Помоги проекту - поделись книгой:
— Да не милостыня это. Просто для твоего мальчишки. Купи ему пряников на праздники.
— Ну, когда так, возьму. Спасибо тебе большое.
И его грязные пальцы на мгновение соприкоснулись с Яшиными.
Подойдя к своему дому, Яша бросил взгляд на окошко. Обе швеи все работали — продолжали трудиться над подвенечным платьем. Пальцы сновали быстро-быстро, лишь мелькали наперстки. При ярком свете лампы волосы одной из мастериц, казалось, охвачены пламенем. Эстер суетилась у печки, подкладывая под таганок еловые чурочки: готовила ужин. Посреди комнаты стояла квашня с тестом, прикрытая холстиной и подушкой: Эстер затворила тесто, собираясь печь штрудель для праздника. Ну как ее оставишь? — подумал Яша. Все эти годы она была мне единственной опорой. Если б не ее преданность и верность, меня давно бы уже носило ветром, как лист в бурю.
Яша не пошел в дом, а через сени отправился на задний двор поглядеть на своих кляч. Задний двор — это как кусочек деревни посреди города. Влажная от росы трава, аромат яблок, еще совсем зеленых, незрелых. Казалось, здесь выше небо, да и звезд на нем высыпало больше. Вдруг сорвалась где-то звезда и понеслась вниз, чертя на небе огненный след. Пахло чем-то сладким, пряным. Что-то шелестело, шуршало, волновалось, стрекотали кузнечики — каждый на свой лад. Все сливалось в общий оглушительный звон. Прошуршала в траве полевая мышка. Свои ходы прорыли кроты, и бугорки земли обозначили их путь. Птицы свили гнезда: на деревьях, в сарае, под застрехой. Дремали куры на сеновале: каждую ночь они негромко пререкались, деля места на насесте. Свежий ночной воздух. Яша глубоко вздохнул. Все же странно: каждая из звезд больше, чем земля, и так далеко до каждой из них: миллионы и миллионы километров. А если прорыть яму глубиной в тысячу километров, можно добраться и до Америки. Яша отворил конюшню. Лошади едва лишь вырисовывались, окутанные тайной. В их вопрошающих, все понимающих глазах сверкали золотые искорки. Вспомнилось Яше, что отец его — да будет благословенна его память! — говорил сыну: «Животным дано видеть силы зла». Кара обмахивалась хвостом и била о землю копытом. Яша прямо-таки физически ощущал, как безмерно предана ему эта кобыла.
5
В первый день праздника швуэс все синагоги, и бейт-мидраши, и все хасидские молельни были переполнены. Вот и Эстер, достав тисненый золотом молитвенник, надела шляпку, купленную еще к свадьбе, и отправилась в женскую синагогу. Яша остался дома один. Раз Бог никогда не отвечает — для чего же тогда с ним разговаривать? Еще в Варшаве он купил толстую книжку — на польском — о науке, о законах природы, и теперь принялся за нее. Там про все было: и про законы тяготения, и почему у магнита есть северный и южный полюс, почему одинаковые полюса отталкиваются, а противоположные притягиваются; почему плавает пароход, каким образом работает гидравлический пресс, как громоотвод притягивает молнию, отчего приходит в движение локомотив. А еще там содержалась информация, жизненно важная для Яши: ведь он многие годы ходил по канату и не знал, что держит равновесие только потому, что центр тяжести находится прямо над веревкой. Однако же, даже прочтя до самого конца эту «просветительскую» книгу, на многие вопросы Яша так и не получил ответа. Как образуются скалы, утесы, горы? Что она такое, это гравитация? Почему магнит притягивает железо и не притягивает медь? Что такое электричество? И откуда это все взялось: небо, земля, солнце, звезды? В книге упоминались гипотезы Канта и Лапласа о происхождении солнечной системы, но там тоже как-то не сходились концы с концами. Эмилия подарила Яше толстенный том, написанный каким-то профессором теологии, по истории христианства, но эти разговоры о непорочном зачатии, объяснение триединства: Бог-отец, Бог-сын, Бог-Дух Святой — представлялись Яше еще более невероятными, чем все те чудеса, что хасиды приписывали цадикам. Как можно во все это верить? — удивлялся Яша. Да нет, Эмилия притворяется. Все они притворяются. Весь мир участвует в фарсе, попросту говоря, ломает комедию, потому что каждый стесняется сказать: не знаю.
Яша расхаживал взад-вперёд. Мысли эти приходили ему в голову, когда он оставался один. Как так получается? Его отец был набожный еврей, бедняк, жестянщик, владелец скобяной лавочки. Мать умерла, когда Яше было около семи. Отец больше не женился. Мальчик рос, предоставленный сам себе. День пойдёт в хедер, потом три дня пропустит. В лавке у отца было полно самых разнообразных замков и ключей. Яшу это ужасно занимало. Часами он был в состоянии крутить, вертеть замок то так, то этак, разбирать его, пока не откроет без ключа. Приезжали в Люблин циркачи из Варшавы, из других больших городов — Яша следовал за ними из улицы в улицу, наблюдая все трюки, а потом пытался воспроизвести. Если же доводилось увидеть карточный фокус, возился с колодой до тех пор, пока этот фокус не удастся. Во все глаза глядел, как акробат ходит по верёвке, а потом бежал домой и пытался сделать то же самое. Упав, подымался и снова пробовал. Бегал по крышам, нырял на глубину, прыгал с балконов на солому — перед праздником Пасхи, когда меняли солому в матрасах, а старую выбрасывали на улицу. Всё ему сходило с рук.
