Раненые

— Это мой выбор, Рания, не твой, — говорит он, глядя не на меня, а на землю под ногами. — Они будут кормить меня и дадут место, где спать. Меньше беспокойств для тебя, верно?

— А что мне делать? — Я ненавижу, как капризно прозвучал мой голос.

— Позаботься о себе. Я не знаю, — сказал он, пожимая плечами, явно позаимствовав этот жест от других мужчин. — Перестань беспокоиться обо мне.

Он отворачивается, хлопая меня по спине, как будто я была его другом, а не сестрой. Он изо всех сил пытается быть взрослым. Я отталкиваю его.

Я просто отвергнутая девочка.

Рассерженная, я ухожу прочь, не оглядываясь, борясь с пустыми слезами за брата, который, вероятно, скоро умрёт.

— Рания... — Голос Хасана отдаётся эхом позади меня. Он знает меня достаточно хорошо, чтобы увидеть гнев в моих застывших плечах.

Я не останавливаюсь, но бросаю слова через плечо, продолжая идти.

— Тогда будь солдатом. Позволь себя убить. Посмотришь, всё ли мне равно.

Он не отвечает. Я слышу, как один из мужчин хлопает Хасана по спине.

— Она изменит своё мнение, сынок. Дай ей время.

Продолжаю идти, зная, что мужчина ошибается. Я не изменю своё мнение. Хотя в одном Хасан прав.

Прокормить одну себя будет легче.

Я держу свой путь через тёмный город; сейчас стрельба прекратилась. Точно не знаю, где я иду, но, в конце концов, нахожу путь домой. В маленькую коробку, которая является моим домом и пахнет смертью. Там нет еды, кофе или чая, только проточная вода в кране и газ в печи.

Я падаю на кровать и позволяю себе плакать за моего брата.

* * *

Дни проходят. Я не получаю вестей от Хасана и не вижу его. Я провожу дни в поисках работы или каких-нибудь способов, чтобы прокормить себя. Ничего не нашла. Магазины либо не хотят нанимать девочку, либо они просто не могут позволить себе оплачивать труд ещё одного человека. Я нашла старушку, которая платит мне за стирку её белья и уборку дома. Это поддерживает меня несколько месяцев. Это приятно. Я прихожу в её дом каждый день, чтобы стирать бельё в маленькой раковине, мыть полы, раковину и туалет, а потом она даёт мне немного денег, достаточно для того, чтобы купить себе еды до следующего прихода. Во мне зарождается надежда, что всё будет хорошо. Но однажды я прихожу в её дом, а она лежит на своей кровати, уставившись в потолок. Её глаза мутные и неподвижные, её дряблая грудь неподвижна, руки неподвижны. Я стою в дверях её спальни и смотрю на тело. Ещё один умерший человек.

Я отталкиваю чувство вины и начинаю рыться в её комнате. Нахожу немного денег, одежду и еду. Упаковав всё это в маленькую сумочку, которую я нахожу в её шкафу, ухожу, оставляя её лежать на кровати.

Чувство вины заставляет меня вернуться. Я неуверенно стучу в дверь напротив её квартиры.

Мужчина средних лет с густой бородой в желтовато-белой рубашке без рукавов, натянутой на его толстый живот, открывает дверь.

— Что ты хочешь?

Я отпрянула от вони его тела.

— Женщина, которая живёт там, — я указываю на дверь позади себя, — она умерла. Я стирала для неё белье. Я пришла сегодня, и она умерла. Думаю, от старости.

— Ты взяла что-нибудь? — спрашивает он, косясь на сумку на моём плече.

— Нет, — вру я, гордясь своим спокойным голосом.

— Хм, — мужчина смотрит на меня. — Ты лжёшь. Это её сумка. Я видел её с ней, когда она навещала свою дочь в Бейруте.

Во мне зарождается паника.

— Пожалуйста. Здесь просто немного еды.

Он отмахивается от меня.

— Иди. Ей уже не понадобится еда, не так ли?

— Нет, не понадобится.

Мужчина снова машет рукой, обходит меня, закрывает за собой дверь и тащится через коридор в квартиру старухи. Я мгновение смотрю на него, затем разворачиваюсь и иду домой.

Денег хватит надолго. Я могу жить на деньги старушки в течение многих месяцев, мало питаясь, немного воруя, чтобы растянуть их. И в один день деньги закончились. Не знаю, сколько прошло времени с тех пор, как я видела Хасана после смерти тёти Мейды.

Год или, может быть, больше? Не знаю. Я искала работу: стирка белья, готовка, уборка, но никто не хотел помочь. Все хотят оставаться в своих домах, где безопасно. Хотят притворяться, что не слышат выстрелов, не видят грузовики с грозными солдатами, не слышат шум самолётов над головами.

Я в отчаянии. От голода дыра в моём животе продолжает расти. В доме снова нет еды. У меня нет денег, я не могу найти работу. Я брожу по городу, заглядывая в магазины и выпрашивая еду или работу.

