Помоги проекту - поделись книгой:
В 658 г. разбирательство по поводу собственности Эрмелена продолжилось{305}. В данном случае речь шла о том, что этот землевладелец, очевидно, подарил свои земли некоему Бероальду, и выговорил себе право держать их. Узнать, кто был Бероальд, представляется возможным только из дальнейшего рассмотрения контекста судебного заседания. После смерти Эрмелена возник спор между его сыном Годдоном, и Бероальдом. Дело принесли в королевский суд распорядители монастыря Сен-Дени, стремившиеся выговорить себе право распоряжения собственностью. Поскольку они оспорили право Годдона на наследование, становится ясно, что Бероальд, скорее всего, был каким-то образом связан с Сен-Дени, или поручил монастырю распоряжаться землями. Более того, т.к. по окончанию дела именно Бероальд и распорядители Сен-Дени получили право на владение собственностью, наше первоначальное предположение относительно взаимоотношения Бероальда и Сен-Дени подтверждается. Ясно, что судебное решение закрепило приоритет договора о держании, ранее заключенного Бероальдом и Эрмеленом, и подвергло сомнению права вдовы и сына на полное (т.е. не условное) владение этой собственностью. Епископ Ле Манса Берхарий оказался непосредственным образом замешан в тяжбе, т.к. имел право на распоряжение одной третью доходов, получаемых от данной собственности. В ходе разбирательств суд обязал его вернуть права на третью часть монастырю, что он и согласился сделать. Таким образом, королевский суд снова подчеркнул незыблемость процедуры и результатов передачи земель в держание.
Первое судебное решение по этому процессу, написанное от имени короля Хлотаря III, показывает, что королевское окружение четко разделяло прерогативы государя как верховного арбитра и право выносить юридически обоснованное решение, которое, как видно из документов, принадлежало графу дворца. Последнему было дано поручение проверить решение суда по передаче земли монастырю Сен-Дени. В частности, ему полагалось удостовериться в соблюдении юридических формальностей и установить подлинность документов[47]. Подобные прерогативы значили очень много, т.к. именно проверка подлинности грамот часто приводила к полному изменению хода процесса. Об этом, например, свидетельствует Григорий Турский, когда он пишет об изгнании Эгидия, епископа Реймса, произошедшем в 590 г. В частности, в критический момент заседания суда епископов были отложены на три дня, чтобы дать обвиняемому иерарху возможность подготовить опровержения представленных документов и оправдание своих действий{306}. Поэтому несмотря на то, что король вынес решение в пользу Сен-Дени в деле о собственности Эрмелена, он и его двор фактически переложили решение на графа королевского дворца, т.к. они дали ему право либо одобрить решение, либо признать — процесс провели с нарушением формальностей[48]. Это разделение судебных полномочий напоминает практику поздней Римской империи, в соответствии с которой верховную судебную власть представлял префект претория, а император имел право быть верховным арбитром{307}.
Тяжба между Сен-Дени и епископом Ле Мана Берхарием, который стал покровителем вдовы Эрмелена, потребовала присутствия большого количества королевских чиновников. Грамота упоминала сенешаля (имя которого не читается), референдариев Видрахада и Ансеберта, и графа дворца Халдолоальда. Но в этом случае графа дворца не попросили проверить юридические формальности, хотя к нему обратились, когда понадобилось подтверждение того, что один из держателей спорной земли пользовался ей не менее десяти лет. Таким образом, во втором разбирательстве роли отдельных королевских чиновников распределились по-другому, чем в первом случае, и граф дворца, как оказывается, тоже был ограничен в своих прерогативах. Видимо, присутствие высших государственных чиновников при разбирательстве удовлетворяло представлениям королевского окружения о том, что высшая юрисдикция принадлежала главе страны лишь отчасти.
Несмотря на постепенное усиление майордома Эброина в 670-е гг. и связанной с этим борьбой за власть, разбирательства в королевском суде по-прежнему ограничивались частными исками по поводу условного держания, и никто из враждовавших с майордомом исторических личностей в них не появлялся.
Следующая в хронологическом порядке запись из королевского суда относится к 679 г. В этом году разбиралось дело Амальгара, землевладельца, удержавшего за собой земли, которые он и его отец держали от Берты, и ее дочери Ахильды{308}. Фактически ситуация была идентична делу монастыря Сен-Дени против Эрмелена и Ингоберги. В обоих случаях имел место договор условного держания земли. Эрмелен, передав земли супруге в совместное пользование, затем заключил договор условного держания на них, что и привело к необходимости выяснять права на землю в суде. В случае с Амальгаром его отец и он сам были держателями, в то время как владельцами являлась Берта и ее дочь Ахильда. Проблема, таким образом, как и в предыдущем случае, состояла в согласии землевладельцев с практикой условного держания. Однако решение оказалось противоположным — суд признал право Амальгара (держателя) на земли с тем условием, если он докажет, что он держал их более тридцати лет. В то время как по делу Эрмелена суд принял решение в пользу владельца земли (монастыря Сен-Дени), в случае с Амальгаром он решил дело в пользу держателя, а владелица земли проиграла. Решение обосновано принципом — земля переходит к тому, кто ее держит, после тридцати лет пользования. Это правило широко применялось в договорах эмфитевзиса, распространенных в Византии и в областях Италии, находившихся под культурным и политическим влиянием державы ромеев{309}. Однако кроме указанного случая, нет свидетельств того, что в Галлии эмфитевзис пустил глубокие корни. Это дает возможность задуматься, каков был процесс выбора правовых норм в ходе судебных заседаний, а также предположить, что в меровингском королевском суде могли использоваться правовые принципы, заимствованные из других областей Европы.
