Цветочки, ягодки и пр.

— Да он-то при чем — трест очистки?!

— А как же!.. Если эту твою дверь переносить, — нежно объяснил мне Медович, — будет строительный мусор. А мусор кто должен удалить с территории жилого дома.? Трест очистки. То-то и оно!

— Нет! — произнес я трагическим шепотом. — В трест очистки я не пойду. Я пойду к вашему начальнику Нифонтову и попрошу его…

— Пожалуйста! Пожалуйста! Если ты хочешь получить отказ в самой грубой, унизительной форме…

Я отправился не к Нифонтову, а — в трест очистки. Проходя мимо швейцара, я слышал, как этот мудрый старик кивнул на меня подбородком, поучая очередного посетителя:

— А чего вам обижаться особенно?.. Вон человек второй месяц таскает нашему Сахару Медовичу разные справки — и ничего: смотри как еще бодро шагает. А вы недели еще не отходили — и нате вам: жаловаться надумали…

Самое замечательное, что и впредь Сахар Медович в отношениях со мною полностью оправдывал свою кличку: он был ласков, предупредителен, угощал меня чем мог, расспрашивал о здоровье, о семье, ссужал бумагой и перьями для писания различных заявлений, редактировал всю мою сложную переписку по вопросу о передвижке двери на два метра… Словом, я не мог жаловаться ни на что, кроме… Кроме того, что в решении дверного вопроса неизменно возникали все новые и новые препятствия.

Наконец, однажды, когда Сахар Медович предложил мне начать по второму кругу обходить учреждения, в которых я уже побывал, — это, видите ли, под тем предлогом, что начался новый бюджетный год и посему он, Сахар Медович, сомневается в действительности всех добытых мною справок, — вот тут-то я не выдержал и пошел к грозному Нифонтову.

Кабинет Нифонтова помещался рядом. Сахар Медович, передвигаясь впереди и несколько сбоку от меня, проделал весь путь от своего стола до двери кабинета. Он все уговаривал меня не навещать грубого самодура. Но я, отстранив Медовича, пошел к Нифонтову…

Самодур обладал спокойным и серьезным лицом. Приветливо поздоровавшись, Нифонтов выслушал, в чем суть моего дела. Он поглядел только на три бумаги из той объемистой папки, в какую превратилось «дело о передвижке двери». Поглядел и стал красным от гнева.

«Вот оно! — подумал я. — Начинается. Не надо было мне ходить к этому тирану…»

Нифонтов между тем позвонил и приказал вызвать к нему Медовича. Очень скоро вошел сей последний. Физиономия у него была такая, что слова Сахар и Мед были совсем несостоятельными определениями ее сладости. Пожалуй, определение Сахарин Суперсахаринович кое-как подошло бы к этому выражению лица. Но, услышав то, что говорил ему Нифонтов, Корпачев быстро утерял свою сладость. Личность у него сделалась просто кислой.

Нифонтов сказал:

— Послушайте, Корпачев, опять то же самое, да?.. Вместо того чтобы решить пустяковый вопрос, который входит в ваши прямые обязанности, вы гоняете человека безо всякой нужды! Сейчас же выдайте товарищу разрешение передвинуть дверь!

…Когда я выходил из райжилуправления, ласково ощупывая лежавшую в кармане бумагу, которая позволяла мне перенести дверь, швейцар обратился ко мне:

— Гражданин, это правду говорят, что через вас нашего Сахара Медовича снимают? Правда?.. Вот это удружили нам всем! А особенно, знаете, мне: теперь у нас посетителей вдвое меньше будет. Ведь к нему кто ни приходил, каждый по полгода, ровно как на службу к нам поступал. Плюс то возьмите, что злые все приходят, всякий норовит меня изругать, будто я Медовичу помогаю людей мурыжить… Да-а, большое вы нам дело сделали, бо-о-ольшое… Спасибо, вам, гражданин!

Хлебосольство

При входе в зал работников конторы встретил распорядитель ресторана. Почтительно, обеими руками пожав руку начальника конторы Сапникова, распорядитель с ласковой укоризною произнес:

— Забываете нас, Семьдесят-Восемьдесят, совсем забываете!

Словами «Семьдесят-Восемьдесят» распорядитель, по ресторанной привычке, заменил неизвестное ему имя-отчество Сапникова. Ловко вставленные в разговор, эти два числительных воспринимались на слух как имя-отчество и притом — любое имя-отчество.

Сапников, довольный оказанным почетом, важно произнес:

— Дела, голубчик, дела не пускают!.. А чем нынче будешь угощать?

— Чем прикажете, Семьдесят-Восемьдесят, тем и накормим. Осетринка сегодня свежая, балычок есть…

— Ну, смотри! — строго заметил Сапников. — Мы сегодня принимаем товарища из центра. Должны же мы ему показать, какое у нас в городе хлебосольство?! То-то!

Догадливые официанты уже сдвигали столы, и сотрудники конторы рассаживались за ними сообразно занимаемым должностям.

Сапников, усадив подле себя несколько растерянного работника из центра, начал заказывать:

— Салатец ты нам сооруди поострее…

— Слушаюсь. Салат «паризьен» дадим, Семьдесят-Восемьдесят, и потом еще огурчиков…

— Нет, голубчик, пускай твой «паризьен» медведь есть! Ты нам крабов найди на салат!

— Слушаюсь. Еще чего-с?

Скромный техник, севший в самый конец стола, захотел проявить свой опыт в ресторанных делах. Понатужившись, он пропищал не своим голосом:

— Хорошо бы сейчас красной икорки!

— Нет, зачем же красной, — поморщился Сапников, — это просто негостеприимно. Икры — так уж надо черной. И не вздумай подсовывать нам какой-нибудь там паюс!

— Обижаете, Семьдесят-Восемьдесят, как же можно для вашей организации и вдруг — паюс? Зернистой принесем со льда…

— Ну, то-то! Потом подашь водочки. «Столичной», безусловно. «Кинзмараули» есть?

— Как не быть! Для вас-то?! Потом «Твиши» поставим. Коньячку для любителей.

— Отлично. А под конец можно шипучего!

Запасы закусок трижды возобновлялись на столе.

Бутылки и графины с неизъяснимой быстротой трижды превращались из опустевших в наполненные.

И тут распорядитель улучил момент шепнуть Сапников у:

— Счетик, как всегда, Семьдесят-Восемьдесят, отправим в контору на ваше имя?

Сапников, разнеженный обильной едой и вином, мягко ответил:

— А куда же, дурашка? Давай прямо в бухгалтерию.

Но сидевший напротив Сапникова главный бухгалтер энергично перебил:

— Нет, насчет бухгалтерии — это вы оставьте!

— Ты о чем, Вася? — удивился Сапников.

— Вы же сами знаете, — зашептал бухгалтер, — относить на счет учреждения банкеты теперь строго запрещено…

— Как-нибудь проведешь, — добродушно отозвался Сапников и добавил распорядителю: — Ступай, голубчик, распорядись насчет рябчиков…

Бухгалтер жестом задержал распорядителя:

— Нет, постойте: я за счет конторы платить не буду!

Бухгалтер говорил шепотом, но крайне твердо.

Сапников поерошил волосы, сделал судорожную улыбку в сторону товарища из центра, процедил ему:

— Кушайте, пожалуйста, что ж вы не кушаете?..

И только после этого зашипел на бухгалтера;

— Хорошо… Тогда кто будет платить за все это?

— Кто ел, тот и будет платить… Вот я первый…

Бухгалтер извлек из кармана потертый кошелек с металлической пастью, нажал на запирающие его шарики. В открывшемся кошельке обнаружилась трешница, квитанция в приеме заказного отправления и немного разменной монеты.

— Дурак! — снова зашипел Сапников. — Лезешь со своей трешницей… Тут уже съели на полтораста рублей да заказано на столько же…

— Будем вычитать из зарплаты, — грустно сказал бухгалтер.

Сапников оглядел пирующих решительным и даже злым взглядом.

— Ты чего, Лапин? — спросил он у сотрудника, который о чем-то шушукался с официантом.

— «Напареули», понимаете ли, всё, — объяснил сотрудник. — Велю ему подкинуть еще бутылочку-другую…

Сапников, наливаясь кровью, закричал:

— Ты-то кто здесь такой, чтобы заказывать! Эй, эй, Гаешников, положи рака обратно! У самого на тарелке рачья скорлупа не умещается, а сам еще хватает!.. Распорядитель, раки у вас поштучно идут?

— Поштучно, Семьдесят-Восемьдесят, а как же?

— Ну, так убирайте, что осталось из раков, чего смотрите?! И сколько возьмете назад, скинете из счета… Да! Распорядитель! Рябчиков не надо! Отменяю!

— Виноват, Семьдесят-Восемьдесят, рябчики уже — в плите…

— Ну и что же? Выньте и того… на салаты потом пустите, для других посетителей…

— Никак невозможно. Товар считается проданный.

— Как это — проданный, когда мы не желаем кушать? Жалобная книга у вас есть? Несите сюда книгу!.. Эй, вы там! Не начинайте, не начинайте новую бутылку… Ну да, я вам говорю!..

Главный бухгалтер, который, выйдя из-за стола, о чем-то поговорил уже с председателем месткома, наклонился к самому уху Сапникова.

— Как будто устраивается, — зашептал он, — устраивается с оплатой счета. Сейчас добился договоренности с предместкома Потаповым: всю сумму он отнесет на культмассовые мероприятия месткома. У них по смете осталось что-то около тысчонки…

Сапников глубоко вздохнул и расплылся в улыбке:

— Давно бы так!.. А то пугаешь только… «Эх, что ж вы, братцы, приуныли?!..» И тебе, Лапин, не стыдно? Видишь, что у гостя нет вина, а сам и не думаешь спросить новую бутылочку!..

— Виноват, товарищ Сапников, сейчас закажу.

— То-то «виноват»… Гражданин метрдотель, а гражданин метрдотель, где же ваши пресловутые рябчики? Что? Зачем мне жалобная книга? Я рябчиков желаю кушать, а не жалобную книгу!.. Брусничное варенье к дичи у вас имеется? Подать сюда сейчас же!

И пир возобновился. Рябчики буквально таяли, не оставляя после себя даже костей…

Мученики

На прием к врачу в сельском медпункте вошел очередной пациент. Голова его была обвязана бинтами почти сплошь: на виду оставались только один глаз, окруженный синяком, и кусок темени с неровно выстриженными волосами. Рука была в шрамах и царапинах и висела на кушаке, перекинутом через плечо.

Врач спросил привычным тоном:

— Первый раз в нашем пункте или уже лечились?

— Дохтор, это… кхм… нешто вы меня не узнаете? — с трудом прохрипел вошедший.

— А как вас можно узнать, когда вы весь — в бинтах?..

— Это… кхм… я, точно, упустил из виду… В общем, я — Сазонов Николай… из этого Терентьева…

— Позвольте! Сазонов — молодой парень, кудрявый… А вы вроде лысый, — так?

— Не-е… Это я самый… Только меня сбрили, кхм… поскольку у меня на башке — будь здоров чего понаделано!.. Четыре раны, между прочим, зашивали…

— В больнице?

— Ага. Возили в район. Ну, ничего: обещали, что…кхм… заживет… со временем, конечно… А вот рука и под глазом которое… велели к вам зайти, чтобы вы… кхм… наблюдали, безусловно… Ну, и голову — тоже надо наблюдать…

— Разматывайте бинты. Где ж это вас угораздило?

— Дык престольный же мы справляли… ой-ой… дерет, проклятый… Прилипло опять!..

— Дайте я уж сам… Какой такой у вас в Терентьеве может быть «престольный праздник», когда церковь в вашем селе тридцать лет назад закрыта?

— Ой, осторожнее, доктор!.. Когда били, и то не так больно было!.. Точно: церковь у нас закрытая… я даже не помню, когда она работала… Ой!.. Клуб у нас в церкви… Ой-ой-ой, доктор, голубчик, хоть вы-то меня пожалейте!

— Все уже. Снял. Ддаааа… эко вас угостили… Кто же именно?

— Лучший мой друг, ежели хотите знать, Васька Фоминых…

— Тракторист?

— Ага… Ой! Жжется и это… кхм… даже в нутро отдает…

— Ну и за что он вас — этак-то?

— А кабы кто знал… Он и сам, безусловно, кхм… не помнит. И тем более я его тоже так отделал, что его там положили…

— В больнице?