Он передёргивал молитвы, нарушал субботу и всё же продолжал верить, что Ангел-хранитель стоит на страже и бережёт его от всевозможных бед. И это его-то, безбожника, известного в Люблине нахала и плута, грубияна и дикаря, — надо же так случиться, чтобы его полюбила порядочная девушка. Влюбилась в него. А он увязывался за любым бродячим цирком, даже за цыганом с медведем, за любой польской странствующей труппой, выступавшей где придётся, аж в пожарных сараях. Но Эстер ждала его — ждала терпеливо, подолгу, прощала все эти выходки. Только благодаря ей есть у Яши собственный дом, есть хозяйство, есть уверенность, что Эстер ждёт его. Это льстило честолюбию. Желая упрочить положение, прославиться на всю Польшу, Яша выступает в летних театрах, в Варшавском цирке. Теперь уж не ходит он по улицам и дворам в сопровождении обезьянки, с шарманкой — теперь он, Яша, мастер, артист. Газеты наперебой расхваливают его, пишут: «большой талант». Господа и дамы приходят за кулисы, чтобы поприветствовать его и поздравить с успехом. Живи он в Европе, говорили они, была бы уже у Яши мировая известность.
Годы шли, но трудно было сказать, куда они уходят. Временами он чувствовал себя всё ещё мальчишкой, а иногда — столетним стариком. Яша сам выучил русский, польский, арифметику, грамматику. Прочёл учебники по алгебре, физике, химии, географии, истории. Голова его была забита всевозможными фактами, датами, самыми разнообразными сведениями. Стоило ему лишь бросить взгляд, и было ясно, что за характер у человека. Стоило кому-то открыть рот, а Яша уже знал, что тот собирается сказать. Он мог читать с завязанными глазами, был непревзойдённым экспертом по месмеризму, магнетизму, гипнозу. А вот между Эмилией, дамой благородного происхождения, профессорской вдовой, и им, Яшей, происходило нечто совершенно иное. Это не он магнетизировал, притягивал её, тут было совершенно иначе. Как бы далеко она ни была, на любом расстоянии, хоть за тысячу вёрст — никогда не покидала его Эмилия. Яша ощущал на себе её пристальный взгляд, слышал голос, вдыхал аромат её тела. Постоянно в напряжении, как натянутая тетива, или же будто идёт по проволоке. Только соберётся заснуть — она тут же приходит, пусть лишь в воображении, но такая трепетно живая, шепчет всякие нежные пустяки, целует, обнимает, высказывая к нему свою любовь, и, что странно, Галина, дочь Эмилии, тоже всегда рядом с матерью.
Дверь отворилась, и вошла Эстер, держа молитвенник в одной руке, а другою придерживая шлейф шелкового платья — нарядного, в оборках. Шляпка Эстер со страусовым пером напомнила Яше первую субботу после свадьбы, когда Эстер, невеста, отправилась в синагогу. Сейчас глаза её сверкали радостью — высшей радостью человека, который участвовал в торжественной праздничной церемонии, разделяя её с другими.
— Доброго праздника! Гут йомтов!
— И тебе тоже доброго праздника, Эстер!
Яша обнял Эстер, и она зарделась, как невеста. Из-за долгих разлук они сохранили юношеский пыл и чистоту чувства новобрачных.
— Что там происходит, в синагоге, а?
— У мужчин или у женщин?
— У женщин.
— Женщины есть женщины. Немного молитв, немного болтовни. Слышал бы ты Акдомут[15]. Ничто с этим не сравнится. Лучше любой из твоих самых лучших опер.
Тотчас же Эстер начала хлопотать, готовить праздничную трапезу. Не имеет значения, что Яша таков, каков он есть, — у неё всё равно должен быть хороший еврейский дом, как положено. Она выставила на стол графин с наливкой, бокал для благословения вина, солонку, вазочку с мёдом, выложила субботнюю халу, хлебный нож с перламутровой ручкой. Яша произнёс благословение над вином. Уж в этом не мог он ей отказать. Были они одни, и это всегда напоминало Эстер о её бесплодии. С детьми всё было бы иначе. Эстер грустно улыбнулась и утёрла выкатившуюся слезинку концом кружевного передника. Затем подала рыбу, молочную лапшу, креплах[16] с творогом и корицей, на сладкое — цимес[17] из слив, штрудель и кофе. Яша всегда возвращался домой на праздники. Только тогда они и бывали вместе. Эстер пристально вглядывалась в мужа. Что же он такое? Почему она его любит? Знает она, знает — Яша ведёт грешную жизнь. Одному Богу известно, как низко он пал. Однако нет к нему недобрых чувств. Все поносят Яшу, как только могут, жалеют её. Но Эстер не отдала бы, не променяла бы Яшу ни на какого другого мужчину — даже самого достойного, — пусть это будет хоть сам рабби.
После трапезы парочка отправилась в спальню. Было непривычно ложиться вместе в постель среди бела дня, но, когда Яша отправился во двор закрыть ставни, она не возражала. Лишь только муж обвил вокруг неё руки, Эстер пришла в возбуждение, прямо как девушка — ведь женщина, которая не рожала, ни разу не беременела, остаётся навсегда непорочной.
Глава вторая
1
Вот и прошли праздники. Пора уже Яше отправляться в путь. В последнюю ночь Яша наговорил Эстер такого, что очень её испугало.
— Каково тебе будет, если я никогда не вернусь? — спросил он у жены. — Что ты будешь делать, если я умру в дороге?
