Поймай падающую звезду

В сопровождении Тузика спускаюсь по левому склону. Он круче и глубже, чем казался сверху. Через сотню метров я останавливаюсь перед полуразвалившимся плетнем вокруг какой-то хижины, которая стоит еще ниже, и поворачиваю вправо, двигаясь параллельно Аце.

Я на откосе и осторожно спускаюсь к невидимому дну промоины. Попадаю в высокий тенистый смешанный лес, в котором растут сосны и буки со стволами обхватом в полметра. Справа, высоко наверху, словно какие-то небесные срубы, возвышаются два-три заколоченных досками строения, которые отсюда кажутся мне огромными.

Я стою в широком пересохшем русле, которое должно ожить в сезон дождей, в засохшем иле с разбросанными крупными черными камнями. И начинаю потихоньку двигаться вверх. Куда приведет меня этот подъем — не знаю.

И все-таки мечтаю о том, как встречу царский боровик весом в килограмм, и потому внимательно оглядываюсь по сторонам. По берегам сумрачного естественного окопа, при условии, что растения на них сохранили влагу, можно, как подсказывает мне опыт, встретиться со своей мечтой. Потому и шурую посохом в подсохшей высокой траве, надеясь обнаружить ее спутниц — оранжевых лисичек и более светлых ежевиков, а также тех, кого я по неразумию считаю ядовитыми. Но все кругом сухо, и нигде ничего нет.

Время от времени вскарабкиваюсь и на более крутую правую сторону; левая более пологая, но я не хочу слишком удаляться от Ацы. Там, под толстенными стволами, нахожу только почерневшие обломки известняка, обросшие длинными бородами засохшей травы, и более ничего интересного. Все кругом усыпано почерневшими иголками и листьями и завалено черными ветками, в которых я то и дело путаюсь. Думая о том, что на некогда ухоженных участках перед домами могли бы прижиться мелкие боровички, белые или подберезовики: пробираюсь сквозь сухостой к домам. И опять — ничего. Только две-три кучи бытовых отходов — хозяева, похоже, не придумали лучшего способа, чтобы отметить свое летнее пребывание.

Вновь спускаюсь в промоину. Помогаю себе посохом и корзиной.

Начинаю движение, а тишина вокруг наступила страшноватая и таинственная, и только время от времени слышу за спиной пса, обследующего сухую траву и помойки. Пес чихает и фыркает, отмечая этим обнаруженные запахи.

— Эй! Аца! — кричу отсюда. — Эй!

Остановился в ожидании ответа. Никто не откликается. Наверное, язычок, на котором мы расстались, не такой уж и узкий. А если друг мой направился к противоположному склону, то расстояние между нами, должно быть, немалое, к тому же разделенное возвышенностью. Если переберусь через промоины, думаю я, то мы сблизимся и наверняка друг друга услышим.

Потихоньку поднимаюсь по пересохшему руслу, перепрыгивая с камня на камень или обходя их. Кажется, не удастся мне приблизиться к поляне. Даже похоже на то, что я слишком забрал влево и потихоньку отклоняюсь от намеченного пути. Это не очень хорошо.

Еще некоторое время пребываю в сомнениях, потом решаю повернуть направо. Пора выбираться отсюда.

— Тузик! Тузичелли! — зову я.

Только что слышал, как он прямо за моей спиной брехал на какого-то зверя, а теперь он здорово отстал, бешено кого-то облаивая. Наверное, погнался за одичавшей кошкой, которая спряталась от него на дереве. Капля крови гончей в его жилах не может смириться с тем, что ему опять не удалось удовлетворить свою страсть.

— Тузик! — кричу и посвистываю я. — Тузинетти, я пошел! Давай, Тузильоне!

Но его отсутствие не волнует меня. Даже если мы сильно удалимся друг от друга, он найдет меня по запаху. Полает еще немного, потом отправится вслед за мной.

Поднимаюсь наискосок по крутому склону. Задыхаюсь и чувствую, как по спине стекают капли пота. Иногда останавливаюсь, отдыхаю и прислушиваюсь, потом опять карабкаюсь. Посматриваю в направлении солнца, и время от времени обнаруживаю его на противоположной стороне, в верхушках буков и сосен, которые, кажется мне, становятся все величественнее. Все вокруг меня настолько пересохло и так шуршит под ногами, что о грибах я уже и не думаю. Если какой тут и сохранился, сам мне под ноги попадет.

Так я проковылял четверть часа, и очутился наконец на солнечной поляне. Солнце, что просматривается с нее, стоит довольно высоко, значит, сумерки еще не скоро. Передо мной раскинулось какое-то пастбище на таких же холмах. Места, с которого я отправился в поход, отсюда мне не видать.

Задыхаясь, присел на большой камень. Набрал в легкие воздуха и кричу:

— Аца! Где ты, Аца!

Одновременно стараюсь свистом подманить собаку.

Никто не отзывается, и я повторяю эту процедуру еще два-три раза.

И вот уже Тузик, разукрашенный прилипшими к шерсти травинками и репьями, выскакивает из ближних кустов. Тяжело дыша, заваливается набок у моих ног. Я глажу его по спине, убираю с головы прицепившуюся траву.

— Эй, Аца! — опять кричу. — Отзовись, Аца!

— Э-э-й! — отвечает мне тонкий голосок с противоположной стороны. — Э-э-й!

— Я здесь, Аца! — продолжаю я. — Где ты, Аца!

— А-а-а! — отвечает мне голосок. — А-а-а!

Видно, что-то он мне объясняет.

— А-а-а! — кричу и я ему в ответ.

Хорошо, думаю, теперь мы опять вместе.

Начинаю осматриваться. Прямо передо мной, у самого противоположного склона, вижу достаточно большой, но плохо обустроенный — вроде как начали ограждать поперечными лесинами, да потом бросили — двор какого-то хутора. Три-четыре строения означали в нем, видимо, жилую хибару, сенник, конюшню и птичник, но отличить их друг от друга было трудно. Широкие двери халупы были когда-то распахнуты, а теперь лежали на земле. Во дворе и около него озабоченно клевали что-то уже подросшие цыплята, хрюкали несколько поросят. Очень живо было в заброшенном дворе.

Как бы Тузик, думаю я, ни полетел туда, чтобы разобраться по некоторым вопросам с цыплятами и поросятами, после чего мне придется объясняться с хозяевами. Поэтому достаю из торбы его поводок и пристегиваю к ошейнику. Он настолько устал, что даже не реагирует.

Но наискосок от меня, наверное, в продолжение того язычка, от которого мы разошлись, раскинулась, занимая весь склон, березовая роща лет эдак двадцати, и белые стволы деревьев выглядят совсем как равномерно всаженные в землю зубочистки. Я вижу перед собой левую опушку, от которой начинается пастбище. Правая подходит к ближнему селу, а поперек нее краснеет только что проложенная полоса дороги.

Пейзаж выглядит привлекательно. Если где и могут быть отличные белые, так только там. Лишь бы только в роще сохранилось хоть немного влаги. Я встаю и направляюсь к березняку.

Спускаю Тузика с поводка. Он словно прочитал мои мысли, и на всем скаку устремился к белоснежным стволам. Там вскоре и исчез.

Через выпас с короткой выщипанной травкой выхожу на поперечную дорогу и вижу, что она прорыта, похоже, мощной техникой до самой красной глины под самой опушкой березняка. Слева она теряется где-то на плоскогорье — красная полоса просто исчезает в зеленой траве, — справа превращается во что-то вроде улицы в поселке, в котором можно заметить несколько обитаемых домов. Все прочие — заколочены, покинуты до следующего лета.

Из придорожной канавы, глубиной почти в метр, поднимаюсь на поросший лесом холм.

Березовая роща изнутри вовсе не такая стройная и не такая привлекательная. Как и тот смешанный лес, из которого я только что выбрался, она заросла высокой сухой травой, под которой прячутся какие-то овражки, канавки и промоины. Склон тоже не такой уж пологий, и я продвигаюсь весьма медленно.

Полно поваленных молодых деревьев, некоторые уже засохли, иные еще живы, хотя редкие их листья пожелтели. И на этих поваленных, как и на живых деревьях, полным-полно березовых серо-белых трутовиков, похожих на поставленные ребром ладони. Где-то я читал, что их можно употреблять в пищу, хотя лично я никогда не пробовал. Вынимаю из кармана ножик и осторожно срезаю три-четыре гриба. Нюхаю — запах от них исходит дивный, как от лучшего боровика или от маслят — и кладу их в корзину. Но они совсем как деревянные — кто с ними сможет справиться? Зато, иронизирую я про себя, послужат неопровержимым доказательством того, что сегодня я ходил по грибы.

Между тем, не все кругом пересохло. С легким ужасом замечаю, что трава усеяна коровьими лепешками, местами даже свежими, усыпана козьими и овечьими орешками. Здесь разводят скотину! Сколько раз я видел, как ленивые овцы, выпущенные из загона, в карьер несутся на грибные места — и как только эти тупые создания запоминают их? — и за несколько минут все там подъедают. А коровы языком слизывают шляпки, как будто знают, что ножки у этих грибов несъедобны. И если ты идешь следом за коровами, то видишь только пеньки обезглавленных грибов, которые торчат из земли, словно чьи-то деревянные пальцы. Только бездарный грибник-дилетант может равнодушно относиться к этим убийцам грибов.

Посматриваю вправо-влево в надежде поскорее освободиться от этих незваных коллег. Может, не стали они забираться так высоко? Поднимаюсь прямо вверх, стараясь найти местечко, свободное от экскрементов, чтобы обнаружить, наконец то, за чем сегодня отправился. Бесполезно. Всюду полно навоза.

Опять натыкаюсь на дом. Высокий, темно-серый и тоже заколоченный. И под ним опять-таки — свалка. Вспоминаю анекдот, рассказанный одним французским интеллигентом лет двадцать тому назад. Его отношение к мужчинам отличалось тем, что он вынужден был скрывать его. Так вот, однажды он с таким же приятелем отдыхал в укромном уголке Швейцарии. Они гуляли по большому ухоженному лесу, в сплошной зелени которого яркими пятнами выделялись желтые деревянные короба для мусора. И вдруг в один прекрасный день где-то вдалеке среди деревьев они увидели нечто белое. Что бы это могло быть? Давай посмотрим. Приблизились, и там, среди опавших листьев, нашли белый пластиковый пакет с надписью — «Универмаг “Белград”». Нет спасения от сербской цивилизованности!

Не хочется мне подниматься выше дома. Там может оказаться еще хуже, чем здесь. Как к нему подобраться, ведет ли к нему сверху дорога? Где они берут воду? Но эта загадка не занимает меня настолько, чтобы ради ее решения продолжать карабкаться по всем этим колдобинам. Сворачиваю налево.

Здесь, под домом, коровьих лепешек вроде бы нет. Или чабаны слишком воспитанные, чего от них трудно ожидать, и не лезут сюда со скотиной, или хозяева, обозлившись, не позволяют им этого делать. Свой посох я держу как сапер миноискатель, и шарю им в высокой, местами по колено, траве, но он всего лишь спасает меня от переломов ног и рук в замаскированных травой ямах. Грибов, в поисках которых я брожу, как не было, так и нет. Меня обуревает желание увидеть хотя бы поганку — она бы означала, что поблизости есть и другие грибы. Но все вокруг сгорело, нет даже поганок.

Через пару сотен метров я поворачиваю налево. Возвращаюсь в обратном направлении, только чуть ниже. И — никаких изменений. Только сухая трава и бесчисленное множество трутовиков на деревьях. Не знаю, может, именно они когда-то служили трутом, когда огонь высекали кремнем, но если бы это были именно они, то их можно было набрать столько, что весь Белград только и высекал бы искры из кремня.

Выхожу на какую-то просеку, вроде тех, что делают в лесах в противопожарных целях или при прокладке высоковольтных линий. Она с десяток метров шириной, всё, видимо, было вырублено и вычищено несколько лет тому назад. Молодые осинки, березки и рябинки проклюнулись и уже достают человеку до колена. Но листва у них редкая и пыльная, они задушены высохшей травищей, и выглядят бедненько и печально. В счастливые времена рядом с ними охотно соседствуют и грибы, особенно подосиновики (подосиновики в осиннике — какое прекрасное зрелище!), а иногда и белые, там они нежатся, совсем как кошки на теплой печке. Сейчас, конечно, ничего этого нет. Напрасно мой посох-миноискатель усердно обнюхивает землю в поисках молодых красавцев. Нет ничего, и все тут.

Я отказываюсь от дальнейших поисков. Подзываю Тузика, который скачет вокруг меня:

— Давай, Тузик, пошли отсюда!

Он радостно подбегает и пристраивается к ноге. Он всегда радуется, когда понимает, что мы отправляемся домой.

5

Спускаемся вниз, в поселок. Хочется как можно скорее выбраться из этого хаоса.

Выходим на красноватую дорогу около какой-то вырубки, похожей на озерцо. Сразу за дорогой начинаются дома.

Выходит старушка в платочке, что-то в обеих руках несет. Крестьяне вечно что-то куда-то несут.

Здороваюсь с ней, она приветливо откликается.

— Это твоя псина? — спрашивает. — Не покусает?

— Нет, нет, — отвечаю. — Не бойся.

Вечно они собак опасаются, будто те — их заклятые враги.

— Я и не боюсь, — говорит, — да кто знает, какой у него характер? Ты что, по грибы пришел?

— По грибы, — говорю. — Только их что-то нынче нет совсем.

— А что? — спрашивает. — Тебе жить надоело? Или есть совсем нечего?

И грибы их тоже пугают. Даже те, кто их собирает, дома не едят, а относят на продажу.

— Не то и не другое, — отвечаю. — Просто нравится.

— А, — говорит, — ты просто помешался на них, причем давно. Ну да ладно, пусть тебе повезет.

— Дай Бог и тебе, — отвечаю.

И она уходит. Позволяю ей отойти подальше.

Еще немного толкусь тут, как будто ищу что-то, а когда она скрывается за домами, иду по ее следам к месту, с которого поднимался на холм.

Выхожу на околицу. Сейчас на том месте, которым я недавно прошел, пасется стадо овец. Рядом с ним какая-то крестьянка.

Моментально беру Тузика на поводок. Как-то раз они с Юцей около моего дома так облаяли и погнали стадо — овец в тридцать, что мы догнали скачущую скотину только за третьим холмом. Не знаю, у кого голова болела больше — у меня или у пастуха. Он мне несколько раз припомнил мать мою родную, безумную и шарахнутую.

Заставляю Тузика идти у правой ноги, чтобы отсечь его от созерцания животных, здороваюсь с женщиной и прохожу повыше стада в направлении плоскогорья. Удалившись, замечаю слева от себя весьма крутой и короткий склон, поросший деревьями и выглядящий многообещающе. Отпустив собаку, сразу направляюсь вниз. И забываю дать знать о себе Аце.

Сразу замечаю, что и здесь пасется скотина, но ниже, и еще ниже, и еще чуть ниже — должно быть, все-таки что-то есть. Кроме того, склон этот, похоже, совсем рядом с той промоиной, по которой я добрался сюда. И Аца никак не может оказаться далеко от этого места.

Смело отправляюсь вниз по склону. И в самом деле, пройдя каких-нибудь метров сто, замечаю что-то в глубине.

Неужели они? Кажется, несколько штук! Везучему грибнику везет — но только в конце и никогда в начале.

Спешу, опираясь на посох и, конечно же, озираясь, чтобы чего не пропустить. Сюда, похоже, скотина не забирается. Слишком крут склон для состарившихся пастухов.

Спускаюсь еще метров на пятьдесят, и они на самом деле — тут. Не бог весть какие — несколько поврежденных и объеденных слизняками. Средних размеров белый, старый и потемневший, три-четыре рыжика, с надгрызенными и позеленевшими краешками, и пара ложных рыжиков с белыми донцами шляпок.

Ложные рыжики не трогаю, настоящие чищу, осматривая на предмет червей; больше половины приходится выбросить. Колеблюсь по поводу белого: не червивый, но мясо уже потемнело и стало мягким под шершавой шляпкой. И все-таки беру его. Осторожно складываю свой урожай в корзину.

Рядышком вижу еще несколько грибных пеньков. Овцы, козы либо коровы все-таки добрались и сюда. Ничего хорошего в этом нет.

Потихоньку спускаюсь. Кустарник тут немного гуще и мельче, попадаются и проплешины. Останавливаюсь и осматриваюсь. Все еще ничего.

Сдается мне, что немного ниже должен быть если не ручеек, то хотя бы какая-то влага. Ну, еще немного, давай, давай, и вот уже дно оврага. Но ручейка нет. Как нет и грибов.

Оглядываюсь. Теперь кругом только лес, и плоскогорья, с которого я спустился, уже не видать. Не видно и места, с которого я начал спускаться.

Передо мной откос, по которому можно выбраться из оврага. Прихожу к выводу, что его вполне можно одолеть. И, поднявшись наверх, я окажусь рядом с язычком, на котором простился с Ацой. Потом еще немного влево, и вот мы наверху.

Подъем действительно не долог. Но, поднявшись на гребень, вижу перед собой новый спуск к новому оврагу. Лес стал гуще и больше, так что я ничего не вижу ни спереди, ни сзади.

Ничего не остается, как продолжать двигаться в том же направлении. Далеко я не успел уйти, потому, надеюсь, сумею выбраться.

Между тем, спуск очень длинный, да и становится все круче. Под ногами у меня толстые слои листьев и иголок, под ними — подгнившие ветки и невидимые камни и ямки. Так что я часто спотыкаюсь, иной раз едва удерживаясь на ногах. В лесу уже мрачновато, влажный воздух заметно похолодал.

Барахтаюсь пятнадцать, двадцать минут, но выхода так и не вижу. Наконец замечаю впереди ручей. Он небольшой, да и не бурный, по его берегам в глине множество отпечатков коровьих копыт. Сюда, похоже, пригоняют скотину на водопой. Слышу и Тузика, который неподалеку громко лакает воду.

— Тузик, — зову, — где ты? Тузик, ко мне!

Он стремительно выбегает откуда-то из-за моей спины, с высунутым языком и мокрой мордой.

— Где это мы?

Псина улыбается, шумно дышит боками и опять убегает.

Я опускаюсь к воде и умываю потное лицо. Сажусь на камень и осматриваюсь.

Сейчас бы, с помощью ручья, следовало поскорее выйти на направление к тому размыву, по которому мы с асфальтированной дороги поднялись на тропу, ведущую к дому в горах. Надо всего лишь вместе с ручьем повернуть влево, и мы выйдем, куда следует.

Но ручей, как ни странно, не поворачивает влево, где должен был бы соорудить тот самый размыв, а уходит направо. И в то время как слева он спокоен и скуден водою, справа отчетливо слышится журчание и клокотание. Что же там еще?

Боюсь остыть, сидя на камне, и потому отправляюсь в путь. Все-таки иду налево. Там должен быть выход.

Прыгая с камня на камень, перебираюсь на другой берег, где, кажется, тропа поудобнее. Прохожу по ней с сотню метров, после чего вынужденно возвращаюсь на правый берег. Замечаю, что течение становится все беднее, и ручей превращается в прозрачные лужицы, практически непроточные. Еще два-три раза перебираюсь с одного берега на другой, и тут ручей исчезает. Он тек от холмика, похожего на нахлобученную шапку, и был виден, а тут вдруг исчез.

Я призадумался. Эта шапка передо мной ничего хорошего не обещает, и я возвращаюсь вниз по течению.

Так потихоньку добираюсь до места, где я вышел к воде, и продолжаю идти в ту же сторону. Но уже метров через пятьдесят натыкаюсь на крутые берега, что вынуждает скакать по ручью с камня на камень. Обогащенный какими-то подземными источниками, этот поток бурлит и клокочет, как будто приближается к водопаду, и там уж я точно не смогу через него перебраться. Сейчас он уже похож на настоящую речку, и если я пойду вдоль нее, то, наверное, выберусь на Градац, речку, что протекает через Валево. И, если останусь в живых, через несколько дней выйду к Валево.

Нет, направление на Валево — не мое. Какого черта я забыл в Валево! Возвращаюсь назад.

Вновь в подходящем месте перепрыгиваю через ручей. И — теперь передо мной настоящая гора. Скалистая, крепенькая и, конечно же, поросшая лесом. Теперь ничего уже перед собой не вижу, кроме высокой горы и чистого светлого неба. Где же это я оказался?

6

Ползаю по каменистой горе влево и вправо, отыскивая подходящий проход. Мне все еще кажется, если заберусь на вершину, то найду, по крайней мере, дорогу на Валево. А там уж совсем просто. Но через полчаса понимаю, что опять ошибся.

Два или три раза приближаюсь к самому краю обрыва. Его граница, кажется мне, всего в нескольких десятках метров отсюда, добрался — и все получилось. Смущает только то, что за обрывом простирается все тот же дикий пейзаж со скалами и толстенными соснами. Когда, продираясь сквозь кусты, я добираюсь до места, где кончается обрыв, передо мной вновь возникает пропасть. И где-то внизу, наверное, опять такой же ручей, и опять начинается подъем.

Я слышал, что в таких случаях хозяину может помочь собака. Схватишь ее за хвост, гласит легенда, и он вытащит тебя туда, куда тебе надо.