Около кота

– Ну… – задумался Ханарасай, – хотя бы под страхом штрафа. Или умеренного телесного наказания. Впрочем, это уже детали. Давайте перейдём к самому главному врагу – к страху смерти. Согласитесь, что именно в силу этого страха слабые терпят бесчинства сильных, умные покоряются глупым, рабы – господам. На какие только гнусности ни идёт человек, боясь смерти! Но давайте разберёмся, чего, собственно, он боится? Телесных страданий, кои чаще всего сопутствуют прекращению жизни? Да, несомненно. Но это не главный страх. Главный страх – это то, что ждёт всех нас после смерти. Тысячи лет Доброе Братство учит, что за мельчайший свой грех каждый будет жестоко наказан Изначальным Творцом. Лишь немногие праведники вкусят радости Небесного Сада, остальным же дорога в бездну, в чёрное пламя. Именно о чёрном пламени на самом деле думает каждый, размышляя о смерти. Вглядываясь в свою жизнь, он понимает, что чёрное пламя куда вероятнее, чем Сад. Потому и стремится каждый как можно дольше оттянуть тот миг, когда придётся отправиться за ту черту, где кончается земная жизнь, пускай даже со всеми её горестями, и начинается пламя.

– Хоатти Рамаладийский, – усмехнулся господин. – «Трактат о трёх бедах и трёх способов от оных избавиться». Писано двести пятьдесят лет назад, напечатано не было, распространялось в рукописях.

– Какая разница, кто первым догадался? – досадливо отмахнулся Ханарасай. – Главное в том, что в основе страха смерти лежит убеждённость в наличии Творца, в наличии чёрного пламени и Небесного Сада. Вот эту убеждённость и надлежит разрушить!

– А вдруг всё оно так и есть? – прищурился господин. – И Творец, и сад, и пламя? Вдруг вы, граждане собранцы, подобны малым детям, которые закрывают глаза и думают, что коли стало темно, то никто их и не видит?

– Учитель – возмутился Ханарасай, – ну, вы же умный человек! Я понимаю, пятнадцать лет назад, ну даже десять… но теперь-то чего бояться? Праведный Надзор давно упразднён, а наиболее гнусные его члены получили суровое воздаяние от разгневанного народа…

– Тебе не кажется, Ханарасай, что наличие или отсутствие Творца никоим образом не связано с наличием или отсутствием Надзора? – возразил господин. – Я не собираюсь затевать с тобой философские дебаты, но сам посуди – если вы хотите разрушить в народе веру, то вам нужно будет привести очень серьёзные доказательства. Ты способен доказать отсутствие Творца?

– Пусть добрые братья сперва докажут его наличие, – рассмеялся гость.

– Ладно, допустим, вы убедите простой народ, что со смертью всё кончается, – вздохнул господин. – Но тебе не приходило в голову, что такой вот конец всего – ещё более страшен, чем чёрный огонь?

– Страшен он только больному, извращённому сознанию, – сочувственно объяснил Ханарасай. – А мы постепенно добьёмся, что сознание у людей будет здоровым. Тех же, кто разжигает в народе суеверия, мы заставим замолчать.

– Почему же вы тогда не закрыли храмы и не объявили запрет на вероучение? – недоумённо спросил господин. Впрочем, мне показалось, что недоумение он лишь изображает. Ханарасай же, выхлебав девятую по счёту чашу, этого не замечал.

– Это несвоевременно, – объявил он, потянувшись к кувшину. – Тёмных людей пока в Державе слишком много, а сила наша не столь велика, чтобы вести ещё и войну против приверженцев Братства. Но вот уже в следующем поколении, когда количество образованных людей резко увеличится, мы постепенно начнём душить суеверия и их носителей.

– Думаешь, получится? – очень тихо спросил господин.

– Разумеется! – Ханарасай стукнул чашкой по столу, едва не испортивдве хороших вещи. – Поймите, учитель, что есть человек? Это лишь деревянная колода, из которой умелый мастер может вырезать всё, что потребно. Может – грубого идола, а может – прекрасную статую… Не следует только ждать быстрых результатов, но мудрый мастер и так не будет торопиться.

– И кто же ваш мастер? – ещё тише спросил господин.

