Русские во Второй мировой войне

2 октября Гитлер объявил о завершающей стадии «Барбароссы»: «Сегодня начинается последняя великая и решающая битва войны». В германских руках уже находятся «три величайших индустриальных центра большевиков. Наконец мы создали предпосылки для финального сокрушительного удара, который до начала зимы приведет к крушению врага». Восемь русских армий были в котле вокруг Вязьмы и Брянска — 673 тысячи солдат и офицеров взяты в плен, 1242 танка и 5432 пулемета захвачены или уничтожены. Выступая в берлинском «Шпортпаласте», Гитлер заявил онемевшей толпе, что «началась операция грандиозных размеров. Она приведет к сокрушению врага на Востоке. Противник уже отступает и он никогда не восстановит свою силу». Огромный зал взревел. Гитлер в тот же день возвратился в свое «Волчье логово».

Против Бока стояла последняя из советских воинских масс войск — отступавшие от границы остатки войск и мобилизованное ополчение. (Только к началу 1944 года армия восстановит необходимый профессионализм). Противостоящие немцам Конев и Еременко имели под своим командованием пятнадцать пехотных армий — примерно полмиллиона солдат. Их мобильность была прискорбно низкой, их техническое оборудование желало много лучшего, у них была недостаточная огневая мощь, чтобы упорно и умело защищать свои позиции. В войсках уже редкостью были кадровые части. Резервисты повсюду — это был грозный знак роковой слабости. Оставались личное мужество и физическая неприхотливость. Эти резервисты не могли выдержать танкового блицкрига.

Полоса наступления немцев была необычно широкой — около 250 километров, что в пять раз меньше июньского фронта 1941 года. Согласно германскому плану, танковая группа Гепнера вместе с дивизиями СС «Дас Райх» и «Гроссдойчланд» должна была расколоть противостоящий советский фронт на две части — одна в районе Вязьмы, другая около Брянска. В бой против Красной Армии бросились две тысячи немецких танков. Их марш продолжался десять дней.

Уже на третий день, пишет Гудериан, «был осуществлен решающий прорыв». Еще через сутки немецкие танки вошли в Орел, где явно не ожидали такого поворота событий — горело электричество и ходили трамваи. На станции грузили эвакуируемый на Урал завод. Хепнер оттеснил Западный фронт Конева к верховьям Днепра. Гот вел свои танки по шоссе Вязьма-Гжатск, далеко оставив позади основной массив советской пехоты. Полмиллиона советских солдат будут сражать отчаянно, но они обречены. Теперь путь на Москву был открыт. В Берлине министр пропаганды Геббельс объявил иностранным журналистам, что «уничтожение группы армий Тимошенко окончательно привело войну к концу».

Настроение у германских генералов было приподнятое. Главный квартирмейстер армии Э. Вагнер записал 5 октября: «Теперь все устремилось к Москве. Складывается впечатление, что впереди окончательный коллапс противника и что к вечеру Кремлю придется паковать чемоданы». О Гитлере у Вагнера в этот момент было самое лестное мнение. «На этот раз он вмешался — и вмешался самым решающим образом — в проведение операции и до сих пор он был прав во всем. Большая победа на юге — его индивидуальная заслуга». На юге, в районе Бердянска, немцы взяли в плен более ста тысяч советских солдат, они вышли к Азовскому морю. 8 октября в руки немцев попал Мариуполь. Глава пресс-службы Гитлера Отто Дитрих возвестил собравшимся иностранным журналистам, что «в военном смысле Советская Россия уничтожена». В растенбургском «Вольфшанце» 10 октября Гитлер говорил о законах природы, «которые не поощряют безостановочное убийство, чтобы лучшие могли выжить». В тот же день командующий шестой армией фельдмаршал Рейхенау издал директиву: «Самой главной целью кампании против еврейско-большевистской системы является полное уничтожение его инструментов мощи и ликвидация азиатского влияния на европейский регион».

Доля советских военнопленных была ужасна. В одном лишь Заксенхаузене между серединой августа и серединой октября гибло более трехсот человек в день, 18 тысяч в целом. 12 октября под Вязьмой попали в плен 665 тысяч советских военнослужащих (германские цифры). Они были обречены. А до Можайска отсюда дошли лишь 90 тысяч.

Но Бог не покинул Россию. 12 сентября с небес пали первые снежинки. Через несколько дней с севера подул неуютный ветер. Даже «Вольфшанце» неожиданно оказалось засыпанным снегом. И чем дальше к востоку и северу, тем более ощутимой была эта ранняя пурга.

В ночь на 2 октября генерал Еременко умолял Шапошникова позволить «более мобильную оборону». Начальник Генерального штаба был неумолим: «Осуществляйте упорную оборону своей линии фронта». Войска продолжали занимать губительную линейную оборону (которую инициировавший ее Сталин со всей присущей жесткостью позднее осудит). Но Брянский фронт под ударами немцев уже распадался на части. Немецкие танки уже перерезали жизненно важные железнодорожные линии, оставляя фронт без подвоза припасов и продовольствия. Утром 6 октября заклинания Еременко встретило молчание Сталина. А через пять часов немецкие танки появились перед командным пунктом командующего фронтом, которого спасли лишь три быстроходных штабных танка. В этот же день Брянск был захвачен немцами, мосты через Десну оказались в немецких руках.