Эстер закрывала ему рот рукой и просила ничего такого больше не говорить. Но Яша настаивал: «Такое случается, сама знаешь. Вот недавно только я подымался на башню городской ратуши. Легко мог оступиться». И ещё он упомянул о завещании. Уговаривал Эстер не слишком-то долго оплакивать его смерть, если что, только положенные дни траура. Ещё показал тайник, где припрятал несколько сотен золотых дукатов. Эстер опять пыталась протестовать: говорила, что Яша портит последние часы перед разлукой, перед расставанием до встречи только в месяце Ав[18]. Тут Яша нанёс ещё удар: «Допустим, я полюбил другую и собираюсь тебя оставить. Что бы ты на это сказала?»
— Что бы я сказала? Так ты влюбился в другую?
— Не болтай глупостей!
— Лучше уж скажи правду.
Потом Яша опять целовал её и клялся в вечной любви. Такие сцены не были им внове. Ему нравилось терзать жену всевозможными предположениями и вопросами, которые ставили в тупик. Долго ли будет она ждать, если его посадят в тюрьму? Или он уедет в Америку? Может, подхватит чахотку и его отправят в санаторий? А у Эстер на всё один ответ: никогда, никогда не сможет она полюбить никого другого. Без него жизнь кончена. Он же всё спрашивал и спрашивал. И требовал ответа: «А если я стану отшельником, затворюсь в каменной темнице без дверей — во искупление грехов — как тот праведник, литвак из Эйшишек? Останешься ли верна мне? Будешь ли носить еду и подавать через отверстие в стене?» Эстер возражала: «Необязательно сидеть в темнице, если хочешь искупить грехи».
— Смотря какие грехи…
— Тогда и я пойду с тобой в темницу…
И опять всё заканчивалось новыми ласками, нежностями, уверениями в бессмертной любви. Потом Эстер заснула. Ночью её мучили кошмары, а потом она проспала до самого полудня. Про себя тихонечко шептала молитву — нашла её в молитвеннике: «Всемогущий Господи, я в твоей власти, и все мои помыслы принадлежат тебе…». А ещё она опустила шесть грошей в кружку для подаяний реб Меиру Чудотворцу. Эстер попросила, и Яша дал святое обещание не терзать её больше такими ужасными разговорами. Разве может знать будущее человек? Всё предопределено на небесах.
Да, праздники прошли. Яша запрягал лошадей, собираясь отправиться в путь. Брал с собою обезьянку, ворону и попугая. Эстер так много плакала, что глаза её покраснели и распухли. Болела голова, в левой стороне груди как будто лежал тяжёлый камень. Не будучи, конечно, пьяницей, после отъезда мужа Эстер всегда выпивала рюмочку вишнёвой наливки: просто чтобы поднять настроение. Работницам её приходилось несладко: к каждому-то стежку она придиралась. Да и у девушек портилось настроение после Яшиного отъезда — такой уж счастливый характер был у этого богохульника.
Уезжал он в субботу вечером. Эстер провожала его за город, ехала в фургоне до самого шляха. Она бы поехала и дальше, но Яша шутливо хлопнул её кнутом по заду: не следует ей возвращаться так издалека одной, по темноте. Он поцеловал жену в последний раз, и Эстер осталась стоять — в слезах, с простёртыми к нему руками. Многие годы так проходило их расставание, а всё же на этот раз оно было особенно нестерпимо.
Яша прищёлкнул языком, и лошади пустились галопом. Стояла тихая летняя ночь. Ярко светила луна — она была в последней четверти. Глаза смежила дрёма. Немного погодя Яша отпустил вожжи, лошади перешли на шаг. Так ехал он потихоньку, и луна бежала вместе с ним. Волновались колосья пшеницы, отливая серебром в сиянии лунного света. Можно было разглядеть каждый василёк у дороги, каждое пугало на крестьянском поле. Пала вечерняя роса, и это походило на цветы, просыпанные из небесного решета. Слышались какие-то шорохи, происходило непрерывное движение, будто сыпалось невидимое зерно на невидимую мельницу. Даже лошади изредка поворачивали морды. Слышно было, как корни вонзаются в землю, распирают её, как растёт трава, как струятся подземные потоки. Порою тень падала на поля — будто тень сказочной птицы. Иногда слышались звуки: человек ли подавал голос, зверь ли то был, а то казалось, чудовище парит в небе. Яша глубоко вдохнул свежий ночной воздух и потрогал пистолет. Всегда он брал пистолет с собой — на большой дороге могли быть грабители и разбойники. Вот наконец большак, ведущий в Пяск. Тут на окраине жила мать Магды, вдова кузнеца. Да и в самом Пяске у Яши водились знакомые среди воров, и там он свёл знакомство с Зевтл-агуной[19]… с ней была у него связь…
Вскоре показалась и кузница: покосившиеся стены, окна, похожие на дыры, всё покрыто толстым слоем копоти, крыша съехала на бок… Одним словом, заброшенное место. Когда-то отец Магды Адам Збарский ковал тут плуги, топоры, прочие нужные крестьянам вещи. Сын шляхтича, потерявший состояние в восстании 1831 года, он послал Магду в хорошую школу в Люблине. Сам же вскоре скончался во время эпидемии. Магда выступала теперь с акробатическими трюками, коротко стригла волосы, надевала гимнастическое трико во время представлений, крутила сальто, катала ногами бочку, подавала Яше всё, что могло понадобиться для жонглирования. В Варшаве они жили в Старом городе, в одной квартире. Обычно он записывал Магду как прислугу.