Никто не уступает. Никого не волнует. Я – простая девчонка.

Я ухожу от дома всё дальше и дальше, пока однажды мне не удаётся вернуться до наступления темноты. Я съёживаюсь около двери, наблюдая, как тьма, словно голодные пальцы, просачивается сквозь здания. Я почти заснула, когда запах приготовляемой еды достигает моего носа. Слышу громкий, шумный и пьяный мужской смех. Я встаю, осматривая улицу. И вижу оранжевое мерцание костра на крыше, и прежде чем осознаю это, медленно пересекаю улицу, прохожу через почерневшую дверь и вверх по скрипучей, шаткой лестнице в задней части здания. У меня нет плана или любой идеи, что ожидает меня здесь, но запаха жареного мяса достаточно, чтобы прогнать осторожность из моего разума.

Несколько мужчин сидят на ящиках, вёдрах и старом диване, расположившись вокруг костра, разведённого внутри какой-то старой металлической бочки. Я вижу восемь мужчин. Их винтовки лежат на земле либо подпирают небольшие ограждения на крыше. Они передают друг другу бутылки с алкоголем, отпивая из них большими глотками. Один из мужчин поворачивается, чтобы взять протянутую бутылку, и видит меня. Он толкает мужчину рядом с собой и бутылкой указывает на меня.

— Тебе не следует здесь находиться, девочка, — говорит он.

— У вас есть еда, — почти шепотом говорю я. Как будто это всё объясняет.

— Да, есть, — говорит он.

— Я голодна. Пожалуйста, вы можете дать мне немного еды? — Не двигаюсь, когда он протягивает мне конвертик из фольги. Я вижу в нём мясо, и мой желудок громко урчит.

— Подойди и возьми его, — говорит он. — Я не сделаю тебе больно.

Не уверена, что верю ему. Его голодный взгляд проходится по моему телу. Я хочу повернуться и убежать, но голод в моём животе господствует надо мной. Я медленно иду вперёд. Другие мужчины сидят молча, отставив бутылки, и, прищурившись, наблюдают за обменом. Кажется, они даже не дышат.

Один из них натягивает пальцами ткань штанов на его коленях. Они все смотрят на меня. Страх ускоряет биение моего сердца, но я не могу отвернуться. Фольга с жареным мясом почти в моих руках. Мне это нужно. Я не ела несколько дней. Мой желудок снова урчит – достаточно громко, чтобы все услышали, а тот, кто держит еду, улыбается. Это не весёлая или смешная улыбка, а торжествующая.

Я тянусь за пакетиком, и он позволяет мне его взять. Я хочу быстро съесть это сочное вкусное мясо, словно животное, но заставляю себя замедлиться, наблюдая за мужчинами. Я откусываю и тщательно прожевываю, практически стона от облегчения. Ещё один укус, и я почти забываю о мужчинах.

Почти.

Твёрдая большая рука хватает меня за запястье.

— Девочка, за всё нужно платить. — Голос низкий, грубый и жёсткий.

Я поднимаю взгляд и вижу карие глаза-бусинки, плотоядно смотрящие на меня.

— У меня нет... нет денег. — Приложив огромное усилие, я возвращаю свёрток. — Возьмите назад. Мне нечем платить. Я сожалею.

— Я ничего не говорил о деньгах. — Он хихикает, словно сказал что-то смешное, но я не знаю, что.

Другой мужчина говорит:

— Она слишком молода, Малик. Нет.

Тот, кто со свёртком мяса – чьё имя, кажется, Малик – смотрит на другого с отвращением.

— Она достаточно взрослая. Ты не должен вмешиваться. — Он смотрит на меня. —У тебя были кровотечения?

Я смущена.

— Что? Кровотечения? — Я пытаюсь высвободиться.

Его хватка на моих руках усиливается.

— Да, девочка. Кровотечения. Кровь твоих месячных. Кровь женщины.

Я чувствую ужас и смущение, пульсирующие сквозь меня.

— Д-да. Более года назад.

Ухмыляясь, он обращается к другому мужчине:

 — Видишь? Она – женщина.

Я начинаю понимать, что происходит. Качаю головой и пытаюсь вырваться.

— Пожалуйста, не надо. Нет.

Малик не отпускает. Его ухмылка становится шире.

— Да, девочка. Да. Ты съела мою еду. Теперь ты платишь мне. Это будет не слишком больно. Я не монстр. Я не буду делиться тобой.

— Нет, будешь, — говорит кто-то с угрозой в голосе.

Малик рычит и поднимает винтовку с земли, не выпуская мою руку.

— Нет, не буду. Она съела мою еду.

— Ты не должен так поступать, — говорит тот, кто первый возразил. — Она просто девочка. Я куплю тебе больше еды. Отпусти её.

Малик плюет на землю, немного покачиваясь.

— Ты – слабак, Мохаммед.