По мере продвижения германских войск крестьяне жгли запасы зерна, уводили скот, взрывали дома в самых скромных поселках и деревнях. Немцев встречал запах пожарищ, выжженная земля и всеобщая ненависть. Би-Би-Си по-немецки напоминала Германии: «Каждые семь секунд немец гибнет в России. Может быть, это ваш муж? Или сын? Или ваш брат?» 7 октября упал настоящий первый снег. Гудериан послал за зимней одеждой, но посланцам сказали, что в нужное время им выдадут эту одежду.

Но и результаты впечатляли. 3 октября был оккупирован Орел. 4 октября Сталин приказал ускорить вывоз заводов из Ленинграда, особенно производителей тяжелых танков. На юге комиссар тяжелой промышленности Тевосян требовал 13 383 вагона для вывоза оборудования из Донецка, а в наличии было 3460 вагонов. И погрузку прервали вступившие в город немцы. Гордость индустриализации, Днепрогэс, был взорван, чтобы не достаться врагу. На восток были отправлены 1523 завода — 455 на Урал, 210 — в Западную Сибирь, 200 — в Поволжье, 250 — в Казахстан и Центральную Азию. Использованы были полтора миллиона вагонов. В Саратове станки привезенного издалека завода уже работали, а стены завода только начали возводиться. Через десять недель после демонтажа Харьковского танкового завода — 8 декабря 1941 года — с нового конвейера сошли первые 25 танков Т-34. Через четырнадцать дней после разгрузки последнего вагона авиационного завода с конвейера вышли первые истребители. И хотя производство стали упало на две трети, броня для танков продолжала литься. Пожалуй, хуже было дело с алюминием, медью, никелем. По государственному плану уже в январе 1942 года уральские и сибирские заводы должны были давать дополнительные тысячи тонн металла. 14 ноября ГКО наметил на 1942 год произвести 2500 самолетов и 22 тысячи средних и тяжелых танков (удвоение самолетного производства и увеличение вчетверо производства танков). 1100 ученых были вывезены из Ленинграда в Казань. Страна знала, в чем ее сила.

Немцы в Калуге

12 октября немецкие танки вошли в Калугу — 160 километров от Москвы. Генерал Роммель пишет жене: «Превосходные новости из России! Мы можем ожидать быстрого наступления на восток и исключения возможности создания там значительных новых сил». 5 октября один из московских летчиков-истребителей увидел на дороге, ведущей к Юхнову, внушительную — почти в двадцать километров — колонну немецких танков. Новость была столь невероятна, что офицер Генерального штаба не принял ее всерьез и в дневной сводке не отметил «тревожных новостей». Но разведывательный самолет подтвердил первую новость. Маршал Шапошников попросил не тревожить его по пустякам (но московский гарнизон был поднят по предварительной тревоге). Третий разведсамолет не оставил никаких сомнений — никем не преследуемые немецкие танки почти что мирно катят к Москве. Вначале Шапошников был все так же скептичен, но почувствовав нечто, он прервал телефонный разговор. Через четыре минуты в штаб Московского округа звонил Сталин. Надежна ли информация? «Хорошо. Мобилизуйте все, что можете, но врага нужно остановить на 5–7 дней, пока мы не задействуем резервы Ставки».

Началась чрезвычайная сессия ГКО. Теперь «Можайская линия» была признана главной оборонительной линией Москвы. В Можайск были отправлены шесть пехотных дивизий и шесть танковых бригад. Днем позже «Можайскую линию» защищали 14 пехотных дивизий и 16 танковых бригад. Возможно, впервые думать о дальневосточных дивизиях стало стратегической необходимостью. Зорге сообщал очень к месту и времени: японцы ринулись на юг, их решение необратимо.

14 октября пал Калинин. Но ртуть в термометрах опускалась все ниже. Снег опустился на Ленинград. Гитлер объяснил своему окружению, что «предсказание погоды не является точной наукой». Перед дивизией «Мертвая голова» расстилалось тридцатисантиметровое снежное одеяло. Именно в этой грязи и снегах широкие гусеницы Т-34 увеличивали мобильность советских войск. А командующим разбитым вдребезги Центральным фронтом стал неведомый немцам Жуков.

Промежуточные итоги

Германские войска подошли на расстояние менее ста километров от столицы Советского Союза. Под их владычеством уже была территория, на которой проживали 65 миллионов жителей СССР. В немецких лагерях уже были три миллиона советских пленных. Полковник Лахаузен говорит о нескончаемой «полубезумной толпе животных». По его воспоминаниям, «генерал фон Рейхенау отдал приказ расстреливать всех ослабевших пленных. К сожалению это делается на обочинах дорог, даже в деревнях, так что местное население видит эти инциденты».

Гитлер 21 октября живописал будущую столицу Рейха. «Ничто не может быть в этом случае слишком хорошим, когда речь заходит об украшении Берлина. Всякий входящий в рейхсканцелярию должен чувствовать, что он находится у хозяина мира. В Берлин будут вести широкие проспекты, ведущие через Триумфальную Арку, Пантеон Армии, Площадь народа — все это заставит всякого затаить дыхание». Монументы будут из гранита, «потому что они будут стоять вечно».

Личный архитектор Гитлера Альберт Шпеер попросил у фюрера тридцать тысяч советских военнопленных для использования в строительстве новых монументальных зданий в германской столице. Строить следует еще до победы в войне. Гитлеру понравился проект нового здания канцелярии, офис Геринга. Гитлер тут же своей ручкой нарисовал монумент, который он хотел бы видеть в городе своего рождения — Линце.