Исследование последующих процессов показывает, что условное владение земельной собственностью (практика, которая получила развитие в последующие периоды в виде бенефиция или прекария) в меровингскую эпоху действительно являлось слабым звеном в землевладении в позднемеровингских королевствах. Например, в 691 г. состоялось разбирательство дела, возникшего из-за местечка Нуази (“Noisy”){310}. Это поселение было отдано некоему Варину, который затем стал графом Парижа. После оно перешло к Ингоберту, который был связан в Варином семейными узами. Он и его жена Ангантруда в итоге передали Нуази монастырю Сен-Дени. Затем была достигнута договоренность между аббатом Сен-Дени Хайноном, Магноальдом, аббатом монастыря “Tussonevalle”, и королем Теодерихом III, в соответствии с которой доходы с этой земли делились между всеми заинтересованными сторонами. Магноальд и майордом Берхарий затем договорились о пользовании собственностью. Дрогон, сын Пипина II (одного из родоначальников династии Каролингов), был женат на дочери Берхария. Он предъявил требование к монастырю вернуть земли. Таким образом, его претензии были основаны только на том факте, что его тесть когда-то участвовал в разделе монастырских «десятин»[49]. В данном случае семья майордома попыталась использовать ту неясность, которую создавала теоретическая возможность женщин на владение собственностью своих родителей. Несмотря на то, что все подобные случаи, рассматривавшиеся в суде до этого, ясно подчеркнули — даритель земли, получая ее в держание, лишал своих потомков каких-либо прав, семья майордомов отважилась на доведение дела до суда. Интересно, однако, что в данном случае Дрогон проиграл, т.к. у него не было документов для обоснования своего иска. Исследователи указывают, что отсутствие документов сыграло решающую роль{311}. Однако по своей тенденции не признавать право женщин на собственность, которой владел какой-либо из мужчин в ее семье, данный случай вписывается в общие рамки развития права в позднемеровингских королевствах франков.
У всех этих судебных заседаний есть общий знаменатель: по сути, в них шёл разговор о праве женщин на владение землей. Меровингские короли признавали право знатных женщин на владение собственностью, о чем говорит подтверждение прав одной родовитой дамы, изданное Хлодвигом II в 639/640 г.{312} Право вдовы на собственность мужа — одно из постоянных источников споров во франкской Галлии. Об этом свидетельствует и Григорий Турский{313}. Во всех случаях, о которых говорят записи заседаний королевского суда, женщины или их родственники проиграли, а земли были переданы монастырю Сен-Дени и его управителям. Классическое римское право и декреты императоров позволяли женщинам владеть собственностью; как правило, она должна была быть передана отцом или мужем{314}. Нормы из Кодекса Феодосия или, по крайней мере, из Бревиария Алариха, были известны клиру в меровингской Галлии. В “Passio Leudegarii” автор ссылается на закон, запрещавший проводить судебные заседания во время Пасхи{315}. В Бургундской правде признается право вдовы, вступившей вместе с сыновьями во владение собственностью своего умершего мужа, распоряжаться ею и, в частности, продавать[50]. Однако казусы, рассмотренные при дворе меровингского короля, оказались сложными, т.к. ни Кодекс Феодосия, ни варварские правды не дают ответа на то, что нужно было делать в случаях, когда право женщины противоречило договору об условном держании земли. Они возникли не из борьбы группировок за влияние при королевском дворе, т.к. ни одно из имен, упомянутых в этих разбирательствах, не фигурирует в хрониках или житиях меровингских епископов, а из настоящих правовых казусов.
У изложенных случаев — кроме права женщин и вдов на владение землей — есть еще один общий знаменатель. Примером является дело, расмотренное в 693 г. в присутствии короля Хлодвига III. Декан Хротхарий (вероятно, церкви Сен-Дени) начал в суде дело против некоего Куниберкта относительно деревень под названиями “Nialcha”, “Childulfovilla”, “Buxsito”, “Bacio” “Superiore” и “Bacio Supteriore”{316}. Суть дела состояла в том, что землевладелец удержал земли, которые, как уверял клирик, были ранее переданы церкви его отцом и представляли из себя условное держание. Причина конфликта, как кажется, состояла в следующем — землевладелец решил в одностороннем порядке пересмотреть передачу земли монастырю своим отцом и вернуть родовую собственность. Данная запись отличается от других, т.к. мы не знаем, чем закончилось это дело. Суд присудил Хротхарию появиться через 40 дней с документами, удостоверявшими передачу земли и факт ее передачи в условное держание Куниберкту. К сожалению, документа, который бы описывал конец данной тяжбы, либо никогда не существовало, либо он не сохранился. Однако когда в 751 г. аббат Сен-Дени Фульрад поставил перед франкским майордомом Пипином вопрос о возвращении многих земель монастыря, некоторые из упомянутых деревень присутствовали в списке. Например, грамота Пипина Фульраду упоминает “Bacivo Superiore”, “Bacivo Supteriore” и “Nialcha”{317}. Неясно, правда, перешли ли эти деревни к монастырю еще в 691 г., и затем снова были утеряны, или же требования Фульрада упоминали деревни именно потому, что Хротхарию в свое время не удалось доказать факт их передачи обители и последующей отдачи на условиях держания. В данном деле снова идет речь о характере держания земли и попытках монастыря Сен-Дени создать систему условного держания. К этому же типу споров относится и большинство остальных меровингских судебных записей{318}.