Он тащит меня от костра к скоплению теней под лестницей. Я спотыкаюсь позади него; страх бешено скачет сквозь моё тело. Лестница скрипит под его весом, и от моего страха темноты я пропускаю ступеньку, спотыкаясь. Малик ловит меня, удерживает за запястье и поднимает на ноги. На полу в углу находится постель из одеял, пустая бутылка из-под спиртного, коробка со снарядами, картонная коробка с банками и другими продуктами питания, а рядом с кроватью лежат несколько журналов с изображением обнаженных американских женщин.

Я борюсь, отстраняюсь от него и пытаюсь ударить. Он стремительно отступает, а затем бьёт меня по лицу так сильно, что в глазах вспыхивают звёздочки, а в ушах звенит.

Я чувствую запах его дыхания, когда он придвигает своё лицо к моему.

— Послушай, девочка. Это честная сделка. Ты хочешь кушать, а это не бесплатно.

— Я укусила всего один раз, — шепчу я. — Пожалуйста, отпустите меня.

Малик срывает с моей головы изодранный хиджаб и бросает его на землю, в процессе распустив мои волосы, но я едва чувствую это.

— Заключим сделку. Если ты будешь спокойно сотрудничать, я дам тебе больше еды и немного денег. Прошли недели с тех пор, как я был с женщиной, а ты очень красивая. Я сегодня щедрый. Если ты продолжишь бороться, я буду вынужден причинить тебе боль, но не хочу этого делать. Не с таким красивым личиком как у тебя.

Все во мне сжимается, но потребность в еде, потребность выжить - заставляют двигаться мой рот.

— Еда? И деньги?

Он смеётся.

— Это привлекло твоё внимание.

Он не отпускает меня, но толкает на одеяла. Я спотыкаюсь и падаю на спину, отползая от него, а он опускается на колени и копается в ящике. Он вытаскивает несколько банок консервов, упаковку вяленого мяса и бутылку ликёра. Ставит всё на пол, а затем лезет в карман и вытаскивает пачку денег, вынимает несколько купюр и добавляет их в кучу.

— Вот. Я думаю, это больше, чем щедро. — Малик ухмыляется, и я понимаю, что он пьян.

Я прижимаюсь к стене, глядя на еду и деньги, хорошо понимая, что то, что он предлагает, будет поддерживать мою жизнь, по крайней мере, месяц, если я буду осторожна. Но то, что он предлагает мне сделать, чтобы получить это... я не могу. Просто не могу. Я подтягиваю колени к груди и обхватываю их руками.

— Я... Я не... — Мой голос срывается.

Мне нужна еда, но я не знаю, как согласиться. Страх кипит во мне. Я чувствую отвращение от потных пятен подмышками его рубашки, его бороды, жестких карих глаз, шрамов от угрей на лбу.

—Девочка, это будет быстро.

Он встаёт на колени надо мной, грубыми руками сдвигает платье вверх по моим бёдрам. Расстёгивает его спереди, и мое сердце бешено стучит, когда он обнажает мою грудь и интимные части тела. Мои глаза закрыты, а тело дрожит. Желудок урчит и гложет меня изнутри, подпитывая моё отчаяние. Жёсткие пальцы царапают мою грудь, и я хнычу. Жёсткие пальцы срывают мои тонкие хлопковые трусики и врываются в моё мягкое влагалище. Я громко вскрикиваю, но он меня игнорирует.

Я пытаюсь отстраниться, но рукой на моём плече он удерживает меня на месте. Звякает ремень, и этот звук выжигается на моей душе. Рвётся молния, и затем его вес накрывает меня. Я плотнее закрываю глаза, стараясь сдвинуть колени, но он уже у меня между ног, и что-то твёрдое давит на мой вход. Я снова хнычу, и тогда что-то щиплет, остро и болезненно, а затем разрывается.

Я тихо оплакиваю свою девственность.

Это быстро заканчивается, и его вес исчезает. На моей ноге остаётся что-то горячее и влажное. Кусок ткани падает на мою грудь, и я не чувствую его присутствия или запаха. Открываю глаза и вижу, что я одна.

Аллах, что же я натворила?

Я давно не молилась Аллаху и не знаю, почему делаю это сейчас.

Я беру тряпку и вытираю себя. Густая липкая белая жидкость, смешанная с кровью, стекает по моим бёдрам. Меня чуть не стошнило, но в желудке пусто, поэтому во рту появляется только вкус кислоты. Я беру банки и обвёртываю их в мой хиджаб. Деньги сжимаю во влажной ладони.

Бегу домой. Я не плачу, пока не добираюсь до своей постели. Я моюсь утром, но не чувствую себя чистой, даже тру себя мочалкой, пока кожа не начинает кровоточить. Я смотрю на изобилие еды, денег, которые могут прокормить меня, и чувствую себя немного лучше. Это было ужасно, но это сохранит меня в живых.

Я ем и отодвигаю ненависть к самой себе, отвращение, беспокойство за то, что я буду делать, когда это закончится.