Лошади, видимо, тоже узнали мельницу, потому что припустили быстрее. Теперь вокруг были поля гречихи и картофеля. Проехали мимо придорожной каплицы: Мария держала на руках младенца. В лунном свете статуя казалась живой. Дальше, на холме расположилось католическое кладбище, обнесённое высокой оградой. Яша прищурился. Те, кто здесь лежит, успокоились навеки. Всегда ему хотелось найти на кладбище знаки жизни после смерти. Слыхал он бесчисленные истории о крошечных огоньках, мерцающих меж могил, — что-то наподобие теней или призраков. Говорили, будто дед его являлся детям, блуждал неделями и даже месяцами после смерти. Будто бы стучался ночью в окно к дочери. Сейчас ничего такого не было видно. Берёзы, склонившиеся друг к дружке, казалось, застыли и окаменели. Ни малейшего дуновения ветерка, но слышится шелест листьев. Могильные камни в молчании глядят друг на друга. Видимо, они уже сказали последнее слово.
2
Збарские ждали Яшу. Ждали весь вечер. Грузная, скроенная как стог сена, Эльжбета Збарская, вдова кузнеца, с седыми волосами, небрежно сколотыми шпильками на затылке, с благородным, несмотря на полноту, лицом, сидела и раскладывала пасьянс. Оставшись сиротой в раннем возрасте, Эльжбета не умела ни читать, ни писать. Однако же в картах разбиралась блестяще. Будто росла в аристократическом семействе. Должно быть, когда-то была она хороша. Да и сейчас сохранила правильные черты лица: хорошей формы нос, разве что чуть вздернутый, четко очерченные губы, хорошо сохранившиеся зубы, большие серые глаза. Портили только второй подбородок и еще базедова болезнь. Огромная грудь выдавалась вперед; невероятной толщины руки; туловище походило на мешок, набитый мясом, на котором то тут, то там возникали небольшие холмики. Болели ноги, и даже подле дома Эльжбета передвигалась только с палкой. Карты совершенно истрепались и засалились. Она бубнила себе под нос: «Опять туз пик! Плохой знак. Что-то будет, дети! Что-то будет!..»
— Ну что там такое может случиться, мать? Вечно ты со своими причитаниями! — прикрикнула на нее Магда. Она уже упаковала все необходимое в сундучок с медной окантовкой — Яшин подарок. Магде было под тридцать, однако выглядела она много моложе. Когда проделывала перед публикой свои трюки, никто не давал ей больше восемнадцати. Тоненькая, смуглая, с плоской грудью. Кожа да кости, одно слово. С трудом верилось, что Эльжбета — ее мать. Серые с прозеленью глаза, вздернутый носик, пухлые губки, вытянутые вперед, будто для поцелуя, или же, скорее, как у ребенка, готового заплакать. Длинная стройная шея, пепельные волосы, высокие скулы, на щеках играет яркий румянец. Однако же нечистая, угреватая кожа. Из-за этого в школе Магду прозвали жабой. Это была угрюмая, замкнутая девочка, вороватого вида, с нелепыми злыми шалостями. Уже тогда она была необычайно подвижна. Могла без труда взобраться на дерево, исполнить самый новомодный танец. Как везде погасят огонь, могла выбраться через окно из дортуара и тем же путем вернуться обратно. Магда всегда говорила, что пансион этот — чертова дыра. Не способная к учению, стала предметом насмешек пансионерок еще и потому, что была дочерью кузнеца. Ни одна из учительниц не испытывала к ней симпатии. Не раз пыталась Магда убежать, часто ссорилась с пансионерками. Однажды ударила по лицу монахиню. Умер отец, и Магда ушла из школы. Вскоре Яша взял её к себе в помощницы.
Про Магду говорили с самой юности, что мужчинам не будет места в её жизни: ведь у неё даже не было месячных. Однако вот уже несколько лет была она с Яшей. А кожа осталась такой же угреватой. Магда не делала тайны из отношений с хозяином. Всякий раз, как Яша ночевал у Збарских, она спала с ним в алькове на широкой кровати, и по утрам Эльжбета подавала парочке кофе с молоком прямо в постель. Мать называла Яшу «сыночек». Раньше Болек, младший брат Магды, злился на Яшу, грозился отомстить, но постепенно и он принял создавшееся положение. Яша помогал семье, давал деньги и Болеку: на попойки, на игру в карты и в кости. Напившись, Болек постоянно грозился расправиться с этим проклятым жидом, который позорит доброе имя Збарских. Эльжбета молотила сына кулаками по голове, а Магда приговаривала: «Только тронь, только тронь… Хоть волос с его головы упадёт, и мы сдохнем с тобой оба. Вместе со мной в могилу сойдёшь. Клянусь памятью отца…» — и она вставала на дыбы, и шипела, и плевалась, как кошка на собаку.
Семья опускалась всё ниже. Магда бродяжила с циркачом. Болек спутался с воровской шайкой из Пяска. Его посылали с добычей к перекупщикам краденого, и частенько ему приходилось ночевать в компании убийц. А Эльжбета постепенно превратилась просто в обжору. Растолстев до невероятных размеров, она теперь с трудом пролезала в дверь. С самого рассвета и до последнего «Отче наш» перед тем, как отойти ко сну, не переставала жевать: сосиски с капустой, оладьи со смальцем, яичницу с луком и грибами, креплах с мясом, креплах с кашей. Ноги до того отяжелели, что не могла дойти до костёла даже по воскресеньям. Постоянно плакалась детям: «Ой, брошены мы, брошены, всеми позабыты! Как ушёл от нас отец — пусть душа его найдёт мир на небесах, — мы тонем и тонем в грязи… Никто-то о нас не позаботится…»
Соседи говорили, что Эльжбета пожертвовала Магдой ради Болека. Мать слепо восхищалась сыном, прощала капризы, оправдывала все его выходки, отдавала Болеку последний грош. Давненько не бывала она в костёле, однако же молилась пану Езусу, ставила свечи святым угодникам, преклоняла колени перед образами, произносила по памяти молитвы. Одна лишь была у этой женщины забота: лишь бы ничего не случилось с её благодетелем, с Яшей, лишь бы он, упаси Господи, не потерял интерес к Магде. Своим существованием Збарские были обязаны его щедрости. Её, Эльжбету, сломили болезни: поражённые артритом суставы, скрюченный от боли позвоночник, варикозные вены, опухоль груди, твёрдая, как камень, — и постоянная тревога, чтобы не разбил паралич, как это случилось с её матерью, пусть она теперь отдыхает в Раю.