– Учитель! – поднял палец Ханарасай. – Давайте на этом остановимся. Ибо такие вопросы лучше не обсуждать, сами догадываетесь, почему. Вообще, учитель, я должен вам сказать… – голос его затих, а тон вдруг сделался совершенно трезвым. – Вы бы поосторожнее, учитель. Человек вы, конечно, уважаемый, и многие в Собрании перед вами в долгу. Но…

– Что «но»? Болтаю непозволительное? – деловито уточнил господин.

– Не в том даже дело, – вздохнул гость. – Я, собственно, толком ничего и не знаю… так, обрывочки и догадки… Но у Пригляда есть к вам некий непонятный мне интерес. Это всё, что я могу сказать. Просто прошу, будьте поосторожнее. И в словах… и в делах. Понимаете, мой пост не из последних, но если что – я мало чем сумею помочь.

– Ну, благодарю, – помедлив, отозвался господин. – Ты всё-таки не совсем испортился, Ханарасай. А знаешь что? Пожалуй, нам обоим пора отойти ко сну. Всё-таки, согласись, галаарийское – оно коварно. Пьёшь-пьёшь, и всё кажется, водичка сладкая, а потом раз – и ноги не держат. Я сейчас лакея кликну, отведёт тебя в твою комнату.

И раздался звон колокольчика.

Вот, собственно, и всё о госте нашем Ханарасае. Утром, плотно откушав, они с господином уехали в город, а вернулся господин один. Зачем приезжал этот самый Ханарасай? Знаете, может, конечно, просто чтобы поболтать со старым другом и, как выяснилось, учителем – но мне почему-то подумалось, что именно ради последних его слов, ради предупреждения весь разговор и затевался.

А я, кстати, вновь тогда не выспался, полночи беседу их по памяти записывая.

Лист 20.

На другой день я с утра отпросился у господина помочь Алаю – он из травяного сарая в подвал и половины ещё не перенёс. А уже скоро могли начаться холода, осень только поначалу теплынью нас порадовала, а с листопада начались дожди и дули постоянно северные ветры. Из тех лесов, за которыми плещутся серые волны Ледяного моря. Тех лесов, где бы сейчас мучился Хайтару… если бы, конечно, не помер в первый же год.

Именно о Хайтару думал я, начиная разговор с Алаем.

– Слушай… всё хочу спросить, да как-то не получалось раньше. Вот этот наш Благоуправитель – он кто? Откуда взялся?

Алай аж присвистнул.

– А почему ты меня спрашиваешь?

– Ну… – замялся я, – ты всё-таки образованный. В Благородном Училище обучался, и дома тоже, сам же рассказывал, книжки всякие, умные разговоры… А я у себя в Тмаа-Урлагайе только гвозди и видел, и про Новый Порядок у нас особо и не говорили. А интересно ж…

– Да как тебе сказать, – задумался Алай. – Я-то не слишком интересовался, мне больше про путешествия хотелось… Но в Училище нам говорили, что гражданин Благоуправитель родился в незнатной, но уважаемой семье и в детстве родителей радовал послушанием да прилежанием, ум его простирался до небесных высот и морских глубин, и с малых лет понял он, сколь несправедлив Старый Порядок. А как подрос он, то начал людям глаза открывать на правду о королевских злодеяниях и на то, как добрые братья тёмный народ дурят. И за то изгнали его из родного города Тмаа-Сиаради, и пришлось ему скитаться по необъятным землям Державы, сподвижников собирая. И росло их число, и множилась их сила, и гремели слова правды. Но нашёлся среди сподвижников предатель, нюхач из Праведного Надзора, и схватили Благоуправителя, и бросили его в подвалы Башни Закона, и лютым пыткам подвергли, дабы отрёкся он от своих слов. Но выдержал он – и другие борцы, с ним вместе в плен попавшие – жуткие мучения, и бежал в Норилангу, и там, укрепившись, полки свои на Державу двинул, а тут к воинству его присоединялись все, кто за свободу и справедливость. И низложен был король, одержана была славная победа, и перешла власть к Высокому Собранию, первенствует коим он, наш дорогой Благоуправитель.

Всё это он выпалил на одном дыхании, и только в глазах прыгали смешинки.

– Ну ладно, – махнул я рукой, – это понятно, это в Училище. А дома что говорили?

Алай вмиг сделался серьёзным.

– Дома говорили всякое. И что в молодости служил наш Благоуправитель стряпчим у какого-то графа, и графа того разорил, земли его по поддельным бумагам продал. Но попался, и его секли кнутом на Придворцовой площади, а потом отправили в кандалах на каторгу – на те самые медные рудники, на которые и тебя везли. Только он сбежал не дорогой, а уже оттуда. Говорили, подкупил стражу, ибо успел припрятать немало золота. Бежал в Норилангу, а там поступил на секретную службу в тамошний Особый сыск. Ну а потом как-то так вышло, что оказался он в Державе и во главе десяти полков наёмников… Отец с братом, помню, даже подсчитывали, сколько золота ему потребовалось, чтобы наёмникам платить.

– Думаю, немало, – понимающе кивнул я, купецкий сын.

– Говорят, не обошлось без помощи Нориланги. – Алай говорил еле слышно, хотя тут, в подвальном этаже, никто нас слышать не мог. – Только они думали, что получится простая смута и тогда наши западные провинции отхватить удастся. Но Благоуправитель оказался хитрее и так сумел власть взять, что почти без народных волнений обошлось. И ничего Нориланге не выгорело, потому они уже восемь лет на нас зубы точат.

– Слушай, а почему его только так и называют – Благоуправитель? Почему не по имени? – ответ я знал, но было мне интересно, что скажет Алай.

– Чародейства боится, – глазом не моргнув, пояснил Алай. – Всем же известно – через имя можно на человека чары наложить. И ещё потому, говорят, он лицо своё скрывает, в серебряной маске ходит. Чтобы никто случайно не опознал. Ближние сподвижники, конечно, знают, но сам понимаешь, державную тайну хранят. И ещё, говорили, нюхачи из Пригляда специально распускают самые разные слухи об его имени, один другого глупее. Ну, догадался, наверное, зачем?

– Чтобы если кто чары хочет на него наслать, то на ложные имена насылали?

– Именно так! – кивнул Алай.

– А гляди, занятно как выходит, – улыбнулся я. – Доброму Братству он не верит, а в чары, значит, верит?

– Откуда мы знаем, во что он на самом деле верит? – толково ответил Алай. – Может, и про серебряную маску всё врут.

– Может, – согласился я, и разговор наш перекинулся на то, что Алаю приятнее – на дальние земли и морские корабли, кои до тех земель по полгода ходят.

Спрашиваете, зачем мне этот разговор был нужен? Да, конечно, ничего нового я о Благоуправителе не узнал, зато кое-что узнал и об Алае., и о его семье. Может быть, отец его и в самом деле к тому заговору причастен, коли такие разговоры в доме велись. Особенно про серебряную маску. Мы-то с вами, почтенные братья, знаем, что маска есть. Только не серебряная.

В общем, понял я про Алая вот что: если он и есть тот загадочный нюхач, который на чердаке подслушивает, то уж никак не от Пригляда. Приглядский ни за что не стал бы говорить про маску.

Ну, к обеду господин вернулся, а в три часа пополудни, как всегда, начался приём. Посетителей в тот день было десять человек – можно сказать, наплыв, обычно-то больше пяти-шести не бывает. Я уж замучился то и дело из-за ковра выбегать и очередного жаждущего встречать. Так что про первых девятерых говорить на стану, хвори как хвори, и на мой взгляд, с такими вообще незачем к наилучшему лекарю ходить, любой сгодится да дешевле выйдет. Но вы ж знаете человеческую природу – коли что в кошельке звенит, то непременно хочется получить не хорошее, а наилучшее.

А вот про десятого посетителя расскажу подробнее, ибо из-за него закрутилось многое.

Это оказался мальчишка примерно моих лет. Но сразу по нему видно – из высокородных, одет не просто богато, а изысканно. Плащ фиолетового бархата, узкие зеленые панталоны из дорогущего галаахайского шёлка, чёрный берет с серебряной бляшкой, а в бляшку рубин огранённый вставлен. Ну и сабля, конечно, и взрослая сабля, явно пока ему великовата. Что же до внешности, то с меня ростом, но поуже малость, волосы прямые, тёмные, но совсем уж чёрными я бы их не назвал. Лицо не загорелое, брови тонкие, глаза серые, и никаких особых примет – не считать же за таковые два прыща на подбородке…

А надо сказать, почтенные братья, что доселе к господину только взрослые посетители приходили. Потому и удивился я, но виду не подал, склонился до пояса и спросил:

– Как прикажете о себе доложить, высокородный господин?

– Скажи, что Баалару Хидарай-тмаа, старший сын графа Диурамиля Хидарай-тмаа, просит приёма у лекаря Алаглани, – отчеканил пацан.

– Обождите тут, высокородный господин, – кивнул я. – Позвольте плащ ваш. Сейчас господину доложу. Может, вина? Или сладкого виноградного сока?

Если и понял он мой намёк на юный свой возраст, то виду не подал.

– Благодарю, мальчик, но мне ничего не надо. Я так подожду.

Ишь ты, благодарит! Видать, и впрямь древний род, где вежливость со слугами особым шиком считается! Это не дворянчики, чьи деды сукном в лавке торговали, а то и навоз выгребали…

Доложил я, как черёд пришёл, о нём господину и добавил:

– Между прочим, это пацан моего возраста.

– Занятно, – без всякого удивления произнёс тот. – Он последний? Ну, зови.

Пригласил я посетителя в кабинет и удрал за ковёр, на рабочее своё место.

Высокородный графёныш Баалару Хидарай-тмаа как в кабинет вошёл, так сразу осматриваться начал. Видать, в диковинку.

Господин его в гостевое кресло усадил, а сам за стол свой уселся и кота на руки взял, гладить рыжего принялся. Так они молчали минуту, потом спросил господин:

– Насколько я понимаю, блистательный Баалару Хидарай-тмаа, вы нуждаетесь в лекарском моём искусстве? Что же беспокоит вас? Какого рода недуг?

Графёныш ссутулился и на руки свои уставился, будто впервые их увидел. Потом всё же заговорил:

– Господин лекарь, я… даже не знаю, как начать. Понимаете, дело в том, что я действительно нуждаюсь в вашем искусстве, но, похоже, не лекарском…

Господин аж брови приподнял.

– О каком же ином искусстве вы говорите, блистательный? Чем ещё я, городской аптекарь, могу быть полезен? Вроде бы, насколько мне известно, другими искусствами не владею. В юности, правда, было дело, пытался научиться играть на лютне, но без особого успеха. Или, может, вы имеете в виду воинское искусство? Не стану скрывать, мне пришлось несколько лет носить солдатскую кирасу, был я и ранен в боях близ озера Саугари-гил, до сих пор колено в сырую погоду ноет… но опять же, если вам требуется учитель фехтования, то это явно не ко мне. Я был арбалетчиком, а с клинком обращаться умею весьма и весьма посредственно. Не говоря уж о том, что за долгие мирные годы те навыки изрядно забылись…

Баалару Хидарай-тмаа поднял голову, и хоть не мог я рассмотреть в дырочку его взгляд, показалось мне по виду его, что посетитель наш едва сдерживает боль. А уж какую – телесную или душевную, оставалось лишь гадать.

– Господин Алаглани, – голос его, в отличие от моего, ещё и не думал ломаться, и я уловил в нём что-то похожее на слезу. – Я говорю об искусстве особого рода, коим вы, насколько мне известно, владеете.

– От кого же вам такое известно, блистательный? – невозмутимо поинтересовался господин.

Графёныш помолчал, вновь на пальцы свои поглядел, будто на них подсказка написана, а потом тихо проговорил:

– Старый князь Гуарамини-тмаа. То есть не он сам, конечно, а Хундарагу, его внучатый племянник. То есть Хундарагу Гиарахиль-тмаа. Мы с ним в вместе седьмом классе учимся, в Благородном Училище.

Мне вдруг подумалось, что этот высокородный юнец вполне может знать Алая – в столице-то лишь одно Благородное Училище. И кабы господин Алая с лакейской должности не сместил – вот была бы штука, встреча одноклассников. Интересно, послал бы графёныш весточку в Пригляд?

– Занятно, – рассеянным тоном произнёс господин. – И что же вам рассказал ваш… гм… однокашник?

– Он сказал, что пять лет назад у деда его украли… я толком не понял… в общем, какую-то очень дорогую ему вещь. Дорогую не в смысле стоимости, я говорю о сердечной привязанности. И вы, господин Алаглани, каким-то образом сумели вещь эту отыскать и старому князю вернуть. А старый князь никому об этом не рассказал, только Хундарагу, под большим секретом. Сказал, если возникнет совсем уж безвыходная ситуация, то обратись к нашему городскому аптекарю… только по возможности тайно.

Господин откинулся на спинку своего кресла и поглядел на гостя внимательно.

– По возможности тайно… кажется, весь седьмой класс о таинственном аптекаре знает? Это, блистательный, даже не смешно!

– Нет, что вы! – вскричал графёныш. – Хундарагу только мне шепнул, потому что мы с ним дружим крепко! А больше никто не знает!

– А интересно, – прервал его возглас господин, – из каких таких соображений старый князь решил поведать сие внучатому своему племяннику?

– Ну… – замялся Баалару Хидарай-тмаа, – может, потому что иных наследников у него не осталось? Вы, должно быть, знаете, все сыновья князя погибли в тааранском побоище пятнадцать лет назад, не успев оставить потомство. А единственная дочь его, ныне уже скончавшаяся – Хандарагу приходится тёткой… И год назад он позвал к себе Хандарагу и объявил его своим наследником, подписал при нотариусе бумаги. А как ушёл нотариус, он ему о том деле поведал… то есть о вас.

– Послушайте, блистательный Баалару Хидарай-тмаа, – суровым тоном заговорил господин, – скажу вам вот что. Чем бы ни окончился этот наш разговор – передайте своему однокласснику, чтобы ко мне он не обращался ни по какой надобности, исключая разве что медицинскую. Он передал вам своё… гм… наследство – так пусть знает цену такому решению. Вы меня поняли?

Графёныш кивнул.

– Теперь о вас, блистательный. Я попрошу вас предельно спокойно и внятно изложить обстоятельства, вынудившие обратиться ко мне. Ибо, не зная ничего, ничего нельзя и обещать, как сказано у поэта:

Кто тщится выполнить желание чужое, Не ведая сплетения деталей, Подобен тот влюблённому, который Своей избраннице готов преподнести Все три луны, сорвав их в чёрном небе, А также звёзды нанизать на шнур из шёлка И подарить красавице. Да только Безумцу недоступны те просторы, И выслушав пустые обещанья, Любая дева предпочтёт иного, Который ей не звёзды, а рубины, Не луны, а горсть золота подарит. Вот потому, не зная обстоятельств, Ни за какое дело не берись.

– Хорошо, – кивнул блистательный. – Я вам, конечно, всё расскажу. Дело в том, что у меня есть… то есть был… в общем, мы с Алишем были как братья. Его мать была моей кормилицей, и хотя она считалась холопкой, но в нашем доме её все любили и уважали, Алиш у неё младший, а четверо сыновей сейчас уже взрослые, женились, в нашей деревне Лисий Хвост живут… но я не про деревню, я про Алиша. Мы даже родились в один день, и меня дали ей выкармливать грудью. И сколько я себя помню, мы всегда вместе с Алишем были.

– Алиш, – перебил его господин. – Интересное имя, в наших краях редкое.

– Да, господин лекарь, – подтвердил графёныш, – дело в том, что кормилица моя, Исиганаши, с севера, из арнилойских болот. Её предки больше сотни лет назад бежали оттуда на земли Державы, я не знаю, что там случилось, Исиганаши не рассказывала. Только ещё её бабушка с дедушкой нашему роду служили.

– Служили – или были холопами? – уточнил господин.

– Ну… – сцепил посетитель пальцы, – я толком не интересовался деталями… Может, её отец уже продался в вечное рабство моему деду… в общем, у нас никто про это и не думал, и мы с Алишем были как братья. Играли вместе, спали, дрались, и шлёпала нас Исиганаши, не разбирая, кто считается рабом, а кто господином. Я вообще про эти вещи узнал только в шесть лет, когда случилось Низложение… Тогда отец мой срочно всем своим холопам дал освобождение и подарил земли, чтобы они не попали под указ Высокого Собрания о переселении дворовых людей. Еле-еле успел, ему один знакомый, служивший тогда в земельно-учётном ведомстве, шепнул.

– Ну, это, конечно, благородно с его стороны, – заметил господин, – но не пора ли перейти к сути ваших неприятностей?

– А суть в том… – тихо заговорил блистательный, – что я его предал… Алиша. Моего друга… моего брата…

По нему видно было, с каким трудом выдавливает он каждое слово. А произнеся эту фразу, он уронил голову на сцепленные ладони и заревел. Громко, позорно, как мелкий пацанёнок, пойманный на покраже варенья.

– Успокойтесь, блистательный граф, – господина, как мне показалось, совсем не тронул его плач. – Не забывайте ни о высоте вашего происхождения, ни о серьёзности вашего дела. Если вы и впрямь нуждаетесь в моей помощи, то давайте не тратить время на глупости.

Похоже, эти слова на графёныша подействовали. Он замолчал и принялся что есть силы вытирать ладонями щёки.

– Я предал его… – повторил он глухо. – А получилось так: пришли ко мне в гости трое одноклассников, с которыми я раньше не особо дружен был, но хотел сблизиться. Потому что Хайдари-тмаа лучше всех в классе фехтует, Базиарай-тмаа самый смелый, он уже дважды с десятиклассниками дрался на дуэли, а Рианости-тмаа самый весёлый, над его шутками все покатываются, и если уж он кому даст прозвище, то прозвище в точку, намертво к человеку прилепится. Мне давно хотелось с ними подружиться, но они меня не принимали в свою компанию. А тут мне на день рождения отец подарил ариналакскую музыкальную машинку. Там такие рычажки есть, и двигая их, можно самые разные мелодии составлять, и машинка их сама играет, пока завод действует. Вот я и пригласил ребят посмотреть.

– Пока ничего ужасного не вижу, – хмыкнул господин. – Что же было дальше?

– А дальше было так, – вздохнул мой высокородный сверстник. – Пришли они и увидали Алиша, который как раз возле машинки сидел и рычажки выставлял. Спросили, кто таков, и когда узнали, что слуга, бывший раб, стали потешаться над ним. Всякие гадости говорили… например, часто ли он моется, ибо несёт от него как козла. Или спрашивали меня, держу ли я его в строгости, сажаю ли на цепь, секу ли розгами. И почему на нём рабского ошейника нет… ну и всё такое.

– И как же вы себя повели, блистательный? – сухо спросил господин.

– Я… – дыхание у графёныша прервалось, – я мерзко и подло себя повёл! Я вместе с ними смеялся, поддакивал и самого себя убеждал, что это просто шутка. А на самом деле я просто боялся, что если возмущаться стану, они не захотят со мной дружить. И совсем тогда не думал, как Алиш всё это выносит.

– По крайней мере, хорошо уже то, что вы честно сейчас об этом рассказываете, – заметил господин. – И пытаетесь понять свои внутренние побуждения, не прибегая к столь частому среди людей самооправданию. А вот чем вы можете объяснить поведение одноклассников?

Высокородный Баалару Хидарай-тмаа судорожно вздохнул.

– Только, прошу вас, пусть слова мои останутся между нами… Дело в том, что все трое они… как бы это сказать… недолюбливают Новый Порядок. И у них есть к тому поводы. У Хайдари-тмаа казнили деда, он отказался присягать Высокому Собранию. У Базиарай-тмаа два года назад посадили в Башню Закона двоюродного брата, по Арахайскому делу. Вроде как знал о заговоре и не доносил. И хотя его не осудили с прочими заговорщиками на казнь, но он умер в заключении. То ли от пыток, то ли просто от холода и голода. А у рода Рианости-тмаа отобрали в казну большую часть земель, потому что отец его поссорился с каким-то членом Высокого Собрания. Ну и к тому же у всех у них в год Низложения отобрали дворовых людей. В общем, когда они увидели Алиша и узнали, кто он такой, то, наверное, подумали, что вот бывший раб стал ровней своему господину, и всё из-за Нового Порядка. То есть как бы Алиш оказался виноват в их семейных бедах. Потому они на него и набросились.