он знает все!

Квинтий всегда был занят важными делами, ему было некогда обращать особенное внимание на Василия с его мечтами и художественными штудиями, но они давно испытывали друг к другу какую-то нежную взаимную симпатию.

Обычно секретарь работал в маленькой клетушке, дверь из которой вела в круглый зал, где Игнатий проводил совещания с торговцами. И на этот раз Василий нашел Квинтия именно тут. У стены из голого камня стоял стеллаж, заваленный невообразимым количеством бумаг, рулонов папируса и документов. Все было на первый взгляд как обычно, но Василий по-настоящему поразился. Впервые за все эти годы Квинтий сидел за пустым мраморном столом и ничего не делал! Квинтий ничего не делал! Он праздно сидел за столом! Как выяснилось, сюрпризы на этом не закончились. В глазах секретаря Василий прочитал те же неуверенность и страх, что были написаны на лице его матери.

— И ты тоже? — воскликнул он. — Неужели я так плох? Так опасен? Я только что говорил с матерью, которая уверена, что я на днях превращусь в тирана. Ты, очевидно, согласен с ней и разделяешь ее опасения?

— Не понимаю, почему тебя это удивляет? — ответил Квинтий. — Разве ты не знаешь, какой удел предназначает вдовам Закон двенадцати таблиц? Они ведь становятся совершенно бесправными после смерти мужа. Даже если вдова имеет право на долю наследства, эти деньги переходят ее опекуну. Главой семьи и хозяином теперь становишься ты, а значит, ты и будешь этим опекуном. Кстати, опекун может забрать долю наследства вдовы и использовать ее, как пожелает. Он может запретить вдове еще раз выйти замуж или, напротив, заставить ее принять предложение человека, который его устраивает. Ого еще что! Я слышал, что в странах Востока вдов сжигают вместе с их покойными мужьями. Обычай, конечно, варварский, но иногда я спрашиваю себя — намного ли человечнее наши законы?

Василий взял табурет и сел напротив Квинтия у мраморного стола. Озабоченное выражение не сходило с его лица. К тому же во дворце царила удушливая жара, и юноша был подавлен не только морально, но и отвратительно себя чувствовал физически.

— Я что-то слышал об этом, но никогда не придавал этому значения, если честно, то даже пропускал подобные разговоры мимо ушей, — начал он. На столе стояла небольшая ванночка с водой. Василий с наслаждением опустил туда пальцы, а потом провел мокрой ладонью по лицу. — Должен признаться, что я многого не знаю и мне предстоит еще многому научиться.

— Да, господин, — согласился Квинтий.

Василий заметил, что секретарь колеблется, сомневаясь, стоит ли ему продолжать разговор на эту тему с новым хозяином. После минутной паузы он все-таки продолжил:

— Ты, конечно, нуждаешься в добрых советах. Ведь существует множество законов, о которых ты даже не имеешь представления.

До сих пор Василий не задумывался серьезно о своем будущем. Не особенно вспоминал он и прошлое. Жил нынешним днем, зная, что его усыновил в соответствии с законами человек, оказавшийся хорошим отцом. Казалось, что путь его ясен и на нем не могут подстерегать никакие неприятные неожиданности.

Василий наклонился вперед и уперся локтями о мраморный стол. Камень приятно холодил кожу.

— На что ты намекаешь? Разве мне предстоят какие-нибудь сложности с законом?

Квинтий ответил на его вопрос не сразу, и благодаря этой короткой заминке Василий наконец понял, в чем дело. Быстрый ум дал ему понять, что молодой римлянин стоит пред дилеммой. Секретарь хотел в случае юридических осложнений присоединиться к побеждающей стороне. Что ж, разве можно было его осуждать за то, что он думал о своих интересах?

Квинтий задумчиво потер нос, который был большим и орлиным, потом еще некоторое время молчал, уставясь на стол, но в конце концов поднял глаза на Василия, и тот сразу понял, что секретарь пришел к какому-то решению.

— Несмотря ни на что, ты законный наследник, — объявил он четко и уверенно. — Тебя усыновили в присутствии пяти свидетелей и с соблюдением всех нужных формальностей. Я знаю, что Игнатий относился к тебе, как к родному сыну. Поэтому я должен помогать тебе всеми силами, если… если в этом возникнет необходимость. Ого мой долг.

Василий вскочил со стула и стал нервно мерить комнату широкими шагами.

— Ты говоришь, что поддержишь меня, если это будет необходимо, — сказал он, останавливаясь напротив секретаря. — Что ты имеешь ввиду?

Секретарь ответил вопросом на вопрос:

— Что ты думаешь о своем дяде — брате отца?

У Игнатия был на свете лишь один родственник — его родной брат Линий. Моложе Игнатия на десять лет, он был всем в жизни обязан ему. Василий понимал, что его усыновление было для Линия большим ударом, ведь он был лишь мелким судовладельцем, который держался на плаву только благодаря поддержке Игнатия.

— Если акт усыновления будет аннулирован, — продолжал Квинтий тихо, — то непутевый братец моего благородного хозяина станет владельцем наследства.

— Но, Квинтий, мои права бесспорны! — воскликнул Василий.

— Да, но только для тебя и для меня. И для других честных и справедливых людей. Трое из пяти свидетелей усыновления уже умерли. Четвертый — Христофор из Зангы — покинул Антиохию, и никто толком не знает, что с ним стало. Поговаривают, что он отправился в Иерусалим. Да и вообще, когда состоялась церемония, ему было уже пятьдесят. Сомнительно, что он еще жив. Остается последний — пятый свидетель. И тут нам тоже сильно не повезло. К сожалению, этот свидетель, Гирам из Селены, — личность довольно подозрительная и не внушающая никому особенного уважения. К тому же ходят слухи, что он разорился, а это значит, что если Линий решит опротестовать завещание, то ему не составит труда подкупить этого Гирама.

— Квинтий, — воскликнул Василий, — откуда у тебя эти ужасные подозрения?

— В делах нельзя пренебрегать ничем, даже мелочами. Надо рассматривать ситуацию со всех сторон, тщательно обдумывая нее возможные осложнения. Пусть это будет первым твоим уроком. О мой господин! Может быть, я зря беспокою тебя, мне почему-то кажется, что Линий уже начал плести интриги. Просто пока он осторожничает, держится в тени.

Расстроенный, Василий обхватил голову руками. Как он был счастлив, когда его единственным занятием и заботой была лепка, чеканка, резьба по камню! Ему стало по-настоящему страшно, когда перед ним предстала перспектива новой жизни, полной опасностей и борьбы за свое существование. Он был совершенно не готов к такому будущему. Сделав над собой усилие, он продолжил разговор.

— Что же мне теперь делать? — спросил он Квинтия.

— Тебе надо подстраховаться, опередить Линия, — твердо ответил секретарь, который был в этих делах как рыба в воде и снова обрел всю свою уверенность. — Ты должен отправиться к Гираму из Селены и освежить его память кругленькой суммой. И сумма эта должна быть намного больше той, что предложил или может предложить ему Линий. Остаются еще и судьи. Если Линий вздумает обратиться к законникам, то нам понадобится их благосклонность. Не откладывая этого в долгий ящик, придется послать им богатые подарки. Если тебе так неприятны эти дела, то я могу взять их на себя.

— Неужели надо покупать людей для того, чтобы они сказали правду! — изумленно воскликнул Василий. Его возмутило, что ему приходится начинать узнавать жизнь именно с этих темных сторон. — Это мерзко, подло, бесчестно!

Поначалу секретарь даже не хотел разубеждать наивного юнца, рассказывая об опасностях и ловушках, которые ожидали его. Но все-таки после минутной паузы он решительно продолжил:

— Послушай, не забывай, что Игнатий купил тебя. Если Линий очень постарается, то он сможет убедить судей, что тебя купили не для усыновления, а как раба. Пойми, здесь нет других вариантов. Ты станешь хозяином дворца или рабом Линия! Подумай хорошенько. Не ошибись. Если ты не примешь никаких предосторожностей, то эта вошь, жмот, верблюжья подкова Линий возьмет над тобой верх!

К концу своей речи обычно сдержанный и элегантный секретарь потерял последнее душевное равновесие и сорвался на крик, буквально выплевывая оскорбление за оскорблением.

5

Озлобленный, полный горечи и недоверия к происходящему, Василий поднялся со скамьи и покинул помещение суда. Пока он шел между рядами переполненного зала, все присутствующие смотрели на него с презрением или пренебрежительно отворачивались. Василий же проклинал себя за непрактичность, нерасторопность и неумение вести дела. Ни один человек не пытался поддержать его ни взглядом, ни жестом, словно решение суда наложило на него клеймо отверженного и теперь ни один свободный человек не хотел перемолвиться с ним словом.

Оставалось только гадать, последовал ли Василий советам Квинтия, пытался ли он подкупить судей и единственного свидетеля или оставил решение вопроса на волю судьбы. Теперь это не имело никакого значения. Линий действовал чрезвычайно быстро. Пока наследник боролся со своей совестью, пытаясь найти выход из создавшегося положения, брат Игнатия в соответствии со своей натурой — грубой и жестокой — просто заявил, что Василия никто никогда не усыновлял.

Одного взгляда, брошенного на председателя суда Мария Антония, которого прозвали в городе Дырявым Кошельком, было достаточно, чтобы Василий горько пожалел о своем бездействии. Судья был воплощением суровости и закона по отношению к нему — настоящему наследнику, зато лебезил перед Липнем, превращаясь в саму мягкость и доброжелательность. Он и не старался быть объективным, направляя дебаты с первой минуты процесса в нужное русло и даже подсказывая ответы свидетелям, когда те колебались и не знали, что сказать. Когда кто-нибудь давал благоприятные для Василия показания, Марий Антоний беззастенчиво прерывал его.

Гирам из Селены вел себя в точности так, как предсказал Квинтий. Он почти ничего не мог вспомнить о дне усыновления, но и то малое, что сохранила его продажная память не говорило в пользу Василия. Он уверял, что во время заключения сделки никто не бил слитком по весам, а это означало, что никакого усыновления не было. Свидетели, имевшие с покойным деловые связи, утверждали, что Игнатий даже ни разу не делал попыток ввести своего так называемого сына в курс своих торговых дел и никогда его ничему не учил. По их словам, положение Василия в доме скорее напоминало положение воспитанника, которому покровительствовал хозяин, покоренный его талантами, чем сына, который должен был после смерти взять на себя бразды правления домом и делом.

Персею не только отказались выслушать, но даже не пустили на процесс, а когда Василий увидел, что в суд не явился Квинтий, то понял, что проиграл. Очевидно, молодой римлянин, все рассчитав, решил примкнуть к сильной стороне.

Василий знал, что отец собирался созвать пять свидетелей, чтобы подтвердить перед ними законность усыновления, но не успел этого сделать, так неожиданно и быстро его унесла болезнь. Теперь наследнику Игнатия оставалось только слушать, как разрумянившийся судья читает громко и слащаво свой несправедливый приговор.

Выйдя на улицу, Василий с грустью взглянул на залитые солнцем камни мостовой, на высокие дома, деревья и спешащих по своим делам горожан. «Как несправедлив и жесток мир! — подумал он. — Я — человек, который должен был стать самым богатым гражданином Антиохии, превратился в простого раба. Теперь у меня нет ничего, даже прав.»

* * *