Все случаи, которые рассматривались в королевском суде в VII в., возникли из-за того, что нормы условного (прекарного) держания земли еще не получили широкого распространения[51]. Более того, мы видим, что в документах идет речь о разделе податей, а это говорит, скорее всего, об их монетарном, но не натуральном характере. Деревни и местечки, становившиеся предметом споров (между светскими и церковными лицами), не являлись средневековыми доменами, а продолжали оставаться в том состоянии, в котором они были еще в провинции Римской империи[52]. Система бенефициев не сложилась в эту эпоху — современники активно оспаривали саму идею условного держания, за нее выступали только патроны монастыря Сен-Дени. Протоколы судебных заседаний рисуют более сложную картину структуры власти и ее отражения в источниках, чем та, которая возникает при исследовании Салической правды, формуляриев и отдельных грамот.
§ 3. Политика согласия и король как арбитр
Рассмотренные источники дают возможность предположить, что судебные заседания при меровингском королевском дворе не были результатом «политической» борьбы, они имели своей целью установление согласия между сторонами и различными группировками в ситуации, в которой существовавшие правовые нормы не могли помочь урегулировать спор. Это становится особенно заметно в 680-е гг., когда власть меровингских королей подвергается осаде со стороны майордомов. Но в указанное время король Нейстрии еще был достаточно силен, чтобы настаивать на своем. В частности, представители (“agentes”) Сен-Дени оспорили права Дрогона, сына майордома Пипина, на собственность, которая ранее принадлежала Варину, графу Парижа и брату епископа Леодегара Отенского{319}. Право Варина владеть этой землей являлось важнейшим фактором политики в регионе, т.к. его брат обладал огромнейшим влиянием при дворе франкского короля Нейстрии[53]. В борьбе с епископом Леодегаром Теодорих III конфисковал собственность и отдал ее монастырю Сен-Дени. Когда позже Теодорих III был взят под стражу Хильдериком II, майордом вызвался позаботиться о Сен-Дени и владениях обители{320}. Это создало затяжной конфликт между майордомами и монастырем, потребовавшим присутствия большого количества епископов и представителей знати на судебном заседании. Хильдерику II было важно обеспечить согласие между Сен-Дени и семьей майордома, двумя важнейшими опорами власти королей Нейстрии, и он хотел, чтобы вся знать и королевские чиновники своим влиянием поддержали это решение{321}.
Как было показано выше, ученые, как правило, подходили к вопросу о королевском суде с точки зрения важности его роли в урегулировании конфликтов, и отмечали эффективность судебных собраний для поддержания порядка в меровингской Галлии{322}. Ученые обычно разбивают судебные записи на две группы — настоящие и «притворные» процессы. Под последними подразумеваются заседания в конце VII — начале VIII в., когда в суде фактически санкционировалось право собственности, и юридического конфликта не существовало{323}. Однако ранние процессы, рассмотренные в данной работе, показывают, что по сути они мало чем отличались от более поздних разбирательств. Основной причиной возникновения тяжб было отсутствие четких норм условного держания, а также прав женщин и вдов на собственность. Судебные разбирательства середины VII в. показывают — нормы владения землей были размыты; скорее всего, дела попадали в королевский суд по причине отсутствия устоявшейся правовой традиции. Судебные разбирательства в присутствии меровингских королей, таким образом, имели своей целью уточнение правовой нормы и ее санкционирование в ходе судебных процедур. Однако следует заметить, что конфликты, разбиравшиеся в присутствии государя, не были результатом ослабления королевской власти. Поводом для судебного разбирательства служили ссоры по поводу держания земли. Они более походили на ставший достоянием широкой публики затянувшийся спор между владельцем и держателем, нежели на действительную угрозу общественному спокойствию, подрывавшую устои франкского общества. Данные случаи с правовой точки зрения имели сложный характер. Король играл роль судьи в разрешении конфликтов, не стремясь показать свою абсолютную власть, на которую теоретически он имел право{324}. Роль арбитра в процессе преодоления конфликтов в суде позволяла королям Нейстрии демонстрировать свою значимость и способствовать вовлечению политических группировок в процесс нахождения приемлемого решения. Судебные протоколы стремились создать впечатление, что решение суда было результатом совместных усилий присутствующих. Интерес государей к следованию всем деталям судебных заседаний, а также к возложению на аристократов ответственности за принятие итоговых заключений рисует меровингский суд не как место разрешения конфликтов, а скорее как собрание знати, королевских чиновников и епископов, которое давало возможность для взаимодействия между различными политическими группировками. Поэтому уместно утверждать, что роль королей Галлии в отношении частного права была ограничена. Судебные заседания являли собой пример юридически сложных случаев. Более того, разрешить их не представлялось возможным в соответствии с принятыми нормами права.
Записи судебных заседаний появляются не только во франкской Галлии, и исследователи подчеркивают, что они могли брать начало в позднеантичных традициях. В одном из своих писем Сидоний Аполлинарий описывал, как вестготский король Теодерих II выслушивал разные вопросы, среди которых, вероятно, были и судебные дела{325}. В Италии при лангобардах широко развилась практика записи судебных решений (“judicatum”){326}. Правда, был значительный пласт случаев, когда урегулирование достигалось вне суда{327}. В Галлии существовала традиция записи решений обычного суда, на котором король не присутствовал{328}. Они назывались “securitates”, “notitiae” и др. Однако следует отметить особенность развития этого вида заседаний и самих записей в Галлии, т.к. они не были лишь неосмысленным следованием позднеантичным образцам и представлениям. Есть основания предполагать, что важнейшую роль для поднятия их престижа сыграла деятельность франкской церкви. Судебные записи VII в. идентичны по форме и содержанию решениям епископских синодов, которые собирались для разрешения проблем, возникавших в отношениях между представителями франкской знати, монастырями, епископами и королями{329}. Например, Григорий Турский цитирует одно из таких решений полностью, что дает возможность увидеть сходство между заключением епископского синода и королевского суда. Текст, который он приводит, составлен по тем же правилам, что и судебные записи, относящиеся к VII в.{330} Следовательно, меровингские документы подобного рода стали появляться в достаточно больших количествах потому, что деятели церкви, представители монастыря Сен-Дени, которым были известны подобного рода материалы, специально заказывали записи судебных решений.
Несмотря на сходство записей заседаний епископских соборов с решениями королевского суда, как полагают ученые, между ними есть и различия. В частности, подчеркивается, что протоколы синодов могли быть более живыми и неформальными{331}. Однако подобного рода разница считается незначительной. Сходство же между этими двумя типами документов говорит о том, что правовая практика Поздней Античности распространялась в меровингской Галлии опосредованным путем. Исследователи считают, что в Поздней Античности церковь сохранила основы правовой и административной практики позднеримской империи, “ecdesia” способствовала их адаптации к новым реалиям, возникшим в процессе создания политической и правовой структуры варварских королевств{332}. Некоторые ученые подчеркивают значительную преемственность между грамотностью и административной практикой поздней Римской империи и тем, что возникло на ее обломках на Западе варварских королевств{333}. Изучение судебных записей Меровингских королевств свидетельствует об этом только отчасти; они показывают, что правовая практика и представления не заимствовались буквально, а адаптировались властителями и их окружением. Епископские синоды собирались для разрешения конфликтов, а королевский суд имел другое значение: он представлял из себя гибкую систему ритуалов, которые позволяли не только разрешать запутанные ситуации, но и согласовывать интересы различных группировок и устанавливать правовую практику. Королевский суд в меровингской Галлии VII в. являет собой пример того, как в Раннем Средневековье механизмы и институты королевской власти создавались из доступных представлений, ритуалов и правовых норм Поздней Античности{334}. Известно, что меровингские короли использовали римский ритуал входа в город (“adventus”) для подчеркивания своего статуса преемников провинциальной администрации Римской империи в Галлии. Их попытки символического поднесения подарков святыне св. Мартина в г. Тур в VI в. были местным вариантом императорских дарений, которые, как правило, направлялись папскому престолу в Риме{335}. Только отец Карла Великого Пипин III, майордом франкских королей, позднее и сам ставший королем, заложил дарениями папскому престолу в Риме основания для трансальпийской политики правителей Галлии{336}. Таким образом, многочисленные свидетельства рисуют картину адаптации позднеримских традиций, ритуалов и понятий меровингскими королями в VI–VII вв.{337} В качестве примера можно привести частные случаи идеологии власти, рассмотренные в разных работах{338}. Суд при участии короля франков является одним из примеров постепенной адаптации римской правовой практики к реалиям королевства франков. Но здесь важно подчеркнуть не только момент заимствования римских образцов. Практика власти выстраивалась гибко, в VII в. короли искали ритуалы, которые должны были помочь им подтвердить законность своего правления. Парадоксально, но в VII в. они находили эту легитимность в творческой адаптации римского опыта. Мимезис, подражание римским образцам (о котором упоминал Сидоний Аполлинарий при описании готского короля Алариха) стал особым «языком». На нем правители Галлии стремились выразить отношения со знатью и церковной иерархией своего королевства{339}. Практика разбора дел — пример того, что правители Галлии из рода Меровингов оказались способны понять римский, «имперский» язык власти и быть просвещенными (в римском смысле этого слова) государями. Но использование данного «языка», который выражал роль короля как верховного арбитра и хранителя мира, вовсе не требовало серьезных конфликтов. Судебные заседания и записи их результатов были важны для королей, а не только для сторон, участвовавших в конфликте, т.к. они подчеркивали один из важнейших аспектов воззрений на власть в эту эпоху.
Рассмотренные примеры показывают — для принятия решения король должен был лавировать между различными группами знати и представителями церкви. Состав суда менялся в зависимости от сложности дела, а также от того, чьи интересы были затронуты. Само решение, даже если оно принималось в присутствии короля, епископов и знати, могло быть заменено на противоположное в последний момент, если оказывалось, что хотя бы одна из юридических формальностей не оказалась соблюдена. Вероятность коррекции решения способствовала тому, что главным для суда был вовсе не приговор короля. Следование юридическим формальностям имело важнейшее значение. Аббат Хайнон должен был ждать в королевском суде три дня подряд от рассвета и до заката, чтобы ответчики, Амалберт и его сын Амальрик, показались на судебном заседании в 692–693 гг. Их отсутствие говорит о том, что представители знати отдавали себе отчет в главном — именно короли и их двор были хранителями верховной судебной власти. Единственным же способом избежать проигрыша являлось игнорирование процессов{340}. Большинство дел проходило со сложными перипетиями, которые вовсе не свидетельствовали о необоснованности претензий сторон, а скорее говорили о том, что королевский суд — место, где нормы права выковывались, а не только применялись{341}. Даже если судебное разбирательство носило в значительной степени «политический» характер (в смысле участия в нем сторон, которые, как известно из других источников, открыто боролись за влияние на короля), многое в исходе дела зависело от того, насколько стороны могли обосновать свои претензии с помощью документальных свидетельств. Например, когда Сен-Дени потребовал права на владение несколькими деревнями в 691 г., королевский суд решил, что в данном случае не имелось оснований для иска. В ходе заседания было показано, что ответчик владел землями только на правах прекария (“precarium”), после чего король Хлодвиг II передал дело на рассмотрение в соответствии с местными обычаями{342}. В этом случае король и его двор четко сознавали, что даже Сен-Дени, усыпальница меровингских властителей, не имел преимущественного права на получение решения в королевском суде, если дело монастыря было подсудно юридической инстанции более низшего уровня. Роль королей как верховных арбитров, призванных высказывать свое мнение только в случае конфликта юридических норм (так, как это происходило в случае с римскими императорами IV–V вв.), соблюдалась в достаточной мере.