Болек отправился в Пяск с раннего утра, и никто не знал, когда он вернётся. А может, заночует среди этого сброда — так Эльжбета называла его приятелей-воров. Была у него там ещё и полюбовница. Итак, Эльжбета ожидала, что этим вечером либо вернётся Болек, либо появится Яша. Разложить пасьянс — это не просто предвидеть будущее: это и узнать, кто из двоих появится вперёд и в какое время. Каждая карта значит своё. Когда колода уже разложена, каждый король, дама или валет означают иное. Короли, дамы и валеты были для Эльжбеты живыми, таинственными и непостижимыми. Услыхав, что лает Бурек, дворовый пёс, и дребезжит повозка, она благодарно перекрестилась. Нех бендзы похвалёны Езус Христус, он уже здесь, её дорогой сыночек, её малыш из Люблина, её благодетель. Конечно, у него жена в Люблине, и ещё он связался с этой шайкой жуликов из Пяска, но нельзя позволять себе задерживаться на этом — что в том пользы? Надо брать то, что можно получить. Что она такое? Убогая, нищая вдова, дети её сироты, и как можно знать наперёд путь человека? Это всё же лучше, чем отправить дочку гнуть спину на фабрике, они там выкашливают лёгкие, или же послать в бордель. Каждый раз, заслышав приближение Яшиной повозки, Эльжбета испытывала одно и то же чувство: силы зла сговорились, хотят погубить её, однако их удаётся победить неустанными молитвами, постоянными мольбами к создателю. Мать хлопнула в ладоши и торжествующе глянула на дочь, но та, как всегда чересчур гордая, держалась безразлично. Уж мать-то знала, что в душе та довольна: Яша был всем для неё — и возлюбленным, и отцом. Кто бы ещё обратил внимание на эту сухую щепку, эту тощую палку?
Эльжбета вздыхала, пыхтела, отдувалась, пытаясь подняться. Магда помедлила чуть дольше. Потом ринулась за дверь и побежала навстречу Яше, раскинув руки:
— Коханый!..
Соскочив с козел, Яша уже целовал и обнимал Магду. Кожа горячая, будто в лихорадке. Всё время крутился под ногами Бурек, повизгивая и виляя хвостом. Бранился попугай, визжала обезьянка, каркала ворона, пытаясь что-то сказать. Прежде чем появиться на пороге, Эльжбета подождала, пока Яша наобнимается с дочерью. Теперь и она стояла там — необъятная, нескладная, огромная, как снеговик, и терпеливо ждала, пока он подойдёт и поцелует руку — прямо настоящий шляхтич. Каждый его приезд было одно и то же: она целовала его, обнимала и приветствовала: «Гость в доме — Бог в доме». А потом льются слёзы, и Эльжбета утирает их концом фартука.
3
Эльжбета ждала Яшиного приезда не только из-за дочери. Был у неё и свой интерес. Всегда-то он привозил ей что-нибудь из Люблина: что-нибудь вкусненькое — паштет, халву, пряники из кондитерской. Но больше, чем по этим вкусным вещам, она томилась по Яше, так как с ним можно было поговорить. Болек напрочь отказывался её слушать, несмотря на всю её преданность и полную покорность. Стоило начать какую-нибудь историю, как он грубо прерывал: «Вот здорово, матушка, давай, ври дальше…» От этой наглости слова застревали у Эльжбеты в горле. Её бил кашель, доводя до апоплексической красноты. Задыхаясь, икая, приходилось позволять этой вонючей скотине Болеку подавать воду, стучать по спине, иначе было не избавиться от комка в горле.
А Магда — та едва разговаривала с матерью. Хоть три часа взывай к ней, рассказывай о самых диковинных, самых невероятных событиях, она и глазом не моргнёт. Только Яша, этот еврей, циркач этот, кунцнмахер по-ихнему, сам вызывал её на разговор, подсказывал, подначивал на рассказы, обходился с ней, как с тёщей и следует обходиться, с любимой тёщей, а не с такой, которую ненавидят. Бедный парень, он сам мыкался сиротою в раннем детстве, и теперь Эльжбета была всё равно что мать ему. Втайне она осознавала, что это ей обязана Магда тем, что Яша столько лет с ними. Это она, Эльжбета, готовила ему самые любимые блюда, подавала разного рода практические советы, предупреждала, чтобы остерегался врагов, даже толковала сны. Эльжбета подарила Яше маленького слоника — фамильная вещь, доставшаяся ей в наследство от бабушки. Яша прикреплял его под лацкан пиджака, когда ходил по проволоке или же проделывал один из опасных трюков.
Каждый раз по приезде Яша клялся, что не голоден, однако у Эльжбеты всегда находилось что-нибудь вкусненькое. Всё готово заранее: чисто выстиранная скатерть, растопка у печки, фарфоровая чашка, из которой он обычно пил, его с голубыми узорами тарелка. Ничего не упущено, даже салфетка есть. Эльжбета слыла непревзойдённой хозяйкой. Её муж, конечно, был кузнец, но дед её, магнат Чапинский, владел имением с четырьмя тысячами душ, и охотился он вместе с высокородными Радзивиллами.
Эльжбета уже поужинала, но приезд Яши снова пробудил аппетит. После обмена приветствиями Яша с Магдой отправились отдохнуть в альков, а Эльжбета занялась приготовлением ужина. И куда девались её болезни? Слабость необъяснимым образом исчезла. Ноги, к ночи наливавшиеся свинцовой тяжестью, казалось, обрели лёгкость, как по мановению волшебной палочки. В мгновение ока разгорелась печка, и она варила, пекла, жарила, поражаясь собственной живости и проворству. Эльжбета удовлетворённо вздохнула. Ну, и что такого, что Яша нравится Магде? Он вдыхает новую жизнь и в неё, Эльжбету.
Всё шло заведённым порядком: Яша уверял, что не голоден, но еда уже стояла перед ним, её аромат проникал в каждую пору, заполнял каждый уголок. На этот раз Эльжбета приготовила вареники с вишнями и творогом, да ещё посыпала их сахаром и корицей. Бутылка вишнёвой наливки стояла на столе, и ещё — ликёр, его Яша привёз из Варшавы в прошлый раз. Отведав вареников, Яша попросил ещё. Даже у Магды, с её усохшим желудком, с её страданиями от запоров, вдруг развился зверский аппетит. Пёс, помахивая хвостом, жался к Яшиному колену. Подав кофе со сдобным печеньем, Эльжбета приступила к своим историям: как предан был ей муж, как носил её на руках, как однажды царский экипаж остановился перед кузницей, чтобы заменить подкову, и царь — сам царь! — вошёл в их дом, и как она, Эльжбета, подала ему водки. Самое большое событие в её жизни произошло во время восстания 1863 года, когда она дала пристанище обречённым мятежникам и предупредила польский отряд о приближении казаков. Проникновенно, с глазами, полными слёз, она уже спасла одну высокородную шляхтенку от посягательств русских солдат. Магда была тогда ещё ребёнком, однако же Эльжбета призвала её в свидетели:
— Помнишь, Магда? Ты сидела у генерала на коленях, на нём штаны с красными лампасами, а ты сидишь и играешь у него на коленях, играешь его медалями. Не помнишь? Ах, дети, дети… Головы у них, что капуста. Кушай, дорогой мой мальчик, возьми ещё блинчиков. Это не повредит. Моя бабушка, может, она молится за нас на небесах, бывало говаривала: «Кишки дна не имеют».
За этой историей следовала другая. Эльжбета страдала многочисленными болезнями. Ей уже разрезали грудь и снова зашили — иглой. Приподняв кофту, она показала шрам. И однажды эта женщина уже стояла на пороге смерти — священник дал ей отпущение грехов, сняли мерку для гроба. Она лежала все равно что мертвая, а над ней витали ангелы, духи, носились призраки. Откуда-то появился покойный уже отец. Увел прочь все эти видения, восклицая: «Моя дочь еще ребенок! Она не должна умереть!..» — и в тот же миг она очнулась, обливаясь потом, — капли пота, как крупные горошины, катились по лицу.
Часы с деревянными гирями уже показывали двенадцать, а Эльжбета только еще распалялась. Для такого внимательного и уважительного слушателя, как Яша, у нее в запасе еще была дюжина-другая историй. Он задавал вопросы по ходу дела и поддадакивал, где требовалось. Все чудесные преобразования, все то необычайное, что она описывала, странным образом походили на те, что ему доводилось слышать от польских евреев.
Магда поерзала, краснея от возмущения, зевнула:
— В последний раз, мама, ты рассказывала эту историю совершенно иначе.
— Что ты такое говоришь, деточка? Как ты смеешь? Позоришь меня перед моим дорогам мальчиком. Да, твоя мать — бедная вдова, без денег, без положения в обществе. Но чтобы лгать — никогда!
— Ты просто позабыла, мама.
— Ничегошеньки я не забыла. Вся жизнь стоит перед глазами. Как картина. И она принялась рассказывать новую байку про жестокий мороз. В тот год зима настала так рано, что евреи уже на праздник Кущей[20] вынуждены были сменить ботинки на валенки. Ветер сносил соломенные крыши. Стремительный поток размыл плотину и снес ветряную мельницу. Затопило полместечка. А потом намело столько снегу, лежали такие высокие сугробы, что люди вязли в снегу, как в болотной трясине, и тела их не могли обнаружить до самой весны. По лесам рыскали голодные волки, врывались в деревни, утаскивали детей прямо из колыбельки. От жестокого мороза трещали и раскалывались огромные дубы… И тут ввалился Болек — паренёк среднего роста, рябой, краснорожий, с водянистыми голубыми глазами, жёлтыми, как солома, прямыми волосами, курносым носом, широко вывернутыми ноздрями — прямо бульдог. В расшитом жилете, брюках-галифе для верховой езды, высоких охотничьих сапогах, в шляпе с пером — ни дать ни взять с картины. В углу рта прилепилась папироска. Вошёл, что-то насвистывая, и зацепился за порог — видимо, был пьян. Увидев Яшу, ухмыльнулся и помрачнел:
— Ну-ну, ты уже тут как тут.
— Поцелуйтесь же, свояки, — подала голос Эльжбета, — вы же родня, в конце-то концов… Раз Яша с Магдой, он тебе всё равно что брат, даже ближе, ближе.
— Хватит, мать!
— О чём я прошу-то? Только о мире. Раз как-то ксёндз говорил на проповеди, что мир подобен росе, которая падает с неба и насыщает поля. Другой раз епископ к нам приехал из Ченстохова. Помню всё, будто это было сегодня. На голове — красная шапка… — и снова полились слёзы. Больше Эльжбета не могла произнести ни слова.
4
Пора было отправляться в Варшаву, однако Яше приходилось задержаться на пару дней, и это очень его огорчало. Немного погодя он ушёл в альков и улёгся отдохнуть на широкой кровати. Там Эльжбета уже набила матрац новой соломой, постелила свежие простыни, надела чистые наволочки и пододеяльник. Магда не сразу пошла к Яше. Сначала вымылась и расчесала волосы. Мать помогла ей подмыться, а затем облачила её в длинную ночную сорочку, отделанную кружевами на груди и по подолу. Яша лежал тихонечко, сам поражаясь этому. «Это потому, что мне просто скучно», — подумалось ему. Он прислушался. Мать с дочерью о чём-то пререкались. Эльжбете нравилось давать Магде наставления перед тем, как той отправиться в постель. Сейчас она просила Магду положить мешочек с лавандой под бельё. Растянувшись на лавке, громко храпел пьяный Болек. Как поразительно всё же: он, Яша, жил так, будто и в жизни ходил по проволоке. Так и сейчас — одно неверное движение, и этот Болек всадит ему нож в сердце.
Яша впал в дрёму, и ему пригрезилось, будто он летит: подымается над землёй и парит, парит… Интересно знать, почему же он не делал так прежде, ведь это так легко, так легко, легко… Почти каждую ночь приходил этот сон, и просыпался он каждый раз так, будто ему открылась иная, искажённая, другого рода реальность. Был ли это сон? Или же просто грёзы? Мечты о полёте? Проходили годы, но и теперь его не оставляла, прямо-таки завораживала идея: надеть крылья и лететь. Если это могут птицы, может и человек. Крылья надо сделать большие, из плотного лёгкого шёлка, который употребляют для воздушного шара. Натянуть шёлк на спицы, а крылья чтобы раскрывались и складывались, как зонтик. Если же этого окажется недостаточно, можно сделать ещё такие перепонки, вроде как у летучей мыши, и привязать между ног. Человек тяжелее птицы, однако же орлы и соколы тоже не слишком-то лёгкие, а они в состоянии взлететь, даже ухватив когтями овцу. Если выдавались моменты, когда Яша был в состоянии не думать об Эмилии, все мысли были только о полётах. Полные ящики держал каких-то чертежей, диаграмм, вырезок из журналов и газет. Конечно, многие из тех, что пытались взлететь, погибли, но это же факт, что они всё-таки взлетели, пусть даже и на короткий миг. Просто материя должна быть крепче, остов прочнее, человек — более подвижным, лёгким, более ловким. То-то будет мировая сенсация, если он, Яша, подымется над крышами Варшавы, а ещё лучше — Рима, Парижа, Лондона.
Снова и снова его охватывала лёгкая дрёма, и он лежал с открытыми глазами, готовый очнуться от грёз, когда Магда придёт к нему. Она принесла с собой запах лаванды. Была она всегда очень стыдлива, и такой до сих пор осталась. Пришла к нему как застенчивая девочка, с извиняющейся улыбкой. Легла рядом — угловатая, костлявая, холодная, как ледышка, в слишком большой для неё ночной сорочке, с влажными ещё после мытья волосами. Его рука легла на худенькие рёбра.
— Что с тобой? Ты ничего не ешь? — прошептал он.
— Да я ем.
— Тебе будет легче полететь. Весишь не больше гуся…
Сразу бы отправиться им по проторенной дорожке, но теперь, после долгого отсутствия — ведь Яша несколько недель провёл в Люблине с Эстер, — приходилось привыкать друг к другу снова. Магда лежала спиной к нему, и надо было её приласкать, чтобы она повернулась лицом. И ещё она стеснялась матери и брата. Если Яша издавал слишком громкий звук, Магда закрывала ему рот рукой. Он обнимал девушку, и она трепыхалась у него в руках, как воробышек. Шептала что-то так тихо, что едва можно было разобрать. Почему его не было так долго? Она прямо боялась, что он никогда не вернётся. Мать без конца говорила, что пришла чёрная полоса, что он не вернётся… жаловалась, ныла, приставала к Магде, уверяла, что Яша бросил её… Болек связался с воровской шайкой. Это прямо срам, такой позор. Брат может угодить в тюрьму. И слишком много пьёт. Напьётся и задирается, лезет на рожон. И что там было делать в Люблине столько времени? Так долго его не было, время тянулось, как патока.
Поразительно, что такая застенчивая девочка может быть столь страстной. Как дибук в неё вселился. Осыпала Яшу поцелуями, подчинялась во всём, делала всё, чему он обучил её, — только молча, из страха, что мать или брат могут проснуться. Это походило на тайный обряд, на танец, исполняемый ночными призраками. В школе Магду научили правильно говорить по-польски, но сейчас она бормотала что-то на грубой тарабарщине — едва можно было разобрать, что она говорит. Лишь редкие слова — странные, грубые, бесстыдные — унаследованные от многих поколений хлопов[21]. Яша сказал:
— Если так случится, что я тебя оставлю, знай, я вернусь к тебе. Оставайся верна мне.
— Да, коханый мой, до самой смерти. Единственный мой…
— Я приделаю тебе крылья, и ты полетишь.
— Да, мой повелитель… я уже лечу, прямо сейчас…
5
В Пяске базарный день. Болек ещё с утра, сразу же после завтрака отправился в Люблин, а Яша пешком пошёл в Пяск, сказав, что ему надо сделать кое-какие покупки. Эльжбета попыталась удержать его, оставить на второй завтрак, но Магда замотала головой, останавливая её, — девушка никогда не перечила Яше. Он поцеловал Магду, и та смущённо сказала только: «Не забудь дорогу домой».
Торговать на базарной площади начинали лишь только рассветёт, но припоздавшие мужики ещё тянулись вниз по дороге. Кто вёл на убой тощую коровёнку, кто бычка, кто козу. Бабы в платках поверх кокошников — признак замужней женщины — несли в глиняных кринках, в мисках всё, что они приготовили на продажу, прикрыв товар холстиной. Они пересмеивались и задирали Яшу — помнили, как он ходил по сёлам со своими фокусами и трюками несколько лет назад. На дороге появилась фура с новобрачными, а в ней ещё и целая компания музыкантов. Упряжь вся в зелени, в цветах, на лошадях венки. Музыканты пиликали на скрипочках и тянули однообразную заунывную мелодию. В крестьянской повозке девушки-польки, набившись тесно, как гуси, затянули песню, им хотелось показать себя парням:
Зевтл-агуна — покинутая жена, жила на холме, позади резницкой, среди воров. Некоторое время назад её муж, Лейбуш Леках, исчез из Яновской тюрьмы, и никто не знал, в каких он теперь краях. Кто говорил, удрал в Америку, другие — что он далеко, в русских лесах. Вот уже несколько месяцев о нём не было никаких вестей. Воровская шайка — а там были свои законы, были старшие — давала Зевтл по два злотых в неделю. Так делали, если человек попадал в тюрьму. Постепенно стало ясно, что Лейбуш пропал надолго, если не навсегда. Детей у них не было. Обычно жёны тех, кто попадал в тюрьму, вели себя скромно, блюли женскую честь. А про Зевтл разное говорили. Да и была она здесь чужая — не из Люблина, а с другой стороны Вислы. Наряжалась, надевала украшения даже в будни, ходила с непокрытой головой, готовила в субботу. В любой момент можно было ожидать, что ей перестанут выплачивать пенсион.
Про всё про это Яша знал и тем не менее путался с этой потаскухой. Шёл к ней задами, давал трояк, привозил нитку коралловых бус, купленную в Варшаве. Безумие всё это. У него есть жена, есть Магда. Страстно, без оглядки увлечён он Эмилией. Чего же он ищет здесь, в этой навозной куче? Сколько раз решал Яша всё порвать, но, когда бы ни пришёл в Пяск, опять к ней тащится, бежит с трепетом, с нетерпением школьника, который собирается лечь в постель с первой женщиной. Вот и теперь он подошёл к дому не с Люблинской, а задами, мимо синагоги.
Хотя уже прошли праздники швуэс, стояла слякотная холодная погода. А в доме у Зевтл была чистота: ослепительные занавески, лампа с вырезанным из бумаги абажуром, нарядные подушки, пол посыпан свежим песком — как в пятницу, пред тем, как произносят благословения и зажигают свечи. Зевтл стояла посреди комнаты — молодая женщина, с вьющимися волосами, очаровательной ямочкой на левой щеке, ниткой дешёвых стеклянных бус ка шее. Она чарующе улыбнулась, показав ослепительно белые зубы, и проговорила со своей, «с той стороны Вислы», интонацией:
— Думала уж, не придёшь больше…
— Если обещал, всегда прихожу, — сказал Яша сурово.
— Вот уж гость так гость, вот уж гость нежданный!
Всё тут его унижало и оскорбляло: и как она целовалась, как приняла подарок, как побежала, чтобы принести ему кофе с цикорием, — ну в точности, как воруют деньги, ему приходилось красть любовь. Зевтл заперла дверь на крюк, чтобы никто не помешал, напихала бумаги в замочную скважину, чтобы нельзя было подглядеть. Ей хотелось помедлить, посидеть просто так, а Яше приходилось спешить. Он со значением бросал взгляды на кровать, но Зевтл задёрнула ситцевую занавеску, показывая этим, что ещё не время.
— Что нового на белом свете?
— Да я и сам не знаю.
— Кто ж тогда знает, если не ты? Торчим здесь, сидим тут посиживаем, а ты носишься всюду, как вольная птица…
Она подсела к Яше, выставив круглые коленки. Юбка так задралась, что были видны чёрные чулки и красные подвязки.
— Так редко тебя вижу; — посетовала она, — что забываю от разу до разу.
— Про мужа твоего ничего не слыхать?
— Пропал. Как в воду канул.
И она улыбнулась — дерзко, нагло, как блудливая кошка, и покорно при этом. Приходилось ее слушать — ведь известно, что женщина, которая много болтает, оказывается потом пылкой и страстной в постели, Зевтл жаловалась Яше, но все равно слова вылетали из нее вкусные, крепкие, круглые, как горошины из стручка. Чего ждать ей тут, в Пяске? Лейбуш уже не вернется никогда. В Америке он может начать новую жизнь. По ту сторону океана — все равно что на том свете. Она уже все равно что вдова. Конечно, эти дают ей два злотых в неделю, но как долго это будет продолжаться? У них казна почти пуста. Половина шайки за решеткой. И что можно купить за эти гроши? Воду для каши. Она всем тут задолжала. Надеть нечего. Соседки ненавидят ее. Так много сплетничают, что все время уши горят. Летом еще можно это вынести, но как зарядят дожди, с ума спятишь. Зевтл все говорила и говорила, теребя и закручивая петелькой нитку бус на шее. Вдруг и на правой щеке появилась ямочка:
— Ой, Яшеле, возьми меня с собой!
— Знаешь ведь, не могу.
— А почему нет? У тебя же есть фургон и лошади.
Поделиться книгой: