Города вам на пользу. Гений мегаполиса

Тени и город: Манхэттен в 2012 году

Специалисты в области психологии среды посвятили немало времени исследованию влияния солнца и тени, убедительно доказав, что хорошая естественная освещенность влияет на самочувствие работников и их семей. В частности, ученые говорят о воздействии солнечного света на суточный ритм организма или его «биологические часы». Речь идет о естественном процессе, регулирующем повседневные биоритмы, где главную роль играет мелатонин, гормон, выделяемый железой, находящейся в центре головного мозга, и связанный с такими состояниями, как плохая сезонная адаптация. Гормон действует как сильный антиоксидант, защищающий ДНК, и, как показали многочисленные эксперименты, подкрепляет иммунную систему и даже влияет на красочность сновидений. На основании этих данных многие архитекторы переосмыслили значение солнечного света в своих проектах.

Связь между местом и поведением людей лежит в основе известной «теории разбитых окон», впервые сформулированной в статье Джеймса К. Уилсона и Джорджа Л. Келлинга в Atlantic Monthly. Авторы делали вывод о наличии связи между беспорядком в обществе и преступностью: в хаотичной среде вандализм — это проявление наплевательского отношения. Они высказали предположение, что лучше заменить разбитые стекла в запущенном доме, чем ждать, пока вандалы разорят его полностью: «Одно разбитое окно — это сигнал, что всем на все наплевать, поэтому за разбитые окна ничего не будет... безнаказанное поведение ведет также к слому механизмов контроля в сообществе»12.

Когда Келлинг начал работать в мэрии Нью-Йорка, эта концепция стала элементом общей стратегии «нетерпимости к правонарушениям» в полицейской практике. Шеф полиции Уильям Брэттон, взявший на вооружение идеи Келлинга, рассказывает: «С насильственными преступлениями сталкиваются 10% ньюйоркцев. Но с беспорядком в городе — „зайцами“ и пьяными в метро, агрессивными душевнобольными, проститутками, предлагающими свои услуги в открытую, — сталкивается каждый его житель. Длинные очереди, высокие налоги, плохо работающие службы. Разбитые кварталы, разбитые люди, разбитые окна».

Брэттон считал, что полиция слишком много внимания уделяет борьбе с преступностью, а не ее профилактике. Он начал не с разбитых окон, а с таких мелких правонарушений, как безбилетная езда на общественном транспорте. Было подсчитано, что от оплаты поездок в метро (стоимостью 1,15 доллара) уклоняются более 17 тысяч человек в день. Задействовав сотрудников в штатском и проверяя пассажиров по случайному принципу, полиция получила потрясающие результаты: «У „зайцев“, как правило, есть и другие недостатки. Каждый седьмой разыскивается или нарушает режим условно-досрочного освобождения. Каждый 21-й незаконно носит оружие. в этих случаях речь шла уже об арестах. И когда с „зайцами“ было покончено, снизилась преступность в целом, а вместе с ней ушло и ощущение беспорядка. После этого число людей, оплачивающих поездки, вернулось на прежний уровень. Разобравшись с малым, вы предотвращаете серьезные нарушения»13. Вид процессии нарушителей, следующих через станцию метро, послужил мощным сдерживающим фактором и позволил городу вернуть около 70 миллионов долларов доходов в год.

Некоторые критики считают, что «вставка стекол» просто совпала с естественным падением уровня преступности в Нью-Йорке и эффект от этих незначительных мер был усилен общими социальными изменениями. Другие полагали, что Брэттон действовал слишком жестко. Тем не менее преступность в 1990 году снизилась на 0,3%, в 1991-м — на 4,4%, а в 1992-м — на 7,8%. К 1996 году количество серьезных преступлений сократилось на 32%, число убийств — на 47%, а угонов автомобилей — на 40%14. Это наглядный пример того, как изменение среды способно повлиять на поведение, и распространяется это не только на разбитые окна. Эксперименты в Голландии, связанные с граффити, показывают: если не закрасить один рисунок на стене, это зачастую приводит к тому, что со временем «наскальная живопись» покроет ее целиком. Команда голландских исследователей выяснила: в некоторых случаях беспорядок в среде обитания увеличивает вероятность криминального поведения почти на 50%15.

Управление людьми с помощью планирования вызывает также и вопросы. В одном городе планирование помогает усовершенствовать общество, но в других те же научные принципы можно использовать для усиления политического контроля. Кроме того, любой проект, где планирование используется в качестве «сильнодействующего лекарства», без консультаций с людьми, чью жизнь оно затронет, скорее всего столкнется с непредвиденными последствиями.

Проектировщики, застройщики, архитекторы, политики и городские блогеры предлагают море решений, но что, если общество хочет «перезагрузиться» самостоятельно, не желая, чтобы преобразования навязывались ему сверху, пусть и с наилучшими намерениями? В классическом труде Роберта Патнэма «Боулинг в одиночку» рисуется довольно пессимистическая картина современного общества. На основе множества наблюдений и статистических данных он делает вывод: наше ощущение общности и участие в коллективных действиях сошли на нет. С помощью образа игрока в боулинг, в одиночку катающего шар в кегельбане, куда когда-то люди приходили играть командами, вместе с друзьями, Патнэм показывает: мы стали считать себя слишком разобщенными, а наше место в мире — опасно маленьким. По его расчетам, сегодня боулингом увлекаются больше американцев, чем когда-либо, но они намного реже, чем раньше, объединяются в команды. Это, впрочем, лишь символ общего недуга: «Мы меньше разговариваем за едой, реже ходим друг к другу в гости и участвуем в коллективных развлечениях, способствующих непринужденному общению, мы больше наблюдаем, чем делаем. Мы хуже знаем наших соседей и реже видимся с друзьями»16.

Патнэм демонстрирует, как уменьшение общественной активности оборачивается неожиданными последствиями в других аспектах жизни города, влияя на уровень честности и взаимного доверия, на отношения между членами одной социальной группы, установление слабых связей, придающих городу сложность и креативность, а потенциально — и на сами основы демократии. Он привлекает внимание к этой угрозе, чтобы ее можно было предотвратить, предупреждает о негативной тенденции и показывает, что ее нельзя считать неизбежным явлением. В частности, Патнэм придает большое значение «социальному капиталу» — преимуществам, которые дает связь с членами группы и принадлежность к ней, а также идее о том, что «социальные сети играют важную роль», принося благо и индивиду и обществу. Он утверждает: добрососедство делает нас лучше, а благожелательность — это «товар, подлежащий обмену», преобразующий нашу среду обитания17.

Но в лихорадке современной жизни достичь этого зачастую бывает очень трудно. Мы привыкли к одиночеству: поездки на машинах отсекают нас от других людей, а ждать автобуса или стоять в полном вагоне метро нам неприятно. Работа настолько поглощает нас, что остается мало времени даже на семью, и, конечно, мы не успеваем ходить в театр и на концерты и тем более помогать соседям. Многие сегодня живут в пригородах, где дома окружены просторными участками и заборами, а людей меньше, чем в городе. Мы даже в церковь ходим не так, как раньше, вместе со всеми. Спорт нас все еще интересует, но в основном как зрителей, а не участников. Куда проще позаниматься на тренажере, если выдастся свободная минутка, чем специально выкраивать время для еженедельных коллективных игр, которые нельзя пропустить, чтобы не подвести других. Количество членов политических партий резко сократилось, явка на выборах тоже снизилась. По расчетам Патнэма, только из-за телевидения объем социального взаимодействия сократился на 25%. Похоже, сама современная жизнь разобщает нас.

Поэтому не стоит удивляться, что, хотя город — это общее пространство, мы все больше озабочены уединением. После тяжелого рабочего дня приятно побыть дома, оставив город снаружи. Хотя мы постоянно пользуемся городом в повседневной жизни, мы с недоверием относимся к общественным пространствам: площадь часто пересекаем чуть ли не бегом, опустив голову, а не воспринимаем ее как место, где можно сидеть и тем более целоваться. Часто мы не понимаем, кому принадлежат эти места и для чего они предназначены.

Именно отсутствием ощущения, что это место принадлежит нам, объясняется неуверенность, которую мы испытываем на таких открытых пространствах. Одни мои знакомые запрещали своему ребенку ходить на детские площадки, потому что там опасно. Часто видишь, как зеленые зоны не украшают квартал, а превращаются в свалки мусора, где никто не хочет задерживаться. Многие комплексы социального жилья проектируются вместе с общественными пространствами, но там часто встречаешь таблички, запрещающие выгул животных или игру в мяч, или существуют правила, требующие, чтобы в одном месте не собиралось больше троих молодых людей. Неудивительно, что подобные места превращаются в территории конфликта, оспариваемые разными бандами или молодежью и властями. Именно в таких зонах вакуума, призванных улучшить среду обитания, но на деле отпугивающих людей, которые не могут их совместно использовать, чаще всего случаются грабежи и поножовщина. В официальных отчетах о лондонских беспорядках 2011 года много внимания уделялось тому, что бесчинствующая молодежь не считает город своим.

Кроме того, ряд мест в городе приватизируют без нашего ведома. В январе 2011 года Лондонская городская корпорация добилась судебного решения о ликвидации палаточного городка протестующих из движения Occupy London, разбитого у северного фасада собора Святого Павла. Судебному разбирательству предшествовали активные споры о том, кому, собственно, принадлежит эта земля. Поначалу многим казалось очевидным, что ее владелец — кафедральный капитул и потому подавать иск о ликвидации — дело настоятеля собора. Сначала священник — преподобный Джайлс Фрейзер — попросил полицию покинуть церковную землю, поскольку он не возражал, чтобы протестующие боролись за свои законные права. Но затем капитул решил, что протестующих нужно изгнать, Фрейзер подал в отставку, а позднее его примеру последовал и настоятель — преподобный Грэм Ноулз. При этом в действительности с правами на землю в городе все намного сложнее.

Когда в ноябре 2011 года я впервые побывал в этом палаточном городке, меня поразила его пестрота и живая, творческая атмосфера. В свое время я написал книгу о соборе Святого Павла и неоднократно бывал в его дворе; сейчас, бродя по лагерю, я заряжался энергией. Меня удивила организованность этого сообщества, царивший в городке порядок: у них была еда и баки для разных видов мусора, рядом музыканты выбивали ритм на бонго и выдували рычащие звуки из длинной трубы диджериду. Возле статуи королевы Анны проповедник-евангелист пророчил грядущий конец света, а поодаль беседовали студенты в масках Гая Фокса. Я видел плакаты с требованием освободить курдского лидера Абдуллу Оджалана, а к колоннам были прикреплены объявления о киносеансах и дискуссиях, агитки, написанные от руки изложения безумных конспирологических теорий. Многие надписи были весьма остроумными — в одной из них двор собора сравнивался с площадью Тахрир.

В палаточном городке движения Occupy London во дворе собора Святого Павла, 2011 год

Был там и так называемый палаточный университет, где с докладами выступали ученые, активисты и другие известные сторонники движения — например, модельер Вивьен Вествуд. Когда я попал в городок впервые, я заглянул в этот университет и послушал доклад на тему «как использовать социальные медиа для создания протестных организаций».

Но когда я решил побродить по окрестностям, зайти на близлежащую площадь Патерностер-сквер, где я бывал множество раз, меня остановили охранники и велели повернуть назад. На этой площади, реконструированной в рамках проекта благоустройства района в 2003 году, расположились офисы крупных фирм, в том числе транснациональных банков Merrill Lynch и Goldman Sachs, а также Лондонская биржа, к которой были обращены протесты. Но я до сих пор не понимаю, почему меня остановили. Поначалу я разозлился — как это меня не пускают на площадь в моем собственном городе, где я имею право ходить куда хочу? Оказалось, что это не так, что площадь — не общественное пространство, а собственность фирмы Mitsubishi Estate Co. Выяснилось, что она не общедоступна и компания может без объяснения причин разрешить мне пройти на площадь или запретить — как ей заблагорассудится.

Приватизация общественных пространств — явление более распространенное, чем я мог себе представить. Речь идет не только об обширных участках городской земли, проданных корпорациями застройщикам, но и об охраняемых поселках, жители которых предпочитают вариться в собственном соку за изгородями под напряжением. Как объясняет архитектор и общественный деятель Анна Минтон,

вопрос о том, кто контролирует дороги и улицы, крайне важен для функционирования города — и это понимали протестующие в Викторианскую эпоху. Сейчас публичных дебатов о продаже улиц не происходит вообще. Вместо этого, по мере того как собственность на британские города переходит обратно в руки частных землевладельцев, это нарушение права общественности на свободный доступ затушевывается запутанными формулировками и техническими деталями самых малопонятных разделов закона о планировании... в дорожном праве существует изречение: «Там, где есть дорога, она всегда должна оставаться». Во многих крупных и малых британских городах этот принцип обычного права втихую подрывается18.

Если публичных пространств становится все меньше, возродить сообщество непросто. Где нам встречаться, если на каждом шагу натыкаешься на камеры наблюдения и охранников в ярких жилетах с рациями? Недавно выступая в лондонском Саутбэнк-центре, специалист по городской социологии Ричард Сеннет, с самого начала поддержавший движение Occupy London, сказал, что угроза общественным пространствам — это одно из самых опасных покушений на наши гражданские права и ему надо сопротивляться всеми средствами. Аудитория аплодировала его призыву «занимать все больше пространств» и «идти туда, где считается, что вам там не место». Лишь утратив общественные пространства, мы осознали их значимость.

Мы стали бояться общих пространств и склонны игнорировать их значение, поэтому они исчезают без единого слова протеста. Мы об этом пожалеем, но будет слишком поздно. Для перезагрузки общества нам нужно определить те публичные пространства, что у нас еще остались, и превратить их в места, которыми захочется пользоваться совместно.

В ходе опроса, проведенного в 2011 году организацией Cooperatives UK, выяснилось: хотя 80% респондентов заявили, что с удовольствием готовы делиться всем, «кроме зубной щетки», степень этой готовности у нынешнего поколения уменьшилась19. Желание делать что-то вместе с другими сохраняется: треть опрошенных заявили, что готовы предоставить свой сад для выращивания овощей, 60% при возможности охотно предоставляли бы места в своем автомобиле (какая была бы экономия ресурсов — сегодня количество пустующих пассажирских мест в автомобилях составляет 38 миллионов в год), а 75% согласны с тем, что такое совместное пользование способствует сохранению окружающей среды. Но это подводит к неизбежному выводу о крайнем несоответствии между желаниями и практикой20. Что же нас останавливает?

В 2009 году Элинор Остром стала первой женщиной, получившей Нобелевскую премию по экономике — вместе с Оливером Э. Уильямсоном. Остром изучала, как швейцарские фермеры совместно пользуются горными пастбищами, а филиппинские крестьяне — создают общие ирригационные системы: ее научная специализация — «ресурсы общего пользования», и на основе своих исследований она выявила наиболее эффективные способы организации местного сообщества вокруг использования ресурсов. Экономисты редко наблюдают непосредственно за поведением людей, и поэтому полученные Остром результаты стали буквально «потрясением основ».

Ранее считалось: к своей собственности люди относятся бережливо, но общие ресурсы часто разбазаривают, полагая: если я не возьму по максимуму, это сделают другие. Остром увидела нечто прямо противоположное: во всех исследованных ею группах об общих ресурсах заботились не меньше, а то и больше, чем о частной собственности. Ее данные показывают: каждое сообщество вырабатывает долгосрочную стратегию и нормы поведения, препятствующие истощению ресурсов эффективнее, чем любые меры, навязываемые сверху. Подлинно хозяйское отношение не обязательно должно распространяться только на личное имущество: во многих случаях оптимальный путь — это коллективное или кооперативное пользование общественной собственностью.

Критики могут заявить: допустим, это работает в деревне, где всем известно, чем каждый занимается, но сработает ли в большом городе? В 2011 году сайт Shareable.net, посвященный совместному использованию ресурсов, опубликовал список из 20 мер, позволяющих создать «город, которым можно делиться» — список мест и видов деятельности, способных вдохновить людей21. Авторы проекта, который осуществлялся во взаимодействии с Правовым центром устойчивой экономики, пытались найти юридическую основу для этой затеи. К примеру, для поощрения «сельского хозяйства в городе» было предложено, чтобы государство создало в законодательстве о налогообложении недвижимости стимулы для превращения пустующих участков в возделываемые земли. Предлагалось также включить «совместное садоводство» и «личное садоводство» в кодекс стандартов зонирования, чтобы во всех зонах города можно было выращивать сельскохозяйственные культуры на коммерческой основе; субсидировать расходы на воду и, наконец, «убрать асфальт, где это возможно, и обложить налогом парковки»22. Начать осуществление всех этих инициатив можно снизу, за счет объединения групп и проведения целевых общественных кампаний на местах. Требуется только воля, время и место, где можно все это спланировать и запустить.

Помимо пространств общего пользования, нам нужно где-то встречаться, обмениваться мнениями и придумывать блестящие решения, позволяющие еще больше наслаждаться совместной жизнью в мегаполисе. Город полон такими «третьими местами», словно созданными для обновления общества, — надо лишь приглядеться повнимательнее. Социолог Рэй Олденбург объясняет: столик парижского уличного кафе, английский паб, кофейня в Бруклине, где можно хоть целый день просидеть у окна, букинистический магазин, где неожиданно наталкиваешься не только на редкую книгу, но и на интересного собеседника, парикмахерская, где клиенты и мастера ведут шутливые беседы, кондитерская лавка на углу Гудзон-стрит, кофейни Амстердама в XVII веке, где рождались все новые идеи: все эти неформальные пространства являются ядром общежития, служат инкубаторами и движущей силой общества.

Приехав в Париж, чтобы посетить салон Джима Хейнса, я, воспользовавшись случаем, зашел в один из моих любимых книжных магазинов — Shakespeare and Co., расположенный на левом берегу Сены напротив Нотр-Дама. Этот магазин открыл Джордж Уитмен: впервые он приехал в Париж в 1948 году и вскоре, воспользовавшись выплатами по программе льгот для ветеранов войны, решил заняться книготорговлей. В молодости он путешествовал по Латинской Америке и как-то раз серьезно заболел. Его выходили местные жители, и Джордж навсегда запомнил их доброту.

В результате Уитмен, помня поговорку «Не будь негостеприимен с незнакомцами, ведь это могут оказаться ангелы в человеческом обличье», решил превратить свой магазин в нечто особенное. И когда вы бродите среди полок, заставленных книгами на разных языках — подержанными, антикварными и только что вышедшими из типографии, — вы видите небольшие кушетки, на которых могут вздремнуть сотрудники магазина: многие из них приехали в Париж, чтобы осуществить мечту о богемной жизни, и рады немного отдохнуть днем. Это больше, чем магазин, — это идея, культура, пример того, каким может или должен быть наш мир.

Разглядывая книги почти наугад, я слышал обрывки разговоров: флиртующую парочку в отделе фотоальбомов, одного продавца, жалующегося на коллегу за то, что тот слишком много времени тратит на свои стихи. У входа собралась небольшая толпа: человек, чье лицо казалось смутно знакомым, играл на гитаре вместе с двумя молодыми хипповатыми туристами. Лишь позднее я вспомнил его: это был Лени Кей — гитарист Патти Смит и автор книги о шансонье. У магазина было его импровизированное выступление — чтение отрывков книги и концерт.

Места вроде Shakespeare and Co. — это пространства, мощно притягивающие людей и превращающие индивидов в группу. Сочетание совместного пользования и «третьего места» особенно уместно смотрится в интернете — эта технология позволяет объединять в группы большее число людей, чем когда-либо раньше. Конечно, если вы проводите все свое время в фейсбуке или играете в Second Life, это вредно, но с помощью этой же технологии можно превращать пассивных наблюдателей в активных участников, объединять их по интересам, формировать группы и координировать деятельность сообщества.

Подобное смешение социальных сетей на грани реального и цифрового миров особенно подходит для гигантских городов, которые в текущем столетии будут продолжать расти. Эта взаимосвязь не означает, что электронное сообщество заменит живые контакты между людьми: как раз наоборот — сетевые технологии способны воспитать в людях чувство гражданственности, стимулировать обмен информацией и знаниями, и результаты будут перенесены на улицу. Разрыв между «цифровым протестом» и реальными действиями преодолеть особенно трудно. В революциях «арабской весны» победа была достигнута не благодаря тем, кто писал в твиттере, не выходя из своей каирской квартиры, а благодаря тому, что сетевые технологии помогли вывести людей на площадь Тахрир. Эта связь между медиа и стимулами к действию является предметом ожесточенных споров. По мнению некоторых специалистов, например экономиста Пола Мейсона, автора книги «Почему это получается везде», социальные сети способны стать одним из главных инструментов революции. В то же время другие авторы, в частности Малкольм Гладуэлл, считают подобные надежды неоправданными: по их мнению, слабые связи недостаточно действенны, чтобы стать основой протестных акций.

Эффективность самоорганизации онлайн доказала себя в других сферах; к такому выводу я пришел, побывав в Бангалоре.

Ощущение было такое, будто я на секретном задании. Перед поездкой в Бангалор я трижды пытался связаться с группой Ugly Indian («Ужасный индус»)23, но они ответили мне лишь после того, как я приехал в Индию. В отеле я обнаружил, что меня ждет электронное сообщение с номером телефона, но на мой звонок никто не ответил. Вместо этого я получил СМС, в котором меня просили отправить им сообщение. Наконец организация выслала мне адрес очередной акции, которая должна была состояться следующим утром, с объяснениями, как туда добраться. В результате на следующий день в восемь утра я уже сидел на заднем сиденье авторикши, направляясь на весьма необычное мероприятие.

Ugly Indian — это анонимная группа успешных бангалорских предпринимателей, занимающихся информационными технологиями и финансовыми услугами, которым надоело ждать, пока местные власти наведут в их городе чистоту и сделают его приятным для жизни. Когда я добрался до места — тихой улицы в одном из аристократических жилых районов города, — первое, о чем они меня попросили, — не называть в книге никаких имен.

Я увидел группу волонтеров — работников из офисного здания на другой стороне улицы: они надели перчатки, вооружились кирками и лопатами и принялись разгребать кучу щебня и мусора, загромоздившую весь тротуар и даже проезжую часть. По словам одного из менеджеров, устроившего себе перекур, многие из этих образованных кабинетных работников сегодня впервые занимались ручным трудом. Разгребая мусор в выходной одежде и офисной обуви, с медицинскими масками на лицах, чтобы уберечься от пыли, они уже начали менять обстановку вокруг себя. Они расчистили и выровняли тротуар, соорудили аккуратный бордюр и теперь говорили о том, что надо бы посадить здесь кусты, а может, и сделать цветочную клумбу.

Волонтеры «Ужасного индуса» в Бангалоре

Ugly Indian возник от отчаяния. Наблюдая за акцией, я разговорился с пожилым господином в тенниске и широких штанах — доктором С. Джанардхамом. Сейчас Джанардхам на пенсии, но раньше он был одним из ведущих первопроходцев индустрии информационных технологий в городе и секретарем местной Ассоциации по развитию культурно-бытовых объектов.

Он рассказал об этом квартале — одном из первых строительных проектов в период бурного роста города в 1970-х годах. Дома и улицы содержатся в отличном состоянии, но всегда возникают проблемы — вроде этой стихийной свалки, куда выбрасывают гниющий мусор. С. Джанардхам стал главой объединения местных жителей и начал составлять списки подобных проблем и требовать от властей их устранить. Когда я спросил, как чиновники реагировали на эти списки, он поднял глаза к небу и улыбкой дал понять, что своим вопросом я сыплю соль на раны. «И что нам оставалось делать?» — риторически осведомился он.

По мнению членов «Ужасного индуса», решение проблемы «начинается с 15 метров улицы перед вашим домом или офисом». Местные власти уж точно не изменятся, но это не оправдывает бездействия простых горожан — им следует самим заботиться о городе, только «без нотаций, морализаторства, политиканства, лицемерного возмущения. Никакой конфронтации, никаких споров, дебатов, памфлетов, пропагандистских кампаний». Проект носит чисто добровольный характер и обещает участникам лишь несколько часов тяжелого труда. Но, как сказал мне в то утро один из членов группы, когда мы сделали паузу, чтобы выпить чаю, — уличный торговец разливал его из термоса, прикрепленного к багажнику мотоцикла, — ее деятельность показывает, что простой горожанин может добиваться перемен и брать под контроль собственную среду обитания. Когда начинаешь что-то делать, абстрактная проблема превращается в «нашу проблему», а затем и весь район становится «нашим».

Под конец, когда я спросил, как можно расширить проект Ugly Indian и распространить его на другие города, организатор пожал плечами: «Многие интересуются, как им создать собственную группу Ugly Indian. Я отвечаю, что ничего не нужно — надо просто начать действовать». Похоже, обновление общества может начинаться с малого, а «инструменты» возрождения собственного района находятся прямо вокруг нас.

Глава 6. ДОВЕРИЕ К ГОРОДУ

Ранним вечером 26 февраля 2012 года 17-летний Трейвон Мартин возвращался из магазина — он купил пакетик «Скиттлс» и банку холодного чая «Аризона» в дом невесты своего отца. Юноша — здоровый парень под два метра — шел через Приют, закрытый коттеджный поселок в Твин-Лейксе (штат Флорида). Поселок состоит из 263 элегантных домов и очень удобно расположен — в десяти минутах езды от центра Сэнфорда, торгового комплекса и хороших школ. Это поселение можно назвать символом роскошной застройки времен бума на рынке недвижимости нулевых.

Ворота поселка Приют в Твин-Лейксе

Каждый дом — они все совершенно одинаковы — должен воплощать собой семейный рай: там есть и веранда, и гараж на один автомобиль. Будущим владельцам обещали внутреннюю отделку из лучших материалов и отличный набор бытовых аксессуаров, который подобает иметь трудолюбивой семье среднего класса. Первоначальная цена дома со свободной планировкой в 2004 году составляла 250 тысяч долларов. Но к февралю 2012 года 50 с лишним домов стояли пустыми, а больше половины сдавались в аренду и продавались на сайтах риелторских агентств по 119 тысяч долларов.

Огороженные поселки строят, чтобы обеспечить их обитателей дополнительной безопасностью и ощущением «особости». Из-за последствий рецессии — выселений и сдачи жилья в аренду — понять, кто живет в Приюте, а кто здесь посторонний, стало труднее. Совершенно невозможно было выяснить, кому давали код для автоматического замка ворот и не получил ли его какой-нибудь «нежелательный визитер». Тревога жителей росла вместе с количеством преступлений: за 2009-2010 годы в поселке произошло восемь краж со взломом, два похищения велосипедов и три хулиганских нападения. В результате в сентябре 2011 года местная полиция официально разрешила создать в поселке добровольческую дружину жильцов.

В 19:11 командир дружины Джордж Циммерман позвонил по номеру 911 и сообщил о подозрительном человеке: «Черный подросток мужского пола в темно-серой куртке с капюшоном, джинсах или спортивных штанах идет по поселку»1. Одну руку подозрительный прохожий держал в кармане куртки. Циммерман был хорошо известен полиции. В 2009 году он переехал в поселок вместе с женой и с момента создания дружины был одним из самых активных ее членов. Список его звонков на 911 занимал двадцать две страницы и включал самые разнообразные сообщения — от «водитель не включил фары» до «у соседа открыта дверь гаража»2.

В 19:13, через две минуты после первого звонка, Циммерман вновь набрал 911 и заявил, что молодой человек «бежит к задним воротам комплекса» и вид у него подозрительный. Дежурный велел Циммерману оставаться на месте и ни в коем случае не преследовать подозреваемого. Тот возмутился: «Эти ублюдки вечно выходят сухими из воды». По одной из версий, бросаясь в погоню за молодым человеком, он еще выругался: «Гребаные черномазые!»3

За минуту до этого, в 19:12, молодому подозреваемому — а это был Мартин — позвонила его подружка. Позднее в интервью она утверждала: юноша сказал, что за ним кто-то идет и ему страшно. Он перешел на бег — именно об этом Циммерман сообщил полиции. По телефону девушка услышала, как Трейвон кричит кому-то: «Что вам нужно?» Затем она услышала шум борьбы и телефон отключился.

Насчет того, что произошло дальше, существуют разные версии. Один свидетель — в деле он проходит под именем Джон — видел, как молодой чернокожий ударил мужчину в красном свитере, и слышал, что тот зовет на помощь. Циммерман позднее заявил, что жертвой нападения был именно он. Мать Трейвона, прослушав звонки на 911 в момент происшествия, утверждала: судя по ним, именно ее сыну грозила опасность. Один мальчик тоже видел мужчину в красном свитере, лежащего на земле, но мать Трейвона считает, что полицейские заставили его дать такие показания. Последовала драка, затем раздался выстрел — Трейвон остался лежать мертвым на траве, а Циммерман, у которого, по некоторым утверждениям, на затылке были порезы, стоял над телом. Телесные повреждения — важный момент: Циммерман позднее заявил полиции, что, в упор выстрелив из пистолета невооруженному юноше в грудь, он оборонялся.

После предварительного расследования полиция отпустила Циммермана. Суд над ним и спровоцированная дискуссия о действиях полиции, расовом факторе, преступлениях с использованием огнестрельного оружия и законах о самообороне широко освещались телевидением, радио и мировыми информационными агентствами. Не обошлось и без участия самого президента Обамы — он заявил: «Если бы у меня был сын, он был бы похож на Трейвона»4. В ходе судебного процесса Циммерман не признал себя виновным в убийстве при смягчающих обстоятельствах, продолжая настаивать, что он действовал в рамках самообороны. Впрочем, эта история касается не только законов об оружии, расовых проблем и полицейских процедур, но также вопроса о городе и доверии.

События, случившиеся в тот день, нельзя отделить от места, где они произошли. Дело вот в чем: не все места одинаковы и это сильно влияет на наше поведение, маршруты передвижения и ощущение города. В 1973 году американский архитектор и градостроитель Оскар Ньюмен в книге «Защищенные пространства: люди и дизайн в опасном городе» изложил концепцию закрытого поселка. По его мнению, когда ваше поселение охраняется, у жителей усиливается чувство собственности или «территориальности». Теория разбитых окон предлагала избавлять город от насилия через действие, Ньюмен же утверждал: людям нужно защищенное пространство, в котором можно укрыться. Эта идея приобрела огромную популярность по всему миру, ведь она сулила безопасность, общность и избранность одновременно. Во многих самых опасных городах с высоким уровнем преступности возникли «крепости», где за каждым входящим и выходящим велось наблюдение. «Безопасность с помощью планировки» стала основой целой индустрии, защищающей наши дома с помощью вооруженных частных охранников и последних достижений в области видеонаблюдения и пропускного контроля. Одним из коммерческих преимуществ закрытых поселков, подобных Приюту в Твин-Лейксе, становится высокотехнологичное оборудование и ощущение безопасности, которое обещают эти современные «анклавы».

Закрытый поселок — прямая противоположность Гудзон-стрит, где жизнь бьет ключом. Самоорганизующаяся сложность упорядочивается, «глаза улицы» следят за возможными непрошеными гостями. В США количество таких поселков с 2001 по 2009 год увеличилось на 53% и сейчас в них живут почти 10 миллионов человек. Зачастую заборы строятся в ответ на рост преступности или из желания его предотвратить. И хоть они дают ощущение защищенности жителям, но в целом делают город более опасным и менее демократичным. Они создают психологические пространства, вызывающие тревогу у Джорджа Циммермана, который кроется в каждом из нас, а также отсекают поселок с его частными охранниками и частным управлением, от города.

Если бы Трейвон Мартин шел по обычной улице, а не по закрытому поселку, где его воспринимали как «чужака в куртке с капюшоном», вопрос о незаконном вторжении и нарушении права собственности просто бы не возник. Законы о ношении оружия и праве на самооборону толковались бы по-другому. Юноша остался бы жив.

В городе перекраивается граница между «мы» и «они». Хотя наше общество должно бы строиться на прочном фундаменте взаимного доверия, мы, судя по всему, живем в эпоху роста подозрительности, недоверия и страха. Джон Локк говорил: доверие — ядро любого общества, но мы, обсуждая, как создать счастливый город, слишком часто об этом забываем. По мнению Джейн Джекобс, доверие возникает из малых контактов в рамках «уличного балета»: «Его источник — то, что люди заглядывают в бар выпить пива, получают добрый совет от бакалейщика и дают добрый совет продавцу газет, обмениваются мнениями с другими покупателями в булочной, кивают двум знакомым мальчикам, пьющим газировку на крыльце»5. Но по мере разрастания города эти контакты неизбежно становятся более безличными и мимолетными. Чем больше наши города, тем острее встает вопрос взаимного доверия. Необходимо переосмыслить само понятие доверия и его роль в современном мегаполисе.

Довольно легко понять, есть в обществе доверие или нет, — его плоды или результаты его отсутствия видны всегда. Вера и доверие незримы, но о них везде говорят: в религии («верь в Господа») или в научной лаборатории («верь своим глазам»), его надеются заслужить политики в ходе агитационных кампаний («верьте мне»), его скрепляют рукопожатием при коммерческих сделках («мое слово нерушимо»). Они ощущаются и в городе, проявляясь в повседневной жизни: во взаимодействии между людьми, группами и институтами, в отношениях между городом и горожанином. Доверие может влечь за собой различные обязательства и ограничения во времени и поведении, может не быть взаимным и даже сопровождаться угрозами. Доверие предполагает наличие порядка и общепринятых норм поведения. Но как оно работает?

По мнению политолога Фрэнсиса Фукуямы, доверие составляет основу рыночной экономики: «Одним из главных уроков изучения экономической жизни является то, что благополучие страны, а также ее конкурентоспособность определяются одной универсальной культурной характеристикой — присущим ее обществу уровнем доверия»6. Это можно проиллюстрировать таким примером: покупатель и продавец решают заключить сделку, но договариваются, что принесут на встречу закрытые сумки и обменяются ими не открывая. Какие социальные императивы побудят покупателя положить в свою сумку всю оговоренную сумму денег и рискнет ли продавец своей репутацией, обманув покупателя? Фукуяма считает, что рынок без достаточного уровня доверия подрывает собственную репутацию. Со временем коммерческая структура, неспособная регулировать себя и выполнять условия сделок, потеряет клиентов или будет вынуждена платить высокую цену за их лояльность. В конечном итоге отсутствие доверия дорого обойдется городу.

В городе Фукуямы все сводится к рыночным отношениям, все имеет цену и подлежит обмену. Ты вкладываешь деньги, чтобы что-то получить: А доверяет B, чтобы произошло X. Именно доверие, утверждает Фукуяма, способствовало возвышению Запада — оно выразилось в верховенстве закона в противовес абсолютизму, в веротерпимости, обеспечивавшей равенство всех купцов на торговой площадке, и возникновении урбанизма, освобождавшего людей от старорежимных обязательств. Именно доверие создало Амстердам XVII столетия.

Роберт Патнэм, автор «Боулинга в одиночку», предлагает альтернативное определение доверия. Он говорит о связи между доверием и общением; доверие появляется, когда мы находимся вместе: в объединениях соседей и профессиональных ассоциациях, командах игроков в боулинг и церковных приходских общинах. Доверие исчезает, когда мы меньше времени проводим друг с другом: «Люди, доверяющие друг другу, вообще являются хорошими гражданами, и те, кто больше участвует в жизни сообщества, сами больше доверяют другим и больше заслуживают доверия»7. Таким образом, доверие приумножает социальный капитал — «валюту», которую можно «прибыльно обменивать» целым рядом способов. Согласно этой точке зрения, ты доверяешь людям не только потому, что это дает мгновенную выгоду, но и потому, что доверие приносит пользу в долгосрочной перспективе.

А вот еще одна точка зрения: немецкий социолог Никлас Луман считает доверие средством контроля над будущим — сложным символическим способом снижать риски. Другие утверждают, что доверие может существовать только там, где соблюдаются права личности. В тоталитарных государствах и при диктаторских режимах доверие становится синонимом неповиновения — а то и революционным актом. В условиях репрессий в Чехословакии Вацлав Гавел расценивал доверие как одну из стрел в колчане «силы бессильных».

По мнению Эрика Усланера, профессора политологии из Мэрилендского университета, доверие — не результат коммерческих сделок или социального взаимодействия: оно встроено в наше общественное «я» и основывается на простой вере в добрую волю других людей. Доверие появилось первым. Его источник — не те или иные взаимоотношения в определенный момент, то есть расчет на выгоду, а общая вера: не «А верит, что B сделает X», а просто «А верит». Таким образом, доверие связано с оптимизмом, уверенностью, терпимостью и благополучием, а не только со стратегическими выкладками.

Этот тип доверия, утверждает Усланер, ведет к социальным обязательствам, а не совместным действиям как результату переговоров. Укрепление сотрудничества, в свою очередь, способствует равенству, демократизации и вере в права человека. Доверчивые люди «счастливее в личной жизни и становятся хозяевами собственной судьбы. Они терпимы к людям, отличающимся от них самих, и считают, что контакты с незнакомцами несут в себе больше благоприятных возможностей, чем рисков»8.

Но встретить проявление доверия в нашей повседневной жизни, похоже, становится все труднее: по какой-то причине эта общая вера в людей за последние десятилетия резко ослабла. Чаще всего последствия этого не столь тяжки, как в случае с гибелью Трейвона Мартина, но они все равно негативны. Мы привыкли ожидать от людей эгоизма и потому сами ведем себя эгоистично. Результаты утраты доверия видны повсюду.

В 2011 году после массового банкротства банков из-за кредитного кризиса, разоблачений относительно расходов британских парламентариев, а также «телефонного скандала», когда News International пришлось признаться в незаконном прослушивании тысяч частных разговоров, социологическая служба Ipsos Mori по заданию Национального статистического управления провела социологический опрос, чтобы определить уровень доверия к представителям различных профессий. Как и ожидалось, результаты не внушали оптимизма. Вот как респонденты доверяют каждой категории, отвечая на вопрос: «Верите ли вы, что они в целом говорят правду?»:

Врачи — 88%

Учителя — 81%

Преподаватели вузов — 74%

Судьи — 72%

Ученые — 71%

Духовенство — 68%

Полиция — 63%

Теленовости — 62%

Обычные люди на улице — 55%

Государственные служащие — 47%

Социологи — 39%

Профсоюзные чиновники — 34%

Крупные бизнесмены — 29%

Журналисты — 19%

Министры — 17%

Политики — 14%9

В ходе аналогичного опроса, проведенного службой Gallup в США в 2009 году, выяснилось, что уровень доверия к политикам регионального масштаба снизился с 67 до 51%10. В 2011 году показатель доверия к Верховному суду снизился до 46%и, к исполнительной власти — колебался около 61%, к законодательной — на уровне 45%, а политикам в целом выразили доверие всего 47% опрошенных. В то же время примерно 73% американцев доверяют собственной способности все сделать как надо12. Эта поистине отрезвляющая статистика говорит о том, что отношения между улицей и мэрией и даже еще более далеким парламентом полностью подорваны и случилось это отнюдь не вчера.

Еще одно проявление краха доверия в наших городах можно увидеть на многих углах — над шумом и суетой повседневной жизни. Мы больше не доверяем властям, а они больше не доверяют нам. Использование государством технологий для наблюдения, слежения и фиксации каждого нашего шага вызывает озабоченность у многих людей, считающих, что наши гражданские свободы оказались под угрозой. Самый наглядный пример этого — вездесущие камеры видеонаблюдения. Сколько таких приборов установлено в Британии, неизвестно, но, по некоторым оценкам, только в Лондоне их около 500 тысяч — в среднем 68,7 штуки на тысячу жителей столицы. В результате человек, занимающийся своими делами в городе, попадает в их объективы как минимум «300 раз в день». И такое происходит не только в Лондоне: подсчитано, что на далеких Шетландских островах у северного побережья Шотландии камер наблюдения больше, чем установил во всем Сан-Франциско городской Департамент полиции13.

Композиция уличного художника Бэнкси «Единая страна — под наблюдением камер»

В континентальной Европе камеры наблюдения пользуются меньшей популярностью — возможно, из-за воспоминаний о фашизме и более жестких законов о неприкосновенности частной жизни. По некоторым оценкам, в отличие от Лондона, в 2004 году во всей Германии насчитывалось 15 уличных систем наблюдения, в Будапеште — 14, в Норвегии — одна, а в Вене и Копенгагене их вообще не было14.

В США ситуация несколько изменилась после терактов 11 сентября, когда спрос на системы слежения резко возрос, особенно в Нью-Йорке. В 2006 году, согласно докладу Нью-Йоркского союза за гражданские свободы, количество камер наблюдения в центре города с 1998 года увеличилось — в Финансовом районе и Трайбеке с 446 до 1306, в Гринвич-Виллидже со 142 до 2227, а в целом — с 769 до 446815. Как отмечает географ Стивен Грэм, сам город превратился в поле боя «войны с террором» и наблюдение — лишь один из способов, с помощью которого государство следит за «врагом внутри»: «Современная война идет не в открытом поле, джунглях или пустынях, а в супермаркетах, жилых домах, тоннелях метро и промышленных зонах»16.