Другая запись показывает, что значимость и престиж королевского суда зависели не столько от права выносить решение, сколько от способности согласовывать различные — подчас конфликтовавшие между собой — нормы права. Важно, были ли согласны с этим решением представители знати и клира. Например, «совет» из епископов и аристократов собрался, когда представители (“agentes”) Сен-Дени поссорились с Дрогоном, сыном майордома Пипина. Спор возник из-за собственности, которая ранее принадлежала Варину, графу Парижа и брату епископа Леодегара Отенского{343}. Епископ обладал большим влиянием на королей Нейстрии, и поэтому дело можно рассматривать как попытку передела собственности между различными аристократическими группировками и королевскими чиновниками{344}. Теодорих III конфисковал собственность, отдал ее в сокровищницу и в монастырь Сен-Дени. Когда позже Теодориха III взял под стражу Хильдерик II, майордомы дворца вызвались позаботиться о владениях{345}. Как мы уже писали, это послужило причиной затяжного конфликта между майордомом и монастырем Сен-Дени. Возрастание напряженности потребовало присутствия всех затронутых конфликтом епископов и аристократов. Для Хильдерика III было чрезвычайно важно обеспечить соглашение между различными группировками знати и высшего духовенства{346}. Судебное заседание являлось способом обеспечить поддержку государям и, одновременно, осудить набиравших силу майордомов.
Построение судебных записей показывает — образованные современники не считали, что именно приговор короля был показателем значимости его власти. Каждая из судебных записей начиналась с упоминания королевского имени и в некоторых случаях с обращения к знати. Записи также описывали имевшие место дискуссии и обсуждения от имени государя. Тем не менее, когда дело доходило до поддержки приговора суда путем его подписания, имя короля не появлялось на документах. Вместо этого за властителя подписывался канцлер. Присутствовавшая на суде знать подписывалась под решением суда{347}. Несмотря на то, что имя короля появлялось в начале документа, оно, похоже, носило только церемониальное значение.
Впечатление, которое создается самим построением судебных записей, лишь усиливается тем фактом, что во время судебных заседаний короли стремились подчеркнуть важное обстоятельство — хотя они и были верховными арбитрами, но судебная власть принадлежала им не в полной мере. Они не торопились разрешить дело в суде своим приговором, и их главной заботой было, чтобы стороны тяжбы сами пришли к соглашению. В этом смысле судебные протоколы показывают — судебная власть короля состояла, прежде всего, в его прерогативе сохранения мира; государь должен был не выносить приговор, а обеспечить согласие сторон. Представления о юрисдикции короля не требовали от него принятия решения, если не видно было пути достижения примирения сторон. После того, когда вовлеченные в тяжбу представляли дело, присяжные из числа аристократов, епископов или графа королевского дворца решали, позволяют ли обстоятельства принять соответствующее решение. Только если они соглашались на последнем, дело передавалось на рассмотрение короля{348}.
Более того, даже когда конфликт перерастал в открытую борьбу, и дело передавалось королю для принятия им решения, он часто назначал отсрочку для сбора всех документов по делу{349}. В некоторых случаях государь предписывал конфликтующим сторонам самим разрешить их проблему внесудебным путем (“placitum”){350}. Так короли вообще могли воздержаться от принятия решения. Если дело было сложным, властитель требовал от сторон предоставления доказательств. Сторонам следовало самостоятельно определить пути разрешения спора в соответствии с «местным правом»{351}. Король также мог принять решение, не влекущее за собой обязательного исполнения для обеих сторон. Например, одно судебное решение рекомендовало ответчику подчиниться требованиям истца, если последний заявил бы о возмещении убытков{352}. Короли Нейстрии неохотно принимали решения. Однако в каждом из рассмотренных выше примеров задержка в вынесении вердикта была мотивирована требованиями процедуры. Следование судебным формальностям до малейшей детали являлось важным аспектом разрешения споров в королевском суде.
§ 4. Выводы
Сообщения судебных протоколов позволяют непредвзято посмотреть на историю взаимоотношения монастырей, королевской власти и знати в VII в., и дополнить ее несколькими важными деталями. Они показывают, что монастырь Сен-Дени, как и другие монашеские обители, стал опорой власти только со времени правления Балтхильды-«регентши». Но ни своими претензиями, ни полученными от королевского суда решениями случай Сен-Дени не отличался от тех, в которых участвовали другие аббаты или епископы, приходившие искать правду в королевском суде{353}. Более того, несмотря на предпочтительный характер приговоров в отношении обители, земли и собственность, выигранные представителями Сен-Дени, вовсе не сразу переходили под их безусловный контроль. Деятельность Фульрада по возвращению земель, права Сен-Дени на которые упоминались в судебных решениях VII в., свидетельствует о том, что территории не перешли к монастырю, или же снова были им потеряны к середине VIII в.{354} Судебные протоколы, в которых обитель всегда выигрывала, создают скорее желаемую, а не реальную картину ситуации вокруг монастырей в поздний период правления Меровингов. Но это говорит о том, что в указанное время практика взаимодействия между королевской династией, монастырями и знатью еще не сложилась и не стала основываться на четких и всем понятных правилах.
Исследование судебных протоколов и их сравнение с нарративными источниками позволяет дополнить картину того, как власть франкских королей виделась в VII в. В рассматриваемый период данные представления еще не приобрели законченной формы. Значение последних правителей из династии Меровингов сложно понять, если подходить к ним с традиционных точек зрения, характерных для конституционной истории или истории права. Гибкость практики власти, осуществляемой окружением короля, не дает возможности говорить об устоявшемся «институте» королевской власти. Судебные заседания показывают, что члены династии и окружения королей представляли из себя особую группу людей, связанных системой гибких и постоянно менявшихся альянсов. Используя различные процессуальные средства, откладывая и переназначая собрания суда или запрашивая дополнительные документы, короли в VII — начале VIII в. в своем суде должны были искать согласие сторон. Документы не скрывают — властители из династии Меровингов не стремились принять окончательное решение. Часто они делегировали право дать или не дать делу дальнейший ход графу королевского дворца. Участие знати, клириков и представителей государя в разрешении конфликтов оказывалось решающим фактором для придания законности судебным приговорам. Сила судебного приговора заключалась, прежде всего, в согласии сторон в отношении исхода процесса. Образованные современники, которые составляли записи суда, наделяли правителей чертами арбитра в разрешении конфликтов, и видели их юрисдикцию в способности приводить стороны к согласию. Но эта граница между правом выносить приговор и обязанностью находить согласие напоминает нам о высоком уровне правовой культуры в королевстве франков эпохи Меровингов, т.к. подобные потестарные особенности характерны для императорского двора поздней Римской империи.
Возрастание роли приговоров королевского суда в качестве исторического источника свидетельствует не о правовом хаосе, а скорее об изменении типов грамотности. Если историю Галлии VI в. можно изучать по налоговым спискам, королевским грамотам и нарративным источникам, то в VII в. типы доступных источников уже другие. Для VII в. нет трудов, подобных «Истории франков» Григория Турского, и основными нарративными источниками служат Фредегар, «История франков» и жития святых. Одновременно судебные записи приобретают большое значение, и информация, извлекаемая из них, позволяет дополнить историческую картину указанного периода, которая складывается в ходе исследования нарративных источников. В чем-то сведения из судебных протоколов дополняют рассказы историков, поскольку показывают, что поиск согласия между правителями, знатью и клириками (епископами, аббатами и другими представителями белого и черного духовенства) был одной из основных целей политики данного периода. При этом можно отметить — как и нарративные источники, судебные протоколы показывают, что ни у одной из этих групп не было монополии на использование ресурсов церквей и монастырей, в которых короли иногда нуждались для поддержания своей власти. Именно в судебных протоколах можно найти, как формальное главенство государя выстраивалось на основе лавирования между различными группами в ходе судебных заседаний. Поэтому картина, вырисовывающаяся после их прочтения, во многом не отличается от той, которую можно было бы найти в исторических повествованиях и памятниках агиографии.
В схеме, которую создают судебные протоколы, есть также и особенности, позволяющие дополнить панораму политического и социального устройства Франкского королевства. Так, в историях и житиях епископы и аббаты часто стремились создать живописное полотно чудесного вмешательства высших сил в процесс достижения согласия, и принижали свою роль в разрешении конфликтов в королевском суде. А судебные документы говорят о том, что представители церковной иерархии принимали в них активное участие, и их роль зачастую оказывалась не менее важной, чем правителей или знати. Более того, судебные протоколы показывают — граница между иерархией церковной и светской была не столь значима для Раннего Средневековья. Вокруг государя образовывались упорядоченные группы знати, состоявшие из королевских чиновников, представителей региональной знати и тех их отпрысков, которые пошли в епископы или аббаты. Группы не были привязаны к одному региону, и они не формировались только по семейному принципу или в соответствии с церковным или светским статусом. В согласии со взглядом авторов судебных протоколов, так же, как и с воззрениями творцов нарративных источников видно, что суть политики в королевстве франков состояла в постоянном поиске компромисса между этими группами, которые обращались к государю как к верховному арбитру для достижения равновесия сил.
Заключение
Предпринятое исследование представлений о власти в меровингской Галлии позволило уточнить основные тенденции и периодизацию романо-германского синтеза. Проведенное нами изыскание показало — субъективные восприятия авторов различных типов источников совпадали в следующем: в этот период власть основывалась на согласии между правителями, знатью и церковной иерархией. Данный идеал был развитием идеи, сформулированной еще в Античности. Причем для образованных людей этой эпохи (авторов исторических и, впоследствии, агиографических сочинений), успех правителя зависел от его способности договариваться со своими сторонниками в отношении использования ресурсов, находившихся под их контролем. Поэтому резонно утверждать, что в представлениях современников власть королей в Меровингском королевстве франков никогда не являлась «частной», основанной в первую очередь на праве владения землей[54]. Вне зависимости от типа источника мы видим, что суть политики для образованных людей разного статуса и интересов состояла в нахождении согласия между светскими правителями, их придворными, чиновниками, и местной знатью, а также представителями церковной иерархии, епископами и аббатами.
Исследование трех типов источников — исторических и агиографических сочинений и судебных протоколов — показало, что взгляды их авторов и составителей на соотношение сил в эту эпоху менялось. Сочинение Григория Турского, написанное в конце VI в., характеризовало королей как варварских властителей (их образы созданы на основе канонов позднеантичной историографии), чьи прерогативы были весьма ограниченными и в чем-то сходными с полномочиями римских наместников. Но одновременно оно изображало епископов как хранителей мира. В VII в. Фредегар и, в особенности, его Продолжатель уже больше внимания уделяют королям и их окружению, считая их (а не епископов) главной исторической силой Галлии. В начале VIII в. автор “Liber historiae francorum” не видит истории Галлии вне связи с королями Меровингской династии и изображает двор как единственный центр власти в государстве франков.
Однако картина выглядит совершенно по-другому, если посмотреть на иные источники эпохи. Авторы житий на примерах основания монастырей показывали, что в Нейстрии этого периода правители должны были искать согласия епископов и аббатов (часто происходивших из знатных галло-римских или франкских семей), дабы иметь возможность пользоваться земельными ресурсами, которые находились в руках церкви (в особенности — монашеских общин). Эта картина подтверждается исследованием судебных протоколов. Документы фиксируют крайне медленное превращение обителей (вроде Сен-Дени) из базилики и монашеской общины, находящихся под контролем епископа, в «королевский монастырь» (т.е. пребывающий под непосредственным патронажем государя). Меровингские короли вынужденно использовали ресурсы отдельных знатных людей, епископских кафедр, небольших монастырей или церквей, которые были не способны дать им возможность создать надежную базу в Галлии{355}. Несмотря на то, что с течением времени государи оказались в центре повествования хроник, они остались в целом на периферии той картины, которую рисовали агиографические сочинения и решения королевского суда. Последние, как мы попытались подчеркнуть, изображали короля как верховного арбитра, который способствовал поискам согласия сторон конфликта, но при этом оказывался ограничен в возможности диктовать решение. Взгляд, согласно которому во Франкском королевстве наблюдался постепенный рост значимости меровингских государей, характерен только для авторов исторических сочинений. Увеличение роли франкских королей в их повествовании, возможно, связано с тем, что историописание все более становилось привилегией принадлежащих к “curia regis” образованных людей.
Мы увидели, что с точки зрения современников в меровингский период церковь (монастыри и епископские кафедры) ещё не стала той насыщенной земельными ресурсами структурой, которую в ней привыкли видеть историки, занимающиеся каролингским периодом и Высоким Средневековьем. В трех главах нам удалось найти этому убедительные доказательства не только в нарративных документах, но и в житиях святых и в судебных протоколах. Об этом свидетельствуют также примеры сложных систем условного владения землей и раздела поступающей от нее ренты, которые обнаруживаются в судебных протоколах VII — первой половины VIII в. Агиографические источники — жития Эдуэна Руанского и Элигия Нойонского — доказывают данную точку зрения.
Таким образом, можно сделать следующие выводы. Исследование исторических хроник показало, что взгляды их авторов и составителей на соотношение общественных сил в течение эпохи изменилось в наибольшей степени по сравнению с воззрениями творцов житий, а также писцов, создававших судебные протоколы. В начале VIII в. автор “Liber historiae francorum” уже не видит истории Галлии вне связи с королями Меровингской династии и изображает двор как единственный центр власти в королевстве франков. Однако опираясь на жития, можно сказать, что королям было не так просто добиться этого. Картина подтверждается исследованием судебных протоколов, которые фиксируют излишне затянувшуюся трансформацию монастырей (например, Сен-Дени) из базилики и монашеской общины, находящихся под контролем епископа, в «королевские» (т.е. обители, опекаемые государем). Несмотря на то, что с течением времени короли оказались в центре повествования хроник, они остались на периферии той парадигмы, которую задавали агиографические сочинения и решения королевского суда. Последние, как мы попытались доказать, рисовали государя в качестве верховного арбитра, который мог способствовать поискам согласия, но был весьма ограничен в возможности диктовать свое решение. Поэтому логично заключить, что взгляд, согласно которому во Франкском государстве наблюдался постепенный рост значимости меровингских королей, характерен для авторов исторических сочинений; как мы уже отмечали выше, увеличение роли франкских королей в их повествовании, возможно, связано с тем, что историописание все более становилось привилегией связанных с государевым двором образованных людей.
Проведенные изыскания позволяют уточнить периодизацию романо-германского синтеза. То, что франки не были просто дикарями, осевшими в римской провинции, стало ясно после работ историков второй половины XIX в. Но наше исследование показало — франки вовсе не нуждаются в апологии. Кажущаяся «дикость» их поведения была во многом результатом следования Григория Турского одному из образцов позднеантичного историописания. Но не правы и те, кто считает, будто романизация Галлии оказалась настолько сильной, что даже способствовала развитию «цивилизованности» у франков и якобы привела к тому, что уже к началу VII в. (в особенности к середине столетия) Меровинги смогли оценить преимущества позднеантичного мироустройства. Как показал проведенный нами анализ, они недооценили один из важнейших институтов позднеантичного общества, а именно, — монашество и монастыри, которые стали одним из связующих звеньев между римской аристократией и церковной иерархией Средневековья. Монастыри в Поздней Античности явились важнейшим фактором социального преобразования, сдерживая распад городского общества и создавая новые центры публичной и церковной власти в сельской местности. Но Меровинги питали к ним только эпизодический интерес, который никогда не перерос в систему. Жития святых дают возможность предположить это, а судебные протоколы только укрепляют нас в данном мнении. «Романизация» франков состояла только в следовании идеалам «политики согласия», в то время как реальные механизмы власти позднеантичного общества остались вне пределов их представлений. К моменту прихода Каролингов франкская Галлия восприняла лишь внешний аспект позднеримской имперской культуры власти и еще не закончила ее адаптацию к условиям Раннего Средневековья. В меровингскую эпоху процесс создания особой — «франкской» — модели развития Европы не только не вышел на завершающую стадию, но и не приобрел тех окончательных «типических» черт, которые сделали его столь привлекательным в качестве эталонной модели генезиса раннесредневекового общества в рамках романо-германского синтеза.
Изменения в сознании, а равно и эпоха более масштабного мышления, не только во внешнеполитическом смысле, но и в плане организации власти во Франкском королевстве на принципах, которые исследователи называли «имперской церковью», начинаются только с приходом Каролингов, подчинивших все ресурсы государства единой цели, а именно, созданию империи — легитимной наследницы великой средизмноморской предшественницы{356}. В меровингский период ситуация была как раз противоположной той, что характерна для каролингской эпохи; в это время короли и двор имели ограниченные интересы и ставили перед собой краткосрочные задачи. В меровингскую эпоху воззрения на власть и на взаимодействие светской и церковной иерархий не отражали стройную систему представлений, сложившуюся в каролингскую эпоху и в период правления саксонсой династии в бывшем Восточно-франкском королевстве в X и XI вв.
Список сокращений
DM — Monumenta Germaniae historica. Diplomata regum Francorum e stirpe Merovingica / Hrsg. von T. Kôlzer [u. a.]. Hannover, 2001.
Fred. Chron. —
Gesta Dagob. — Gesta Dagoberti régis // MGH Scriptores Rerum Merovingicarum. Bd. 2. Fredegarii et aliorum chronica. Vitae sanctorum / Hrsg. von B. Krusch. Hannover, 1888. S. 396–426.
Grig. Tour.
Iona.
Pardessus. Diplomata
Ven. Fort.
Библиография[55]
Источники
Gesta Dagoberti regis // MGH Scriptores Rerum Merovingicarum. Bd. 2. Fredegarii et aliorum chronica. Vitae sanctorum / Hrsg. von B. Krusch. Hannover, 1888. S. 396–426.
Les vies anciennes de sainte Geneviève de Paris: études critiques / Sous la dir. de M. Heinzelmann, J.-C. Poulin, M. Fleury. P., 1986.
Monumenta Germaniae historica. Diplomata regum Francorum e stirpe Merovingica / Hrsg. von T. Kôlzer [u. a.]. Hannover, 2001.
Passio Praiecti // MGH Scriptores Rerum Merovingicarum. Bd. 5. Passiones vitaeque sanctorum / Hrsg. von B. Krusch. Hannover, 1910. C. 212–248.
Passsio Leudegarii I // MGH Scriptores Rerum Merovingicarum. Bd. 5. Passiones vitaeque sanctorum / Hrsg. von B. Krusch. Hannover, 1910. C. 282–322.
Q.
Vita Aegili // Acta Sanctorum ordinis Sancti Benedicti. Venetii, 1733. T. II / Sous la dir. de L. d’Achery, J. Mabillon.
Vita Audoini episcopi Rotomagensis // MGH Scriptores Rerum Merovingicarum. Passiones vitaeque sacntorum. Hannover, 1910. S. 543–567.
Vita Bercharii // Acta Sanctorum ordinis Sancti Benedicti. Venetii, 1733. T. II / Sous la dir. de L. dAchery, J. Mabillon.
Vita Eligii episcopi Noviomagenisis // MGH Scriptores Rerum Merovingicarum. Passiones vitaeque sanctorum aevi merovingici. Hannover, 1902. S. 663–741.
Vita Fursei // Acta Sanctorum ordinis Sancti Benedicti. Venetii, 1733. T. II / Sous la dir. de L. d’Achery, J. Mabillon. P. 300–314.
Vita Fursei // MGH Scriptores Rerum Merovingicarum. Bd. 4. Passiones vitaeque sanctorum aevi merovingici / Hrsg. von B. Krusch, W. Levison. Hannover, 1902.
Vita Nivardi // MGH Scriptores Rerum Merovingicarum. Bd. 5. Passiones vitaeque sanctorum aevi merovingici / Hrsg. von W. Levison. Hannover, 1910.
Vita Sanctae Balthildis // MGH Scriptores Rerum Merovingicarum. Bd. 2. Fredegarii et aliorum chronica. Vitae sanctorum / Hrsg. von B. Krusch. Hannover, 1888. S. 475–508.
Вестготская правда (Книга приговоров) / Под ред. О.В. Аурова, А.В. Марея, пер. с лат. О.В. Аурова, А.В. Марея, Г.А. Поповой, Л.В. Черниной, К.И. Тасиц, И.М. Никольского. М., 2012.
Литература
Поделиться книгой: