Фокусник из Люблина

Слепой Мехл больше ждать не мог.

— Яша, я хочу тебе что-то сказать, — проговорил он.

Яша подмигнул:

— Знаю уже. Знаю. Покажи свой гостинчик.

Мехл не спеша развязал сверток, развернул бумагу, достал тяжелый, большой замок, с разными зажимами и хитростями. Яша моментально пришел в хорошее настроение, повеселел. Сразу же принялся изучать замок, скосив глаза и состроив комическую гримасу безмерного удивления, которая вызывала смех всегда и везде: было ли это в шинке, среди деревенских мужиков, или же перед публикой «Альгамбры» — летнего варшавского театра. В мгновение ока он переменился: посапывал, крутил носом, даже уши шевелились. Женщины хихикали.

— Где ты раздобыл эту прелесть, эту хитрую штучку?

— Лучше покажи, на что ты способен, — проворчал Слепой Мехл. Он уже злился.

— Да его сам Господь Бог не откроет, — уже открыто издевался Яша, — этот чудный ночной горшок. Давайте вешайте его сразу и баста. Но если мне завяжут как следует глаза, я отомкну его — даже с завязанными глазами. Мехл, может, поспорим, а? Давай выставим по десять рублей.

— Заметано. Сделаем дело.

— Рыба сом, деньги на стол, — выкрикнул Хаим-Лейб.

— Ни к чему. Верю ему.

— Ну-ка, ребятки, завяжите мне глазки! — воскликнул Яша. — Да так суметь, чтоб не подсмотреть!

— Давай-ка завяжу своим фартуком, — предложила Малышка Малкеле — огненно-рыжая, в платке, повязанном концами назад. Ее муж отбывал срок в Яновской каторжной тюрьме. Малкеле сняла передник и встала позади Яши. Завязывая глаза, она пощекотала его за ухом. Яша хранил молчание.

«И что там наворочено, в этом замке?» — Яша только диву давался. Как обычно, в успехе Яша не сомневался. Но возможность провала все же допускал. Было дело: как-то один механик сделал замок, и его не удалось открыть ни шпилькой, ни отмычкой, ни даже фомкой. Внутри все напряглось: каждый нерв, каждая жилочка. Малкеле свернула фартук в несколько раз и завязала Яше глаза крепко, стянула со всей силой, на какую только были способны ее маленькие ручки. Однако же, как обычно, на переносице оказалась щель, через которую можно подсматривать. Но Яша в этом не нуждался. Он вынул из кармана кусок проволоки с заостренным концом. Это и была его «отмычка» ко всем замкам. Прежде чем заняться замком, продемонстрировал перед всеми проволоку. Затем простукал замок снаружи, вроде как врач прослушивает грудную клетку, прикладывая трубку. С завязанными глазами нащупал замочную скважину, вставил туда конец проволоки. И теперь уже манипулировал таким образом, что проволока проникала все глубже, добираясь аж до самого механизма. То так, то этак поворачивал её Яша, исследуя внутренности замка. Сложный, на первый взгляд, замок оказался на поверку просто детской игрушкой — вроде тех загадок, что загадывают друг другу мальчишки в хедере: разгадаешь одну, и остальные уже ничего не стоят. Теперь можно было отпереть замок немедленно, но Яше не хотелось так уж конфузить Слепого Мехла. Пожалуй, стоит разыграть небольшую сценку.

— Да, скажу я вам, крепкий же попался орешек, — проворчал Яша. — Прямо какие-то соты внутри слеплены. Столько зубчиков, крючков! Да это машина какая-то! — Яша натягивал проволоку, отпускал ее. Пожал плечами, как бы говоря: «Ума не приложу, что там такое внутри!» Сгрудившись, затаив дыхание, тихо стояли все вокруг Яши. Только сопел носом Хаим-Лейб. Не вынеся напряжения, начали перешептываться и хихикать женщины. Наконец Яша произнес ремарку, обычную для своих бесчисленных представлений: «Замок — все равно что женщина. Рано ли, поздно ли — поддается».

Среди женщин раздался смех.

— Не все такие.

— Все. Просто нужно терпение.

— Ладно тебе зубы скалить! Больно уж хвастаешь! — раздражался Мехл.

— Не кидайся на меня, Мехл. Ты с этой штукой полгода возился. Все в нее вложил. Я же не Моисей, в конце-то концов…

— Ага, не выходит, да?

— Выйдет, выйдет. Куда денется. Вот только здесь нажать на пупик… — и в ту же минуту замок открылся. Смех, аплодисменты, шум и гвалт.

— Развяжи меня, Малкеле, — попросил Яша.

Трясущимися руками Малкеле развязала фартук. На столе замок — неловкий, опозоренный. В глазах зрителей — восхищение, радость и смех, только единственный глаз Слепого Мехла смотрит угрюмо.

— Ты колдун, Яша, не будь я Мехл!

— Еще бы! Обучался черной магии в Вавилоне. Могу превратить тебя и Малкеле в пару кроликов.

— А меня-то зачем? Мужу нужна жена, а не кролик.

— А что? Будешь прыгать в клетке…

Все же Яше было не по себе — сидеть тут, с этим ворьем. Знала бы Эмилия, с кем он только водится. Она называла его мастером, боговдохновенным гением. В ее гостиной текли у них беседы о религии, философии, о бессмертии души. Он цитировал мудрые изречения из Талмуда. Говорили о Копернике, Галилее. И вот он здесь, с этой шайкой в Пяске. Но таков он есть. Все-то ему надо быть в новой роли. Яша — это клубок противоречий, сгусток противоположностей, взаимоисключающих черт характера: вера и безверие, добро и зло, искренность и фальшь — все перемешалось. Он может любить нескольких женщин сразу. Вот он, Яша, готовый отречься от своей веры, а было с ним — нашел вырванную из святой книги страницу, подобрал и поднес к губам… Человек подобен замку, и надобно уметь к каждому подобрать свой ключ. Единственный из всех — это он — способен подобрать ключ или отомкнуть без ключа каждую душу.

— На, вот держи, твоя! — Слепой Мехл извлек серебряную десятирублевку из бездонного кошелька. Яша хотел было отказаться от выигрыша, но подумал, что это будет смертельная обида для Мехла, особенно теперь, когда касса шайки почти пуста. У них свои понятия о чести. За отказ могут и нож всадить. Яша взял, взвесил на ладони.

— Легкий заработок.

— Так бы и расцеловал каждый кончик пальца у тебя, Яша! — прогудел Слепой Мехл густым голосом великана. Казалось, голос этот исходит прямо из его огромного брюха.

— Это прямо Божий дар! — воскликнула Малышка Малкеле. У Зевтл глаза сияли торжеством, щеки разрумянились. Губы безмолвно обещали поцелуи и ласки. Яша не сомневался: все его тут прямо обожают, боготворят его. Все до единого: и женщины, и мужчины. Он — сияющий светоч, бесценное сокровище для этих воров из Пяска. У Хаим-Лейба лицо было желтое, как медный самовар на столе у Зевтл.

— Иди к нам, и весь мир будет твой.

— Еще помню: «Не укради…»

— Послушайте-ка его! Прямо цадик! — издевался Бериш Высокер. Все воруют. Что пруссаки сделали? Оттяпали у Франции огромный кусище, а теперь еще требуют вдобавок миллиард марок. Они держат Францию за горло! Это ли не воровство?

— Война есть война, — заметил Хаим-Лейб.

— Кто сможет, тот и хапнет. Так уж повелось. Мелкому воришке — петля да аркан, ну, а большому — жирный баран… Как насчет картишек, а, Яша?

— Хочешь сыграть? — спросил Яша немного с подначкой.

— А ты привез из Варшавы какой-нибудь новенький фокус-покус? — спросил Бериш Высокер. — Покажи-ка, что ты умеешь!

— Что тебе здесь, театр, что ли? — и он взял колоду у Бериша. Принялся тасовать карты, быстро и ловко. Они то взлетали в воздух, то прыгали обратно, как рыба в сетях. Внезапно Яша что-то такое сделал руками, и карты разбежались веером, потом сложились, как гармошка.

Глава четвертая

1

Опять оказаться наедине с Магдой, потихонечку тащиться в фургоне — сколько в этом покоя. Лето в полном разгаре. Поспевает пшеница, золотятся поля, зреют, наливаются соком плоды. Напоенный ароматом земли, воздух располагает к неге и покою. «Боже всемогущий! — прошептал Яша. — Ты кунцнмахер, не я. Создаешь растения, цветы, краски из куска черной земли!»

Как же все это получается? Как происходит? Откуда колос знает, что ему положено родить зерно? Откуда пшеница знает, что надо воспроизвести себя самое? Нет. Они — не знают. Делают это вслепую. Но кто-то же должен знать! Яша сидел на облучке рядом с Магдой, а лошади шли сами. Выехали на шлях. Какие только Божьи создания не попадались на пути: полевая мышка, белочка, даже черепаха. Щебетали, выводили рулады невидимые птички. В лесу, насквозь просвеченному солнцем, Яша высмотрел стайку сереньких птах. Они расположились в одну линию, как на смотру.

Притулившись возле Яши, молча сидела Магда. Казалось, ее глаза — глаза крестьянской девушки видят вещи иными, чем глаза горожанина. А Яша думал уже о другом. К вечеру, когда солнце село и повозка катилась по лесной дороге, перед ним опять явственно возникло лицо Эмилии. Подобно луне над верхушками сосен, перед ним плыла Эмилия, двигаясь вместе с повозкой, как бы пятясь перед ней. Темные глаза улыбались, шевелились губы. Яша обнял Магду, и она положила голову ему на плечо. Однако же Яша был не с нею. Он и спал, и бодрствовал одновременно. Пытался прийти к некоторому хотя бы подобию решения. Ничего не получалось. Бурно работало воображение, и вот — это уже не фургон, а поезд, который везет в Италию его, Эмилию и Галину. Он прямо-таки слышал наяву свисток паровоза. За окном кипарисы, пальмы, горы, замки, виноградники, апельсиновые сады, оливковые рощи. Казалось, все здесь другое: крестьяне, их жены, дома, даже стога сена выглядели иначе. Где же мог я такое видеть? На картине? В опере? Очень интересно. Будто уже переживал это в какой-то прежней жизни.

Обычно в такой поездке Яша делал две остановки в корчме, однако на сей раз решил ехать без остановок, чтобы уже к утру быть в Варшаве. Конечно, на большой дороге могли подстерегать бандиты, но на этот случай у Яши был пистолет. Правя лошадьми, он воображал, будто выступает в европейских театрах. Дамы в ложах наводят на него лорнеты. За кулисы приходят послы, графы, генералы, желая выразить свое восхищение. И вот наконец на искусно сделанных крыльях Яша плавно летит над столицами мира: Рим, Лондон, Париж. Толпы бегут по улицам, указывая на него, что-то выкрикивая. И пока Яша летит, почтовый голубь приносит ему записочки — от правителей государств, от принцев и кардиналов. В собственном поместье на юге Италии его ждут Эмилия и Галина. Он же, Яша, больше не циркач уже, не кунцнмахер, а таинственный, могущественный гипнотизер; может командовать армиями, исцелять больных, ловить преступников, отыскивать спрятанные сокровища, поднимать суда со дна океана. Он теперь повелитель мира. Яша смеялся над своими фантазиями, но избавиться от них не мог. Они набрасывались, как саранча: дневные видения, волшебное зелье, разные сверхъестественные штуки, колдовские чары, заклинания, придающие безмерную силу и раскрывающие тайны. В воображении он даже выводил евреев из галута[22], восстанавливал Храм в Иерусалиме. Яша щелкнул бичом, как бы разгоняя демонов, полностью завладевших мыслями. Как никогда, нужна теперь ясная голова. Готова целая серия новых, и притом опасных трюков, практически целый репертуар. Среди них — сальто на проволоке, номер, не доступный никому другому. И надо что-то решать с Эмилией. В самом ли деле готов он оставить Эстер и уехать с Эмилией в Италию? Возможно ли это — так безжалостно предать Эстер, которая столько лет была верна ему? И как это он, Яша, отважится креститься, стать христианином? Он дал Эмилии обещание. Поклялся всем святым, что у него есть, — но готов ли выполнить это? Да и еще: невозможно выполнить этот план, не имея денег, — надо самое малое, пятнадцать тысяч рублей. Несколько месяцев уже он носился с мыслью о крупной краже. Но возможно ли для него стать вором? Ведь только что сказал Хаим-Лейбу, что Восьмая заповедь: «Не укради» свята для него. Он, Яша, всегда гордился своей честностью. И что подумает, что скажет Эмилия? Что сказала бы Эстер? А его отец и мать на том свете? Он же верит в бессмертие души. Совсем недавно мать спасла ему жизнь. Он услыхал ее предостерегающий голос: «Назад, сын мой! Отойди назад!» И через две минуты тяжелая люстра упала туда, где он стоял только что. Конечно, он был бы уже мертв, если бы не внял материнскому предостережению.

Он все откладывает и откладывает решение. Но дальше тянуть невозможно. Эмилия ждет. Решать надо и с Вольским, его импресарио, — у того в руках все Яшины ангажементы. Этот самый Вольский вытащил его, Яшу, из нищеты, сделал имя. Нельзя же отплатить злом. И все же, как ни сильна любовь к Эмилии, Яшу влекут и другие соблазны…

Надо все решить этой же ночью: выбрать между своей верой и крестом, между Эстер и Эмилией, между честностью и преступлением (единственным преступлением, и потом он, с Божьей помощью, возместит потери). Однако Яша ничего не мог решить. Вместо этого занимался ерундой, волынил, уходил от ответа. Это верх легкомыслия. В таком возрасте пора быть отцом взрослых детей, а он все остается школяром, который забавляется отцовскими ключами и замками, мальчишкой, который таскается за циркачами по улицам Люблина. Не знает даже, любит ли он Эмилию по-настоящему. Не может решить: то чувство, что он испытывает, и в самом деле любовь? Способен ли он хранить верность? Дьявол уже подсовывает ему разные ненужные мысли о Галине: как она вырастет, влюбится в него, станет соперничать с матерью за его любовь.

Да, я развращен. Как отец называл меня? Подлец. Негодяй. Последнее время отец являлся Яше каждую ночь. Только Яша закроет глаза, перед ним стоит отец: поучает сына, предостерегает его, советует.

— О чем ты думаешь? — спросила Магда.

— А, так, ни о чем.

— Это правда, что Зевтл-воровка собирается в Варшаву?

Яша вскинулся:

— Тебе кто сказал?

— Болек.

— Что же молчала до сих пор?

— А я о многом молчу.

— Она едет, но какое мне дело? Что ей остается? Муж бросил, она голодает. Надо же заработать кусок хлеба. Хочет устроиться в прислуги или, может, кухаркой.

— Ты спишь с ней.

— Нет.

— У тебя и в Варшаве есть коханка.

— Что ты болтаешь?

— Вдова. Зовут Эмилия. Это к ней ты так торопишься.

Яша просто онемел. Как узнала она про Эмилию? Он сам что-нибудь сказал? Да, это так. Вечно ему надо похваляться, уж такова его натура. Ведь он доверился этой Зевтл. Поколебавшись немного, Яша сказал:

— Тебя это не касается, Магда. Любовь моя к тебе неизменна.

— Она хочет поехать с тобой в Италию.

— Мало ли чего она хочет. Ты всегда в моем сердце. Всегда думаю о тебе. Так же, как о своей матери.

Яша и сам не знал, правду он говорит или лжет. Магда сидела тихо, снова положив голову к нему на плечо.

2

Посреди ночи вдруг необычайно потеплело. Будто включили какое-то ночное солнце. Луна скрылась за облаками. Небо и землю окутала тьма. Сверкнула молния. Грянул гром. Вспышка молнии осветила поля до самого горизонта. Колосья пшеницы склонились до земли. Хлынул ливень. Прежде чем Яша успел собраться с мыслями, струи воды замолотили по фургону, как градины. Брезент сорвало с каркаса. Обезьянка металась с ужасными воплями. Магда вцепилась в Яшу мертвой хваткой. За пару минут дорога превратилась в грязное месиво. Яша настегивал лошадей. Недалеко уже до Макова — в местечке можно будет укрыться.

Это было просто чудо, что колеса не застряли в грязи. Вода доходила лошадям по самое брюхо. Все же так ли, этак ли лошади не сбились с дороги, фургон наконец-то в Макове. Однако там не было ни корчмы, ни заезжего дома. Яша направил лошадей во двор синагоги. Дождь прекратился, прояснилось небо. В лучах восходящего солнца плыли на запад облака. Их края светились, как неостывший пепел в костре. При этом освещении лужи и сточные канавы рдели, как кровь. Поставив на дворе лошадей и фургон, Яша повел Магду в бейт-мидраш, чтобы немного обсушиться. Это, конечно, нехорошо — привести сюда шиксу, католичку. Однако же другого выхода не было. Магда уже начала кашлять и чихать.

Снаружи занимался день, а здесь была еще темень. В меноре трепетала свеча. У самого возвышения сидел старый еврей и читал нараспев из толстого молитвенника. Голова старика будто бы подернута пеплом. «Что он тут делает, хотел бы я знать? — подумал Яша. — Или я уже так много позабыл из прежнего?» Он кивнул старику, и тот кивнул в ответ, приложив палец к губам: это означало, что сейчас с ним нельзя говорить. Магда села на скамью у печки, Яша повернулся к ней. Оба промокли до нитки, сухого места не осталось. Надо было теперь ждать, пока все обсохнет у огня. Здесь было тепло. Лицо Магды светилось во мраке бледным пятном. С нее натекла целая лужа. Яша украдкой поцеловал Магду в лоб. Затем вернулся опять к возвышению, где хранились в арнкодеше[23] свитки Торы, располагались шкафы со святыми книгами, кафедра для кантора. С одежды капало, от нее подымался пар. Яша стоял перед восточной стеной, перед Скрижалями Завета — их поддерживали золотые львы, — и разбирал слова: «Я — Господь… Нет других богов… чти отца и мать… Не прелюбодействуй… Не убий… Не укради… Не пожелай…» Только что было темно, и вдруг все внутри залило пурпурное сияние, будто зажгли небесную лампу. Тут Яша вспомнил, что делает старик: отправляет полуночную службу — оплакивает разрушение Храма.

Вскоре стали подходить и другие, в большинстве старики, еле передвигающие ноги, седобородые. Господи Боже, Отец небесный, сколько же Яша не был в святом месте! Все тут внове для него, все не узнать: как они произносят слова утренней молитвы, как надевают талес[24], целуют цицес[25], разворачивают ремешки, накладывают филактерии[26]. Поразительно чуждое, все это, однако, было давно известно и привычно для него. Магда вернулась к повозке, как бы убоявшись всего чужого и непривычного. Яша пока остался. Он был частью этого мира, его корни — их корни, он плоть от плоти этого. Молитвы этих людей понятны ему. Один старик сказал: «Господи, Ты в моей душе…» Другой, медленно раскачиваясь, повествовал, как Господь приказал Аврааму принести в жертву сына своего Исаака. Третий вопрошал нараспев: «Что есть наша жизнь, Господи? Что есть наша вера? Откуда мы пришли? Все могущество человека — ничто, прах перед Господом. Слава людская — тщета перед Господом, труды человеческие напрасны, дни жизни — ничто перед Вечным…» Он произносил этот речитатив, будто жалуясь, и все глядел на Яшу, а думал о чем-то своем. Яша вдыхал запах воска, свечного сала и чего-то немного затхлого. Привычные с детства запахи: так было в синагоге во время дней Покаяния, когда он был еще мальчишкой. Маленький человечек с рыжей бородой подошел к Яше и спросил:

— Желаете помолиться? Принесу филактерии и талес.

— Спасибо. Меня там фургон дожидается.

— Не убежит фургон.

Яша дал ему копейку. Выходя, поцеловал мезузу[27]. В сенях увидал кадушку, где лежали рваные книги и порванные страницы святых книг. Порылся, вытащил какую-то. Быть может, здесь что-то о каббале? Неуловимый аромат святости исходил от книги. Наверно, хотя они и лежат здесь в кадушке, чтение святых книг не прекращается — они читают сами себя.

Некоторое время спустя Яша расположился на постой. Надо было обсушиться, починить фургон, смазать оси, задать корм лошадям. Следовало также поесть и несколько часов поспать. Так как Яша был с Магдой, то говорил по-польски и представился поляком. Они сели за длинный некрашеный стол. Еврейка с красными воспаленными глазами и острым волосатым подбородком принесла хлеб, творог, кофе с цикорием. Она заметила, как Яша совал в карман книгу, и спросила:

— Где это вы взяли, шановный пан?

— А, это? Нашел у синагоги. Это что? Священная книга?

— Отдайте мне, вельможный пан. Вы все равно не поймете, а для нас это святое.

— Хочу посмотреть, что это.

— Но как? Это же по-еврейски.

— У меня друг священник. Знает еврейский.

— Книга рваная. Отдайте, пан.

— Перестань, — проворчал ее муж на идиш.

— Не хочу, чтобы кто попало таскал святую еврейскую книгу, — огрызнулась жена.

— А что там написано? Как надувать христиан?

— Мы никого не надуваем, пан, ни евреев, ни христиан. Только честно зарабатываем кусок хлеба.

Сбоку отворилась дверь, и вошел мальчик — в пушистой шапочке, халатике нараспашку, из-под которого выглядывал арбанкафес[28]. Висели кисточки. Узкое вытянутое личико. Пейсы, скрученные, как мотки льняной пряжи. Он протирал заспанные глаза.

— Ба, дай молочка, — сказал мальчик.

— А ты умывался?

— Да, умылся.

— И помолился? Прочитал «Благодарю тебя, Господи?»

— Да, сказал.

И он утер нос рукавом.

Яша продолжал есть и разглядывал мальчика. «Смогу ли я забыть, оставить все это? Это мое, мое… Когда-то и я был, как этот мальчик…» Возникло странное желание: немедленно посмотреть, что же там написано, в этой рваной книге. Подступила горячая волна любви к этой бабушке, что подымается рано, вместе с солнцем, варит и жарит, и убирает дом, и подает постояльцам. Коробочка для подаяния висела у двери. Сюда она клала несколько грошей, которые удавалось наскрести — чтобы помочь евреям уехать в Святую Землю. Она суетилась, качала головой, бескровные губы шептали молитвы. Казалось, она понимала, что истинная мера вещей известна лишь тому, кто не предался тщете этого мира.

3

Приезд в Варшаву всегда был для Яши событием. Здесь он зарабатывал деньги. Здесь жил его импресарио Мечислав Вольский. По всему городу уже расклеены афиши с его именем: «В начале июля в летнем театре „Альгамбра“ выступит известный артист цирка и гипнотизер Яша Мазур с новым репертуаром, новыми трюками, которые изумят почтенную публику». На Фрете у Яши была квартира, недалеко от Длуги. Даже кобылы, Кара и Шива, оживились, когда подъезжали к Варшаве. Их не надо было погонять, лошади сами побежали резвее. Лишь только повозка проехала Пражский мост, она совершенно потерялась среди домов, особняков, омнибусов, экипажей, магазинов, кавярен. Пахло свежей сдобой, кофе, доносился тяжелый запах лошадиной мочи, подымался дым из фабричных труб, пыхтели паровозы. Перед дворцом — резиденцией русского генерал-губернатора — играл военный оркестр. Видимо, был какой-то праздник, потому что на каждом балконе развевались русские флаги. Женщины в широкополых соломенных шляпах, отделанных искусственными цветами и фруктами. Помахивая тросточками, по улицам фланируют беспечные юнцы в светлых костюмах, соломенных канотье. Сквозь этот шум и гам пробиваются свистки паровозов. Они пыхтят, лязгают буферами. Отсюда отправляются поезда в Петербург, Москву, Вену, Берлин, во Владивосток.