Адмирал Канарис интересовался более актуальными вопросами: какова погода на фронте? «Плохая», — ответил Гитлер. Шесть недель оставалось до наступления настоящей зимы. Генерал-лейтенант Байерляйн вспоминает: «Уже ставшие плоскими, лучи солнца, низко стоящего над горизонтом и равнинами, обманывали нас. Каждый вечер многозначительное черное облако поднималось на большом отдалении, возвышаясь над степью. Эта темная масса приносила через атмосферу дождь, лед и снег наступающей зимы. Утром облако уходило и, казалось, возвращалось еще более огромным в сумерках вечера».

Но Гитлер жил в ослеплении. «Если Россия падет, Европа будет простираться до восточных границ германской колонизации. На восточных территориях я заменю славянские географические названия немецкими. Крым, например, будет именоваться Готенландом». Германские саперы в эти дни взорвали кафедральный собор Киева. Над Ленинградом немцы разбрасывали листовки следующего содержания: «Идите в ванные комнаты. Оденьте белые одежды. Съешьте все, приготовленное для похорон. Ложитесь в свои гробы и приготовьтесь к смерти. 7 ноября небо будет синим — синим от взрывов германских бомб».

12 октября Хепнер пересек реку Угру, давшую когда-то независимость князю Ивану Третьему. Москва должна была решить задачу, куда дальше пойдут немцы — направо — к Калуге, замыкая еще один котел, или пойдут прямо на Москву через Малоярославец. Надежда возлагалась на идущие со стороны Гжатска танки Лелюшенко. Угрозу столице представляли два страшных клина — со стороны Калинина и Волги шла северная группа; со стороны Орла рвался Гудериан. Западный фронт советских войск владел 824 танками, лишь половина из них шла своим ходом, лишь несколько Т-34 и КВ, способных успешно вступать в бой с немецкими танками. Выходящие из Москвы батальоны (675 человек) имели 295 ружей, 120 гранат, 9 автоматов, 145 пистолетов и 2000 бутылок с «коктейлем Молотова».

15 октября власти Москвы посоветовали дипломатическим представительствам подготовиться к эвакуации в Куйбышев. Молотов посоветовал британскому и американскому послам покинуть столицу. Грузовики развозили 584 тонны взрывчатки для минирования 56 мостов. Противотанковые взводы залегли у ворот столицы. Приказ гласил: взрывать мосты при виде противника. Внутри самой Москвы мины были подложены под шестнадцать городских мостов. Двести поездов и 80 тысяч грузовиков вывезли посольское и государственное имущество из Москвы. 500 московских заводов были перемещены на восток.

В Москве даже квалифицированные рабочие принимались в истребительные батальоны. Более полумиллиона москвичей рыли мерзлую землю. 14 октября 1941 года танки Гота вошли в Калинин и остановились на берегу Волги, у водохранилища Московское море. Стокилометровый канал Москва-Волга вел прямо в Москву. Немцам нужно было только дождаться, когда мороз скует водную преграду. Жукову нужно было продержаться до настоящих холодов. Еще одного крупного окружения армия могла уже не выдержать. Мобилизована милиция — совместно с рабочими батальонами они держат укрепленные деревни и небольшие города. У них один приказ — держаться до последнего. Инициатива отдана небольшим отрядам, кавалерии, тревожащей немцев своими перемещениями и внезапными атаками. Спасительны леса, щедро окружившие Москву с запада и севера. Немецким танкам было нелегко прорваться сквозь лесной русский пейзаж да еще в условиях, когда светлого времени было только десять часов. Пренебрегающая снежными заносами советская кавалерия нападала на тыловые части немцев. Даже ошеломивший Жукова Гот, взявший с ходу Калинин, старинную русскую Тверь, вынужден был замедлить темп своего продвижения.

Но на юге леса редеют. И, несмотря на близость идущего по Волоколамскому шоссе врага, подлинная угроза стране зрела на юго-западе. Здесь у России не было ни лесов, ни танков. Отсюда Гудериан грозил одним смертельным ударом выйти к Кремлю. Впрочем одну танковую часть Жуков найти сумел. Организованная на основе харьковской танковой школы (инструкторы и ученики), получившая в сентябре танки Т-34, 4-я бронетанковая бригада полковника Катукова дважды в последний момент сумела выскочить из окружений. Она прошла через Орел за несколько часов до того, как группа Гудериана в очередной раз прорвала фронт. На более чем стокилометровом фронте между Окой и Мценском это была единственная боеспособная танковая часть. Правда, ее боевой опыт (в отличие от опыта отступления) был невелик, лишь раз она вплотную столкнулась с дивизией «Гроссдойчланд».

Катукову была поставлена задача любым способом остановить двинувшуюся на Тулу группу Гудериана. Своей контратакой бригада, согласно отчету 4-й танковой дивизии Гудериана, «заставила пережить несколько мучительных часов и понести суровые потери». Возможной ошибкой было то, что Катуков не развил свой успех и отошел, справедливо полагая, что сохранение драгоценных танков важнее славной смерти в сражении со всеми дивизиями Гудериана. Последний отметил: «Это был первый случай, когда огромное превосходство Т-34 над нашими танками стало совершенно очевидным… Быстрое продвижение к Туле было остановлено».

Гудериан как любимец вермахта и Гитлера мог многое себе позволить. Он призвал специалистов по созданию танков и, наступив на горло собственной гордости, потребовал создания германского издания Т-34. «Я представил доклад о сложившемся положении, новом для нас. Я описал в ясных терминах заметное превосходство Т-34 над PzKw IV и сделал необходимые выводы для дальнейшего процесса создания танков. Я потребовал присылки комиссии на мой сектор фронта — состоящую из сотрудников министерства вооружений, Отдела поставок армии, дизайнеров танков, представителей фирм, строящих танки… Они могли бы изучить подбитые на поле боя… это помогло бы в создании более совершенных новых танков. Я потребовал также быстрого создания тяжелых противотанковых ружей, способных поражать Т-34». Требуемая комиссия прибыла довольно быстро (20 ноября 1941 года). Некоторые способы улучшения новых германских танков были сделаны. Но создать аналог Т-34 немецкие инженеры, при всех их талантах, не смогли. Это оказалось невозможным по нескольким причинам. Немцы не сумели имитировать дюралюминиевый мотор (легкий и обеспечивающий скорость) и тип броненепробиваемой стали созданного конструктором Кошкиным в Харькове танка.

Придя в себя, немцы возобновили движение к Москве и вышли к Мценску, но напряжение было столь велико, что танковые командиры потребовали передышки, пополнений и отдыха, в результате чего ударные танковые части возвратились в Орел сквозь грязь, мрак и снег со скоростью десять километров в час. Второй заход на маленький провинциальный Мценск оказался не более успешным, чем предшествующий. Растянувшаяся более чем на двадцать километров по однополосной дороге колонна немецких танков была лишена пехотного прикрытия и не могла развернуть свою мощь. Представилась превосходная возможность 300 спартанцам нашего времени — тем молодым танкистам, которые ощутили мощь своей брони. На склоне дня непролазная осенняя грязь полей стала подмораживаться и быстрые тридцатичетверки ринулись в бой на нелепо выставившую себя колонну. Их лихости добавлял каждый отскок немецких снарядов от сваренной на Украине стали. Немецкий сержант Имбоден: «Нет ничего более ужасающего, чем танковая битва против превосходящего тебя врага. Дело не в цифрах превосходства или потерь — мы привыкли к ним. Но превосходство в технике — это ужасно… Ты заводишь мотор, а он заводится слишком медленно. Русские танки настолько маневренны, что могут быстро взобраться на холм и пересечь часть болота быстрее, чем ты поворачиваешь танковую пушку. Сквозь шум и вибрацию ты слышишь удар снаряда о броню. Когда они попадают в один из наших танков, слышен долгий взрыв, рев взрывающегося горючего, рев настолько сильный, что, слава богу, мы не можем слышать криков гибнущего экипажа». Гудериан оправдал репутацию честности и прямодушия: «До сих пор мы владели танковым превосходством. Отныне ситуация изменилась на противоположную».

Судьба Москвы

Уже в конце июля Москву покинул миллион человек. Но лихорадка исхода наступила между 16 и 21 октября, когда из города вышли двести поездов с москвичами. Еще примерно два миллиона москвичей покинули столицу. 80 000 грузовиков вывезли 498 заводов. Из 75 тысяч токарных станков в Москве были оставлены 21 тысяча, но из них 14 тысяч использовались для производства снарядов. Своего рода шок стал ощутим в Москве после падения Калинина. Город обезлюдел. Грабежи мародеров пришли вместе с крахом системы снабжения продуктами. Но никто еще не сумел указать на попытку Москвы договориться о сепаратном мире. 20 октября в столице было введено осадное положение, это вызвало панику. И еще. В телефонном разговоре с Жуковым Сталин сказал, что тот назначается командующим Западным фронтом.

Жуков считал, что Западный, Брянский и Резервный фронты потеряли бездарно шесть недель. «Они имели достаточно времени, чтобы подготовиться к германскому наступлению». Они не сумели определить численность немецких войск и направление их удара. Они не создали системы противотанковой обороны. Они не нанесли упреждающий удар. Они не использовали авиацию, когда враг изготовился к броску. На это Конев указывает: немцы постоянно владели стратегической инициативой по всему фронту, заставляя советские войска реагировать, не давая времени для проявления собственной инициативы. Немцы превосходили своего противника по численности танков, германская авиация царила в воздухе. Открытые германскому бомбометанию, наши части не могли сконцентрироваться. Фронты не получали подкреплений, их снабжение было беспорядочным и недостаточным. Владея Спас-Деменском, немцы постоянно угрожали выйти в тыл обороняющим Москву силам.

И все же назначение Жукова было эквивалентно решению защищать Москву всеми возможными силами. Слова Сталина Жукову: «Быстро организуйте Западный фронт и предпримите необходимые меры». Фронт находился в 120 километрах от Красной площади. 17 октября по московскому радио было объявлено, что Сталин не покидает города.

В распоряжении Жукова на тот момент было примерно 90 тысяч человек, совсем не много для обороны 250-километрового фронта. 316-я дивизия Панфилова встала на Волоколамском шоссе. Двадцать восемь самых верных сынов России еще не знали о своей судьбе. А четверть миллиона москвичей копали траншеи. Специалисты создавали противотанковые надолбы, закапывали танки, создавали доты и дзоты. Оборонительная линия делилась на две части — главную и городскую. Вторая создавала полукольцо по городским окраинам Москвы.

А немцы все чаще жаловались на тридцатисантиметровый снег, на смену сурового мороза и кратких оттепелей. На главной дороге, ведущей в Москву, 18 октября была взорвана бомба, оставившая десятиметровый кратер. Генерал Блюментрит свидетельствует о перемене в моральном состоянии наступающих германских войск. «Большинство командиров спрашивает: когда мы остановимся? Они помнят, что случилось с армией Наполеона. Большинство из них перечитывает мрачные мемуары Коленкура о 1812 годе. Эта книга оказала сильное влияние на критическое время 1941 года. Перед моими глазами стоит фон Клюге, пробирающийся через грязь от своей квартиры к штабу и рассматривающий карту с книгой Коленкура в руке. Так продолжалось день за днем».

Во второй половине октября спасительное бездорожье, снег и холод проявили себя в полную силу. На северном участке, в районе Калинина и Можайска, температура ниже нуля держалась чаще всего и днем. В условиях лесистой местности, наличия болот и отсутствия дорог с покрытием достаточно было заминировать одну полосу, выставить в нужном месте батарею, чтобы на день остановить идущую фронтально к Москве армию Клюге. И даже быстроходные танковые колонны на флангах. Послушаем генерала Байерляйна, имевшего в своем распоряжении двадцать пять танков модели III и IV, мотоциклистов, противотанковую роту, артиллерийскую батарею и две роты на грузовиках. «К началу ноября мы вошли в большую лесистую местность к востоку от Рузы и к северу от главной автомагистрали Смоленск-Москва… После непрекращающегося дождя почва стала влажной, а затем она подмерзла. Согласно карте на местности должны были быть хорошие дороги. Это оказалось иллюзией. Дорога Руза — Воронцово зашла в густой лес, и ею можно было пользоваться только в самом ее начале… Танки едва двигались по болоту. Движение колесного транспорта стало невозможным. Наступление, однако, должно было продолжаться при любых обстоятельствах. После пройденных первых десяти километров у Панов даже танки остановились. Разведчики стали строить дорогу от Воронцова до Панова, но по ней передвигаться можно было лишь на полупустом грузовике… Мы потратили несколько дней, чтобы доставить пехоту и создать заграждения вокруг Моденова».

Прибывшего в Москву генерала Власова Сталин спросил, что необходимо для сохранения столицы. Тот ответил: резервы. Главнокомандующий обернулся: «Любой идиот может защитить город, имея резервы». Резервы истощились. Власов получил для своей армии пятнадцать танков, и это было все. Маленков проверил еще раз. Да, осталось пятнадцать танков.

А далеко на западе в германском плену уже находились три миллиона в русских гимнастерках, их доля была печальна. Немцы вели дело к истреблению, но и свои не видели в них братьев по несчастью. Из 3,2 млн. русских пленных конца 1941 года 2,9 млн. погибло.

Самые лучшие твои сыновья

Снег, глубокий снег пал на Москву. Она уже слышала канонаду — 28 октября немцы вошли в Волоколамск. Из Можайска немцы могли видеть огонь зенитных орудий над Москвой. А список германских приобретений увеличивался стремительно: Ржев, Белгород, Донецк, Таганрог. Манштейн ворвался в Крым. Пал Харьков. Немцы уже вошли в Малоярославец и Тарусу, горел Можайск. Жуков надеялся, что, пока Калинин и Мценск держались, слабый центр мог держаться. Но Калинин пал. 20 октября полмиллиона москвичей были мобилизованы для рытья траншей и окопов по всему периметру столицы. 250 километров колючей проволоки опоясали город.

И все же после сражения на историческом поле Бородина, где сибирские полки Лелюшенко беззаветно сражались с элитой войск СС (Лелюшенко был ранен и его сменил Говоров), немцы прорвались до Можайска, превращенного люфтваффе в руины. Их танки прорвались в Малоярославец — еще одно напоминание об Отечественной войне 1812 года. Все имевшиеся резервы были брошены в бой. В конце октября немецкая авиация многократно вторгалось в небо над Москвой.

Два главных столпа России — население и территория — начинали иссякать. Для Жукова обмен людей на пространство закончился. Отступать было уже некуда. Смесь обреченности, отчаяния и растущего дерзкого вызова стала новым выражением лица России. Отрешенная апатия стала уступать место отчаянной решимости. Словами А. Кларка, «лишения и жертвы были в течение столетий обычным образом жизни; и теперь в германских захватчиках они видели воплощение своих несчастий и своего жалкого положения»[58]. Английский историк приводит слова из присланного ему из России письма. «Даже те из нас, кто знал о пороках нашего правительства… кто презирал лицемерие политики — мы чувствовали, что мы должны сражаться. Потому что каждый русский, переживший революцию и тридцатые годы, почувствовал легкий бриз надежды, впервые в истории нашего народа. Мы чувствовали себя как росток, пробивающийся сквозь столетия каменистой почвы. Нам казалось, что до открытого неба осталось совсем немного. Мы знали, что мы, конечно же, погибнем. Но наши дети получат два дара: страну, свободную от завоевателя, и время, в котором возникнут идеалы»[59]. И если Гитлер утверждал, что главной ценностью является волевое начало, то немцы уже проиграли войну. Что они могли противопоставить решимости русских? Стремление захватить территории и рабов, доктрину расового превосходства, ненависть к коммунизму? «Эти ценности ничто в сравнении с глубоким патриотизмом, с заставляющей себе подчиняться верой русских. Вермахт держался своим мечом. Но однажды меч ослабнет».

После падения Волоколамска в штаб 16-й армии (Рокоссовский) прибыла комиссия штаба Западного фронта. Ставка больше не потерпит «сдачу одного города за другим» у ворот самой Москвы. Рокоссовский чувствовал несправедливость упреков по адресу своих дивизий, потерявших половину состава, но как он мог возразить? Он тоже знал, что «велика Россия, а отступать некуда».

К началу ноября потеря трехсот военных заводов лишила Красную Армию ежемесячных поставок восьми с половиной миллионов снарядов, трех миллионов мин, двух миллионов авиационных бомб. Потеря химических заводов резко сократила поступление взрывчатых веществ, прежние запасы быстро иссякали. Производство боеприпасов резко сократилось в августе и это падение продолжалось до конца года. Производство самолетов сократилось с 2339 в сентябре до 627 в ноябре (за весь 1941 год СССР произвел 15 874 самолета). Новых, современных машин было еще очень мало — 1542 штурмовика Ил-2 и 207 истребителей Як-7. За вторую половину 1941 года была создана лишь половина запланированного количества танков, а общее число произведенных в 1941 году танков составило 6542 машины (2996 — Т-34). Большая часть военных заводов еще перемещалась на восток. Но Уралмаш уже сократил время производства одного танка со 110 часов до 30; Челябинский тракторный завод уже принимал Харьковский дизельный и цеха Кировского завода.

6 ноября, выступая по поводу 24-й годовщины Октябрьской революции на платформе станции метро «Маяковская», Сталин назвал германскую армию «людьми с моралью зверей… Если они хотят получить войну на уничтожение, они получат ее».

Будет ли Москва отмечать свой главный праздник? В начале ноября Сталин в Ставке задал Жукову вопрос, каковы ближайшие планы немцев. Жуков ответил, что противник не в состоянии начать наступление в ближайшие дни — в их рядах идет перегруппировка. Возможен, однако, воздушный налет, поэтому следует укрепить противовоздушную оборону. В годовщину Октябрьской революции Сталин принял парад, стоя на Мавзолее, на Красной площади. Немцы были в восьмидесяти километрах. По брусчатке главной площади страны шли старые танки Т-26, но за ними прогрохотали новые «тридцатьчетверки». Снег слепил глаза, но водителям не было сложно определять маршрут — все дороги в тот день вели к фронту. Сталин призвал покончить с мифом «о непобедимости немцев». В восемнадцатом году Красная Армия была в худшем положении, но страна восстала — так будет и на этот раз. В горький час, когда все висело на волоске, Сталин призвал помнить имена тех, кто создал и защитил Россию — ее исторических героев, Александра Невского, Дмитрия Донского, Александра Суворова, Михаила Кутузова. Английский историк Дж. Эриксон: «Его фразы были одновременно и бросающими вызов, и мрачными — он взывал к памяти осознание русских свершений и исторического самоуважения. Он давал знать, что Untermensch, недочеловеки будут сражаться и отразят врага»[60]. Несмотря ни на какие потери, несмотря на растущие трудности, наш народ выразил свою решимость выстоять.

Здесь не место оценивать роль Сталина в русской истории, роль трагическую и огромную. Но позволим высказаться Уинстону Черчиллю, оценившему этого жестокого, подозрительного и масштабного человека восемнадцать лет спустя так: «Сталин был человеком необычайной энергии и несгибаемой силы воли, резким, жестоким, беспощадным… Он обладал способностью точно воспринимать мысли. Эта сила была настолько велика в Сталине, что он казался неповторимым среди руководителей государств всех времен и народов… Он был непобедимым мастером находить в трудные моменты пути выхода из самого безвыходного положения. В самые критические моменты, как и в моменты торжества, Сталин был одинаково сдержан и никогда не поддавался иллюзиям. Он был необычайно сложной личностью. Он создал и подчинил себе огромную империю. Это был человек, который своего врага уничтожал своим же врагом. Сталин был величайшим, не имевшим себе равных в мире диктатором, который принял Россию с сохой, а оставил ее с атомным оружием».

А Гитлер говорил через два дня на юбилее пивного путча так: «Сколько бы ни длилась эта война, последним батальоном в поле будет германский батальон. Мы решаем судьбу Европы на следующие тысячу лет». Союзники немцев по войне обозначили себя, прибыв на годовщину подписания антикоминтерновского пакта: Германия, Италия, Венгрия, Испания, Болгария, Хорватия, Дания, Финляндия, Румыния, Словакия.

В Ленинграде вечером 9 ноября Симфонический оркестр ленинградского радио исполнил Девятую симфонию Бетховена. Шла прямая трансляция на Лондон. В самом начале третьей части мир услышал вой сирен и разрывы германских бомб. Ведущий пожелал слушателям доброй ночи. А Гитлер в этот же день в Вольфшанце рисовал картины послевоенного рая: «Мы дадим местным жителям еду. Но если они не будут работать, мы пошлем их в концентрационные лагеря и мы лишим их алкоголя… В этой стране растет все, от апельсинов до хлопка».

9 и 12 ноября Жуков получил 12 тысяч новых войск и немедленно передал их все в шестнадцатую армию Рокоссовского.

В германской армии между тем происходило нечто новое. Возвратившийся из Заксенхаузена на фронт — в дивизию «Мертвая голова» — генерал СС Айке пожаловался впервые на солдат, наносящих себе раны, чтобы избежать невыносимых ужасов войны. Его дивизия потеряла за четыре месяца боев половину личного состава. Знаменитый германский ас — Эрнст Удет, ответственный за снабжение люфтваффе, совершил самоубийство. Немцы ближе и ближе знакомились с боевыми качествами танка Т-34. За ними шли сибирские боевые части в новом белом камуфляже. Германский доклад впервые говорит о панике: «Во время русской кампании это случилось впервые, это свидетельствует о том, что боевые способности нашей пехоты подошли к концу, она более не может выполнять сложные задачи».

К Москве вели три основные дороги. Клюге двигался по смоленской дороге. Гот — по дороге Клин — Москва; Гепнер пошел по калужской дороге. Гудериан нашел свою дорогу севернее Тулы. Три недели отчаянного продвижения сквозь грязь и минные поля, сквозь потери и постоянные бои измотали элиту германской ударной силы. Бок не мог не прийти к заключению, что его войска нуждаются в перегруппировке. 12 ноября он созвал в штаб-квартире армейской группы «Центр» в Орше совещание своих командиров. На кону стояла судьба великого конфликта.

После войны немецкие военачальники будут валить все шишки на бесноватого фюрера, но историческая правда не во всем позволяет с ними согласиться. В Орше в середине ноября 1941 года Гитлера не было. Совещание происходило в специальном поезде начальника штаба германской армии Гальдера (чей дневник является первостепенным источником для историка данного периода). Генералы, прибывшие из всех трех групп армий, чувствовали себя в привычной среде и имели возможность говорить откровенно. Сохранилось два описания происходившего на этом совещании. Первое — записи самого Гальдера. Они лаконичны и не отражают всего спектра мнений. Главное, они служат апологией априорной idee fix самого Гальдера: операцию по взятию Москвы проводить, фронт не фиксировать, весны не дожидаться. Гальдер придает данному совещанию вид обсуждения привезенного им (преднамеренно расставившего все необходимые акценты) документа под названием «Приказы для осеннего наступления, 1941».

Второй источник — более подробное описание совещания в Орше, данное начальником штаба Клюге, Блюментритом, во время допросов западными союзниками в 1946 году. Блюментрит дает более пространное и яркое описание этого совещания. Главное — он указывает на отсутствие единства в германских кругах. «Начальник штаба группы армий „Юг“ фон Зодерштерн выразил в самой эмоциональной форме свое отрицательное отношение к предполагаемому наступлению. С таких же позиций выступил начальник штаба группы армий „Север“. Представлявший группу армий „Центр“ фон Грайфенберг занял менее четкую позицию, указывая на существующий риск, но не выражая оппозицию наступлению. Он был в сложном положении. Фельдмаршал фон Бок, под чьим командованием он находился, был очень способным солдатом, но очень амбициозным — его глаза были устремлены на Москву». Никто иной, как он сам в октябре вместе со своим старым другом Браухичем уговаривал Гитлера сконцентрироваться на Москве. После окружения частей Красной армии под Вязьмой им казалось, что у Кремля уже нет сил. Согласно всем оценкам, Красная Армия была уже уничтожена. А может ли германская армия закрепиться на надежных оборонительных рубежах? Как сдавать города, только что взятые такой кровью? Все это не укладывалось в сознании тех, кто надеялся решить судьбу войны еще в 1941 году.

На совещании звучали весьма резкие мнения. Когда генералу Либенштайну поручили овладеть железнодорожной станцией в Горках, тот вскричал: «Сейчас не месяц май и мы сражаемся не во Франции!» Но Гальдер завершил дискуссию словами, что наступление на Москву — воля Гитлера, а станцией Горки следует овладеть, так как «у ОКХ имеются сведения, что на ней разгружаются сибирские дивизии». Высшие офицеры вермахта без видимого ропота приступили к битве, которая погубит их.

Многие из них хорошо знали о трудностях германской стороны, но они рассчитывали, что трудности советской стороны не меньше. Германским генералам почти невозможно было отделаться от мысли, что Россия стоит на грани полного коллапса.

Итак, пехотные армии Штрауса и Вейхса перемещались на фланги. Рейнгард, возглавивший танковую группу Гота, как и Гепнер, были по левую руку от Клюге, а Гудериан — по правую. Клинья должны были обогнуть основные силы Красной Армии и сомкнуться за Москвой. Гудериан наступал на северо-восток к Коломне. Он пытался обойти Тулу с юга, чтобы выйти к Серпухову и перерезать железнодорожную магистраль. Третья танковая группа выходила к каналу Москва-Волга и поворачивала к Москве. Северная группа начнет движение 15 ноября, южная — 17-го. Четвертая армия будет ожидать результаты ударов по флангам и, ощутив эти результаты, начнет свое движение. Гитлер как всегда ругал профессионалов, по его мнению танковым клиньям следовало заходить за Москву. Он объяснял Муссолини: «Мы возьмем город, не потеряв ни одного человека». В бетонном бункере на лощеных картах битва казалась управляемой.

Сибирский резерв

В районе Бородина, не в первый раз видевшего завоевателей России, появились сибирские части, чтобы вступить в сражение с элитной эсэсовской дивизией. Зорге уже пытали в японских застенках, 45 человек его организации встали на порог смерти, но этот верный России немец сумел передать главное — японская военная машина развернулась в противоположном направлении; и сотни тысяч сибиряков спешили к столице. На станцию Цветково прибыла 310-я моторизованная сибирская дивизия. Привычные к холодам, крепкие и обученные солдаты смотрелись лучше спешно обмундированных резервистов.

В СССР вооруженные силы традиционно делились на две части. Помимо ориентированной на Европу основной массы армии, вторая практически автономная часть была ориентирована на Японию. 750 тысяч хорошо обученных и хорошо оснащенных солдат и офицеров были частью регулярной армии. В течение десяти лет здесь стабильно находились 30 пехотных дивизий, три кавалерийские бригады, 16 танковых бригад, более 2 тысяч танков и самолетов. Силы к востоку от Байкала составляли первый ударный эшелон, к западу от Байкала — второй эшелон. Местные танкисты отличались высоким профессионализмом, что было доказано в боях против японцев у озера Хасан и при Халхин-Голе. Танковые атаки с пехотным сопровождением позволили Жукову разбить японцев еще в 1939 году. Это были крепкие, дисциплинированные, обученные части, готовые на любые жертвы. Страна могла положиться на них.

Через два дня после нападения Германии на СССР имперский генеральный штаб Японии изложил свои цели в особом докладе «Обзор японской национальной политики в условиях изменившейся международной ситуации». Главной идеей доклада было утверждение приоритета южного направления. О северном направлении говорилось, что оно требует независимого решения. Впервые сформулированный еще в 1937 году военный план (подвергнутый ревизии в 1940-м году) имел отдельный раздел, предполагавший начало боевых действий против Советского Союза. Исходя из него, министр иностранных дел Мацуока на имперской конференции 2 июля 1941 года выступил за начало боевых действий против Советского Союза, даже если «результат войны еще не ясен». Но военные вожди выступили против немедленного японского вмешательства. И все же Квантунская армия, находившаяся в Маньчжурии, получала постоянные подкрепления. Были добавлены две новые дивизии (к прежним двенадцати), численность самолетов достигла 600, численность вспомогательных частей была удвоена — с 350 до 700 тысяч. Были также укреплены Корейская и Северная (Южный Сахалин и Хоккайдо) армии. Мощность японских войск достигла к сентябрю 1941 года своего пика.

Наиболее ценным источником советской разведки в Токио был Рихард Зорге. Только в конце сентября Зорге пришел к выводу, что идеи августовской военной конференции возобладали окончательно. В октябре он был уже уверен, что до весны 1942 года переориентация на северные территории практически невозможна. Именно эта информация оказала решающее воздействие на Сталина. Токио повернул на юг. Сведения об этом пришли в критическое время. И сибирские полки стали драгоценным достоянием страны. Теперь он мог (вначале очень осторожно) воспользоваться дальневосточным резервуаром военной мощи. И на поле Бородина дальневосточники впервые обнажили оружие на западе страны. В октябре и ноябре 1941 года десять дальневосточных дивизий вместе с тысячей танков и тысячей самолетов прибыли под Москву.

Страна собирала все мужские силы — подготовка резервов на Урале становилась стратегической задачей. Прибывшему с южного фронта генералу Тюленеву (заметно разочарованному своей посылкой в тыл) Сталин сказал: «Положение на фронте полностью зависит от того, как быстро и эффективно мы сможем приготовить наши резервы».

Война становилась народной. Местные жители пересекали линию фронта в обоих направлениях, чтобы оповестить военное командование о расположении германских войск. Свидетель этих событий Байерляйн: «У русских имелись все сведения о всех наших оборонительных позициях… Они использовали все гражданское население — женщин, детей и калек, которые вначале не выглядят подозрительными». Немцы в один голос упоминают об огромной разрушительной силе «катюш», вышедших на боевые позиции под Москвой. В небе после летнего разгрома впервые появляется советская авиация. «Они атакуют единственным самолетом любого типа при самых неблагоприятных погодных условиях, когда мы не получаем никакого прикрытия от люфтваффе».

Велика Россия, а отступать некуда

Жуков и его окружение начали думать о широкомасштабном перемещении войск с Дальнего Востока еще в октябре. В первые дни ноября уже началось их перемещение. Это была страшная игра, страшный риск: начать операцию преждевременно означало потерять основной ее эффект. Нужно было втянуть в ледяные русские просторы как можно больше германских солдат, растянуть их линии коммуникаций, дать выдохнуться элитным частям вермахта, спалить как можно больше танков. Только тогда наступит верный час. Военный атташе Германии в Москве часто говорил о русских, как прирожденных игроках в шахматы. Эта игра стоила продуманной партии. А ведь в этот критический день русской истории советские войска были численностью и по качеству еще слабее рвущихся вперед немцев. Что произойдет, если Жуков затянет партию? Ужас непоправимого не мог не леденить сознание. Пока же ставка забирала резервы и боевые части со всех фронтов — у Тимошенко с юга, везде где можно.

8 ноября штаб Западного фронта обсуждал возможное поведение немцев. Хотя часть немецких войск строго соблюдала правило радиомолчания, общий немецкий замысел был уже ясен — два ударных крыла на севере и юге от Москвы. Рокоссовский: «Меры, предпринимаемые германским командованием, говорят о подготовке к наступлению против крыльев Западного фронта с целью обойти с флангов Москву; на правом крыле в направлении Клина и Дмитрова, на левом — Тулы и Коломны. Нам следует также ожидать фронтального удара в районе Наро-Фоминска».

Последовало указание активизироваться под Ленинградом, чтобы немцы не смогли взять части оттуда. Но главным и решающим был дальневосточный резерв. Весь ноябрь Россия собирала свои последние силы в кулак.

10 ноября Жуков пригласил из Серпухова генерала Белова обсудить проблемы обороны. В послеобеденный час они с Жуковым прошли сквозь Боровицкие ворота Кремля, обошли образованную немецкой бомбой воронку, и стали спускаться в подвальное помещение. Они прошли по длинному коридору, плотно охраняемому, с дверями, выходящими на правую сторону («как в спальном вагоне»). Жуков и Белов вошли в «отделение для кровати». Один из пришедших секретарей повел их в конец коридора в хорошо освещенную комнату. Рядом с огромным столом, заваленным картами, стоял Сталин, которого Белов видел в 1933 году. «Он очень изменился с этого времени; передо мной стоял человек небольшого роста с усталым, измученным лицом… