Дань кровью

— И я затаился и стал ждать подходящего момента. Со смертью Душана он, казалось бы, наступил, но тут вмешались другие обстоятельства — в Серрах возжелала царствовать Елена Душановица, а за ней опять-таки стоит большая сила. Однако, хотя мне и не справиться с ней одному, она не так сильна, как кажется на первый взгляд. И если ты, басилевс, согласишься помочь мне свергнуть царицу, я готов передать тебе власть над всей Серрской областью. Тем более, что ко мне и к моим людям присоединился и архонт[8] серрский, великий воевода Углеша, готовый передать тебе Серры вместе с царицей и с тысячами благ.

Воихна на сей раз сказал почти все и теперь уже с ожиданием ответа посмотрел на Кантакузина. Матвей открыл глаза, доказывая этим, что он внимательно слушал, поднялся, сошел с возвышения, прошелся по зале, не говоря ни слова. Воихна тоже молча, поворачивался вслед за ним.

— Значит, ты говоришь, что Углеша отдаст мне Серры без боя? — Матвей остановился напротив кесаря.

— Несомненно. Он так же ненавидел Душана, как ненавидит его сына и вдову.

— В чем же тогда смысл твоего заговора, если ты от одного господина переходишь к другому? И только ли ненависть движет тобою и Углешей в данном случае?

— Душан тоже мне был господином, но при нем я был полноправным хозяином в своих землях, хотя мне и ненавистна была власть его. При царице же я — вассал, то есть раб ее.

Воихна замолчал, но Кантакузин уловил незавершенность мысли его и, подступив поближе, грозно взглянул на него.

— Продолжай, кесарь, я тебя слушаю.

Воихна быстро взглянул басилевсу в глаза и отступил на шаг.

— Ты прав, басилевс, я тебе еще не все сказал. Я тебе не сказал, что у меня есть маленькое условие.

Кантакузин на сей раз молчаливо ждал продолжения Воихниных речей.

— Я хочу, чтобы Драма принадлежала только мне, — взгляды собеседников пересеклись. — Как видишь, условие мое совсем ничтожное…

— А как же архонт серрский?

— Углеша как был архонтом, так им и останется. На большее он не претендует.

Понял ли Кантакузин, что слова Воихны были самым настоящим предательством, предательством интересов своего зятя и сообщника? Даже если и понял, его это мало интересовало. Уж слишком лакомый кусок пирога ему предлагали. В конце концов, если бы перед ним сейчас стоял не Воихна, а Углеша, не говорил ли бы последний в этой ситуации в первую очередь о себе? И не думал ли его отец, Иоанн Кантакузин, в первую очередь о своем благе, узурпируя власть и провозглашая себя императором Иоанном VI? Не о себе ли заботился он сам, Матвей, когда настоял на том, чтобы отец провозгласил его своим помощником и соправителем — басилевсом? Поэтому Кантакузин не стал больше допытываться у Воихны о всех его намерениях. Лицо его смягчилось. Он понимал, что, если кесарь явился к нему с таким предложением, он предусмотрел все.

— И когда же ты хочешь, чтобы я выступил тебе на помощь?

— Как можно скорее. В данном случае время пока наш союзник.

— Хорошо. — Кантакузин снова прошелся по зале, раздумывая. — Мне нужно тридцать дней, чтобы собрать свое войско и чтобы подоспело по моей просьбе войско зятя моего, султана Орхана. Через тридцать дней жди меня в Серрах.

— Только еще одна маленькая просьба, басилевс, — просиял Воихна. — Когда будешь готов, уведоми меня заранее, ибо мне еще нужно будет оповестить Углешу.

— Хорошо, — согласился Кантакузин.

9

Заговор вступил в силу. Подготовка к перевороту началась. В тот же день, не теряя времени, Матвей Кантакузин послал гонцов к турецкому султану Орхану, в спешке, однако, допустив серьезнейшую ошибку — не сообщив гонцам всех вразумительных тонкостей своего дела. Были написаны и разосланы во все концы Кантакузиновых владений позывные письма с требованием к вассалам срочно собирать войско для похода и явиться к нему в город Волерен, где было постоянное место сбора, через тридцать дней. Срок такой был определен не зря — лето в полном разгаре, рожь дозревала под палящими лучами солнца, и Кантакузин рассчитывал, что за эти тридцать дней жнецы успеют собрать урожай.

Гонцам, однако, долго пришлось скакать по следам султана Орхана, пока не нашли они его в небольшом прибрежном городке Абид по ту сторону пролива Дарданеллы. Для Орхана гонцы с подобной просьбой явились весьма кстати, ибо уже около двух недель ратники, собравшиеся в то время вокруг султана, просили, даже уже начинали требовать, чтобы Орхан разрешил им переправиться через пролив во Фракию и Болгарию. До трех с половиной тысяч вооруженного сброда, который турки называли акинджиями, явившегося из разных уголков его державы, жаждало грабежа, насилия и пожаров. Давно им не удавалось поживиться трофеями, и их разбойничья душа начинала от безделья тосковать и от тоски беситься. Грабить же на территории Османской империи им было запрещено под страхом смертной казни. Вот тут и подоспели посланцы Кантакузина, свояка султана. Бегло прочитав его хрисовулю, султан искренне обрадовался. Не поняв из письма, для чего Матвею нужно было войско, он решил, что целью нового похода был грабеж земель Палеолога. А для грабежа лучшего войска, чем то, которое было у него сейчас под рукой, и не найти. Таким образом, Орхан одним выстрелом хотел убить сразу двух зайцев — отделаться от надоевшего ему сброда и не оставить без ответа просьбу Кантакузина.

Султан вызвал к себе санджакбега[9] Омера-пашу. Местный управитель, дрожа от страха, не зная, чем вызвано приглашение к повелителю, тотчас же явился. Как и положено по ритуалу, поцеловав падишаху ногу, обутую в красный сафьянный сапог, санджакбег поднялся, но спину разогнуть не посмел. Так, согбенный, он и выслушал речь султана.

— Родственник мой, санджакбег Адрианополя Матвей, сын отца жены моей Иоанны, просит военной помощи в весьма важном военном походе против врагов своих. Я не могу отказать ему в его просьбе, ибо мною движут родственные чувства, и решил тут же ответить ему. Сколько сейчас у тебя воинов под оружием?

Омер-паша понял, что нынешний визит к султану ничем опасным для него не грозит, и впервые осмелился выпрямить спину.

— Около одной тысячи сабель, мой великий падишах, — ответил санджакбег.

— Срочно собери их всех здесь, в Абиде, по пять своих всадников перемешай с сотней акинджиев и сам во главе этого войска отправляйся в Адрианополь к Кантакузину и делай все, что он тебе прикажет.

— Слово падишаха — закон для его верноподданных, — покорно склонил голову Омер-паша.

— Теперь ступай и через два дня можешь отправляться в путь. — Орхан поднялся, санджакбег упал перед ним на колени и снова поцеловал загнутый кверху носок его красного сафьянного сапога.

Когда всадники регулярного войска Омера-паши были перемешаны с отрядами акинджиев — нерегулярной конницы, собиравшейся лишь при необходимости военного похода, которых султан обычно выпускал перед битвой для наведения страха на жителей и которые обладали необузданным нравом и не признавали никакой дисциплины, — были позваны посланцы Кантакузина, дабы указывали путь к его владениям. Таким образом, все это ловко сымпровизированное султаном войско бодро двинулось в путь, подстегиваемое надеждой на скорую наживу.

Однако, когда это войско увидел в предместьях Адрианополя Матвей Кантакузин, он ему совсем не обрадовался, так как до конца срока, им же самим назначенного, оставалось еще целых двенадцать дней. Но делать было нечего, ибо отступать от намеченного — не в правилах Кантакузина. Снова гонцы из Адрианополя поскакали во все концы Матвеевых владений, чтобы поторопить со сбором войска, но отовсюду следовал один ответ: раньше прийти не сможем, будем в точно назначенное время.

Время же для Кантакузина было дороже золота. С первого взгляда он оценил войско, присланное ему Орханом. Удерживать его от грабежа было очень трудно, а о том, чтобы держать его в Адрианополе целых десять дней до тех пор, пока не соберется его собственное войско, не могло быть и речи: турки просто-напросто перестали бы ему повиноваться и начали грабить его собственную землю. Тем более что сделать это сейчас было не так уж и трудно — большинство крестьян работало в поле и оборонять поселения было практически некому. Самым лучшим выходом для Кантакузина было сейчас же двинуться в поход с теми силами, что на данный момент находились в его распоряжении. Спешно собрав в окрестных поселениях несколько сот вооруженных крестьян, мирно трудившихся на своих полях, присоединив к ним свою личную гвардию в пятьсот всадников, он вызвал к себе всех стратигов-воевод, в том числе и Омера-пашу с командиром акинджиев.

— Ситуация сейчас такова, что мы должны выступить в поход против наших заклятых врагов Неманичей, — Кантакузин счел необходимым открыть туркам свои планы, чтобы они знали, для какого предприятия их сюда прислали, и хотя бы таким образом сделать их более управляемыми. — Ежели мы нынче упустим свой шанс, то нам никогда больше не удастся вернуть себе земли Великой Римской империи. В Серрской области существует заговор против королевы[10] Елены, во главе которого стоит драмский господин, кесарь Воихна, и другая сербская властела. Кесарю я уже послал гонца с известием, что выступаю в поход со своим войском. Воихна нас будет ждать со своим отрядом под Серрами. Вместе с ним мы легко возьмем этот город, так как его архонт, воевода Углеша, тоже состоит в заговоре. Серры и должны стать нашей точкой опоры в дальнейшем продвижении на запад. Поэтому я хотел бы попросить тебя, уважаемый Омер-паша, удерживать своих подчиненных от грабежей до занятия Серр. За немалое вознаграждение, разумеется, я об этом прошу. После победы же у вас будет еще достаточно времени для наживы. Это я тебе и твоим воинам обещаю.

Услужливый, но хитрый санджакбег покорно склонил голову и тут же взглянул на своих воевод-баши.

— Воля достославного падишаха является законом для всех нас, его рабов и слуг. Когда падишах посылал меня к тебе, он сказал: «Смотри, Омер-паша, слушайся приказаний Кантакузина, как моих собственных», — санджакбег, явно чего-то ожидая, покорно взглянул на Матвея. — Раз ты хочешь, чтобы было так, как ты хочешь, так и будет. Тем паче, что ты обещаешь отдать в наше распоряжение всю Серрскую область и к тому же за немалое вознаграждение.

Кантакузин понял слишком прозрачный намек, и вскоре туго набитый кошель оказался в руках санджакбега.

Это было вечером. А рано утром следующего дня пятитысячное войско Матвея Кантакузина тронулось в путь, оставляя за собой столбы пыли и радостные лица жителей, которые тем самым избавлялись от незваных и непрошеных гостей.

10

Однако гонец Кантакузина, прискакавший в Драму, не застал кесаря дома, так как тот, пытаясь собрать вокруг себя как можно большее число властелы, в это самое время гостил на севере области у господина Гргура Обрадовича. Заручившись поддержкой последнего, Воихна со своим отрядом в сорок дружинников, одетых в легкие латы всадников, скакал по дороге, ведущей в Серры. Июньское солнце нещадно жгло землю, и, если бы не прохладный ветер, дувший с запада, тяжело бы пришлось и кесарю, и его свите. Впрочем, им и так было нелегко.

— Хоть бы какая тучка закрыла это проклятое солнце, — тяжело пыхтел скакавший рядом с Воихной его конюший и оруженосец Драгомир.

— Да, я бы не прочь сейчас и под дождем помокнуть, лишь бы стряхнуть с себя всю эту пыль неизвестности, — согласился с конюшим Воихна, вкладывая, однако, в эту фразу свой смысл. — Скоро будет еще жарче.

— Скорей бы уж, — противореча себе, но в полном согласии с мыслями своего господина произнес Драгомир.

— Вправо, вон, буковая роща. Может, свернем? Не мешало бы отдохнуть, — послышались голоса уставших всадников.

— Кто это там посмел поучать своего господина? — недовольно спросил Воихна, оглянувшись назад. Однако на раскрасневшихся, вспотевших от езды под палящим солнцем лицах он не заметил ничего, кроме усталости.

— Сворачивай! — приказал он Драгомиру и сам первый окунулся в спасительную прохладу зеленой рощи.

Но не успели еще всадники спешиться и расположиться на отдых, как вдали на дороге опять заклубилась пыль, золотясь в солнечных лучах до самого неба. Воихна тут же снова вскочил в седло. Воины сделали то же самое, приготовив к бою по молчаливой команде Драгомира луки и самострелы. Топот коней стремительно приближался, и вскоре уже по шуму, издаваемому копытами, можно было определить, что скакал отряд в несколько тысяч всадников. Земля дрожала и гудела, солнце скрылось в огромном облаке пыли, испуганные птицы, замолкнув, исчезли в зеленых кронах деревьев. Дружина Воихны сбилась в плотное кольцо, опустив луки и самострелы; если это были враги, то сопротивляться бесполезно, уж слишком неравны силы, а вот попытаться договориться можно было рискнуть.

Конница приблизилась настолько, что можно было различить отдельных всадников. Воихна приставил ко лбу ребро ладони, укрываясь от пробивающихся сквозь пыль солнечных лучей. Впереди всех скакал большого роста и мощного телосложения рыцарь в круглом шлеме с поднятым забралом и плотной кольчуге. Тяжелый обоюдоострый меч и железный шестопер болтались на скаку, ударяя лошадь по бокам, отчего та скакала быстрей и быстрей. К седлу вдоль крупа буланой лошади было прикреплено копье. Воихна узнал всадника и облегченно вздохнул.

— Милан Топличанин, воевода царя Уроша, — больше для себя, хотя и вслух, произнес кесарь.

Вздох облегчения пронесся и в рядах дружинников. Все расслабились, начав отпускать в адрес друг друга легкие шутки, стараясь, чтобы их не услышал кесарь.

— Ф-фу, ну и погодка! — Топличанин тоже узнал Воихну и, приблизившись, осадил взмыленного, покрывшегося пеной коня.

— Стой! — поднял руку воевода. — Можно спешиться и отдохнуть.

Многократно повторенная команда пронеслась по всему многотысячному войску, и скакавшие впереди облаченные в латы всадники, тяжело наваливаясь на своих слуг-оруженосцев, освобождали из стремян ноги и грузно соскакивали на землю. Небольшая буковая роща тут же наполнилась людскими голосами и ржанием коней. Всадники все прибывали и прибывали. Казалось, им не будет конца и роща не сможет укрыть собою всю эту огромную живую массу.

— Куда такая сила? — смутно о чем-то догадываясь, спросил Воихна у Милана после того, как они, поприветствовав друг друга, с наслаждением опустились в высокую, мягкую траву.

Милан снял шлем, обнажив свои густые каштановые волосы.

— Царица Елена прислала к Урошу гонца с известием, что против нее готовится какое-то злоумышление, и попросила императора ради своей безопасности срочно прислать ей хорошо подготовленное войско.

Эти слова, словно обухом, оглушили Воихну. Царица оказалась хитрее его самого. А может, не обошлось здесь без Углеши?.. Лицо его непроизвольно вытянулось, глаза беспомощно заморгали.

— И что, царица назвала имена злоумышленников? — с трудом проглатывая комок в горле, спросил кесарь.

— То мне неведомо.

Ржание коней перемешивалось с человеческим гулом и шелестом деревьев.

— А ты-то сам куда путь держишь, кесарь?

— Да все туда же, в Серры. Дочку давно не видел, да и с Углешей мы старые друзья. Может, у него найдутся для меня какие новости.

— И прекрасно! — довольно хлопнул себя по коленям Топличанин. — Ежели не спешишь, кесарь, то вместе завтра на заре и двинем.

— Буду только рад такой компании.

Ранним утром, намереваясь за один переход достигнуть, наконец, Серр, Милан Топличанин велел войску трогаться с места. Воихна был рядом. Царский воевода был настолько увлечен подъемом и сбором войска, что не замечал состояния кесаря. А оно после бессонной ночи было у Воихны не самое благодушное. Ведь приход в Серры двухтысячного войска круто менял ситуацию, и с этим приходилось считаться. Необходимо было срочно все обсудить с Углешей и сообщить о новых обстоятельствах Кантакузину. Сейчас только неожиданное и смелое решение могло привести заговор к успеху. В противном случае, зная крутой и беспощадный в подобных ситуациях нрав царицы Елены, можно было ожидать какой угодно кары… Царица Елена… Неужто она и вправду что-то знает, что-то пронюхала? А может, все-таки Углеша? Нет, Углеше можно верить, как самому себе. Он еще при жизни Душана проявлял строптивость, не желая во всем покоряться государевой воле. А уж тем более при Елене… Скорее всего, это был лишь страх царицы перед возможным бунтом властелы, желание чувствовать себя уверенней.

Топличанин не мог понять, что случилось с его спутником: Воихна всю дорогу молчаливо о чем-то думал, а если изредка и отвечал на вопросы, то всегда невпопад, что еще больше удивляло и злило воеводу.

Часа через три вернулись высланные воеводой вперед разведчики с коротким, но недобрым донесением:

— Там, впереди, османы.

— Сколько их? — насторожился Топличанин.

— Много.

— Сейчас самое главное их опередить. Развернуться в боевой порядок!

Приказ воеводы, передаваемый из уст в уста, всего за несколько минут долетел до хвоста растянувшейся чуть ли не на километр колонны. Топличанин вопросительно взглянул на Воихну. Естественно, тот не мог остаться в стороне.

Те, кого разведчики Топличанина обозвали османами, были на самом деле ратниками Матвея Кантакузина, с которыми он выступил в поход на сербов. Отправившись из Волерона на восток, Кантакузин прошел ущелья под Христополем, опустошив по пути окрестности древнего греческого города Филиппы и соседние сербские земли. Пройдя через Кавалу в обход Серр, Кантакузин намеревался с помощью войска Воихны заключить этот город в кольцо и затем одним ударом, полагаясь при этом, разумеется, и на помощь Углеши, покончить с ним. Однако план этот стал трещать по швам, едва его войско вступило в пределы владений Душановицы. Чуть ли не треть присланных султаном акинджиев, презрев приказы и угрозы со стороны Омера-паши и самого Кантакузина, разбрелась по окрестностям мародерствовать. И поэтому, когда Кантакузину сообщили о приближении сербского войска, он схватился за голову, ибо и та часть войска, что оставалась при нем, была не в состоянии с ходу ввязаться в бой. Нужен был отдых, так как Кантакузин, желая как можно быстрей увести эту своевольную массу подальше от своих владений, почти без остановок три дня гнал войско вперед. Говорят, иногда исход боя зависит от решительности командира. Матвея Кантакузина трудно обвинить в нерешительности (да и войско его по численности превосходило войско Топличанина), но сейчас он растерялся. Уж слишком все нескладно сложилось для него: и этот преждевременный приход османов, и сама эта неуправляемая масса акинджиев, и теперь это сербское войско, невесть откуда взявшееся. Ведь, по расчетам Кантакузина и донесениям Воихны, никакого войска здесь быть не должно. Разве что сам Воихна либо изменник, либо теперь уже пленник Елены.

— Что делать будем? — вопрос стратига Мануила вывел Матвея из задумчивости. — Войско-то у сербов немалое.

— В бой нам вступать нельзя — это гибель, — печальные глаза Кантакузина глянули вдаль, туда, где безудержно мчалась, поднимая тучи пыли, тяжелая конница сербского императора, готовая в любой момент растоптать своими копытами каждого, кто попадется ей на пути.

— Не хочешь ли ты сказать, Матвей-паша, что мы будем отступать? — Омер-паша приблизился к Кантакузину.

— Я исхожу из тех сил, которые находятся под моей рукой в данный момент, уважаемый Омер-паша.

— А разве ты не знаешь, что великий падишах, мой повелитель, использует акинджиев только перед наступлением? Отступать они не умеют.

— Если бы твои воины подождали еще одни сутки, Омер-паша, — повысил голос Кантакузин, — мы бы навязали бой сербам и разбили их. Ты же не послушал моего приказа и распустил их, и я вынужден буду пожаловаться на тебя зятю моему, султану Орхану, — слово «зять» Кантакузин выделил особо, но это, казалось, не слишком подействовало на санджакбега. Вероятно, он не очень-то верил в подобную жалобу. Во всяком случае, в ответ на это Омер-паша высокомерно заявил:

— Мой великий падишах, да продлит Аллах его жизнь, прислал меня сюда не для того, чтобы я слушал твои приказы, а чтобы мои воины взяли причитающуюся им дань в сербских селах.

— Не о том речь ведешь, Омер-паша, — еле удерживая на месте разнервничавшегося коня, прервал османа стратиг Мануил. — Время очень дорого. Погляди вперед!

— Да я один разобью этих грязных гяуров[11], — взвизгнул Омер-паша и, подняв коня на дыбы, понесся к своим акинджиям.

— Назад! — закричал Кантакузин, понимавший, что сейчас произойдет. — Не смей ввязываться в бой.

Но его окрик разбился о крупы низкорослых турецких коней, беспорядочно помчавшихся вслед за своим вожаком на стройные ряды сербского войска, приблизившегося уже на расстояние полета стрелы. Дико подвывая, турки все ускоряли темп. И вдруг словно паралич на мгновение поразил всю эту огромную массу: Омер-паша, пронзенный одновременно двумя стрелами, грохнулся наземь, угодив при этом еще и под копыта чужого коня. Еще секунда, и акинджии бросятся врассыпную, как стадо джейранов, потерявшее вожака. Спасла на сей рез мгновенная реакция Кантакузина — он бросил на помощь акинджиям сотню греков во главе со стратигом Мануилом. И Мануил увлек турок за собой. Кантакузин же получил возможность маневрировать оставшимися у него войсками. Завязалась битва. Поначалу Кантакузину удалось уломать фортуну, однако силы были далеко не равными: акинджии наполовину были разбиты, а другая половина позорно бежала. И только мужество греческих ратников сбило наступательный порыв сербов, которые, несмотря на это, через несколько часов входили в Серры гордыми победителями. Кантакузин, собрав оставшиеся силы, приказал отступить для ночлега на реке Панак, несшей свои воды на середине пути между Серрами и Филиппами. Он приказал разбить здесь лагерь с тем, чтобы на рассвете, когда вернутся ушедшие на разбой акинджии, тронуться в обратный путь.

Еще в разгар боя, различив в пестрой массе акинджиев одеяния византийских воинов, кесарь Воихна понял, что это было за войско. Понял он и то, что его заговор безнадежно провалился. Другого такого случая уже не будет, поэтому для него было бы сейчас лучше, чтобы Кантакузин погиб. Потому он и настаивал на продолжении битвы и на преследовании побежденных. Но Милан Топличанин, не подозревавший об этих замыслах, приказал протрубить отбой. Для воеводы теперь гораздо важнее было привести войско в целости в Серры, а там, если прикажет царица, он готов вступить в новый бой.

Поняв бесполезность дальнейших споров с воеводой, кесарь заторопился в Серры, где Углеша способен предоставить в его распоряжение в любой момент до полутысячи конников. Однако Углеша, трезво оценив ситуацию, уговорил Воихну оставить Кантакузина в покое.

11

— Сербы! Сербы! Спасайся, кто может! По коням!

Крики, вой и конский топот разбудили забывшегося лишь перед самым рассветом Матвея Кантакузина. Он вскочил и схватился за саблю. В этот момент в шатер вбежал стратиг Мануил.

— Что случилось? — встревоженно посмотрел на него бывший басилевс-соправитель Восточной Римской империи.

— На горизонте показалась конница. Османы вопят, что это сербы. Наши ратники поддались панике и бросились врассыпную…

— Как?! — Кантакузин рванулся к выходу, едва не сбив при этом Мануила с ног.

Ошалевшие, напуганные всадники метались в разные стороны, бросались в реку, мчались к лесу и один за другим исчезали. И только сотня дружинников адрианопольского правителя, оседлав коней, хмуро стояла несколько в стороне от шатра, ожидая приказаний своего господина. Матвей глянул в ту сторону, куда ему указал вышедший вслед за ним Мануил. Там, не спеша, обвешанные награбленной добычей, возвращались акинджии, покинувшие Кантакузина сутки назад ради грабежа мирных поселений. Когда же эти добытчики, так напугавшие своих сотоварищей, заметили мчавшуюся конную массу, они, в свою очередь, тоже решили, что это сербское войско намеревается окружить их и уничтожить. Бросив часть своего богатства, чтобы облегчить лошадей, добытчики повернули назад и, лупя каблуками в лошадиные бока, понеслись, нагоняя страх своими зверскими лицами на жителей окрестных сел, которые, покинув родные очаги, устремились под защиту крепостных стен Филипп. От всего этого бешеного топота содрогнулась земля.

Кантакузин с окаменевшим лицом долго смотрел вслед покинувшему его войску. Затем медленно повернулся к востоку, где багрово-пунцовый диск солнца начал покрываться медью, чтобы потом залить землю жаром своего золота, и опустился на колени. Прикрыв глаза, он молча перекрестился несколько раз и пал ниц, целуя землю; его широкие плечи содрогались не то от плача, не то от утренней прохлады. Дружинники хмуро следили за каждым его движением. Они тоже чувствовали, что это конец.

Властелин Гойко, владевший окрестными селами, быстро оценил создавшуюся ситуацию. Он понял, что османы чем-то смертельно напуганы и стремятся во всю прыть вырваться из этих мест. Собрав оставшихся себров[12] и посадив их на коней, он бросился в погоню, вполне положившись на поговорку — у страха глаза велики. И верно, удиравшим османам небольшой отряд властелина Гойко показался целым преследующим их войском.

Кантакузин встал на ноги, взглянул на своего слугу Гавроса, и тот молча подвел ему коня. И только когда Кантакузин удобно уселся в седле, он посмотрел на своих сотоварищей.

— У нас есть единственный шанс спастись — это как можно быстрее покинуть эту землю, ибо сербы не оставят нас в покое. Если мы до сумерек успеем добраться до Филипп с тем, чтобы ночью пройти эти проклятые ущелья, мы будем спасены.

Кантакузин тронул коня, и сотня потянулась за ним, держа путь к Филиппам.

Византиец верно заметил, что сербы не оставят их в покое. В течение нескольких часов еще двое мелких властелинов последовали примеру Гойко и со своими небольшими отрядами начали наскакивать на бегущее войско. Кантакузину приходилось замедлять темп отступления и ввязываться в мелкие стычки с наседавшими сербами, отгоняя их назад и почти без передышки скача вперед. Вскоре и жители Филипп присоединились к се брам, с особым удовольствием мстя османам за то, что те всего несколько дней назад ограбили и сожгли город и окрестности. И в данном случае не играло никакой роли то, что преследовали они греков, таких же, кстати, как и сами жители Филипп.

Вот уже впереди замаячили стены и башни Филипп. Построенные еще древними римлянами, Филиппы занимали исключительно важное положение, практически контролируя переход из Серрской области во Фракию. Расположенный у подножья Пангайской горы, город с одной стороны был окружен глубокими ущельями и крутыми, неприступными скалами, а с другой — болотами и топями, покрытыми высокими травами и камышами, которые тоже весьма затрудняли проход. Между крепостью и болотом и находился тот узкий ущельный проход, который нужно было преодолеть Кантакузину, чтобы чувствовать себя в безопасности. Но именно его уже успели перекрыть филиппцы, выдерживая остервенелые наскоки акинджиев.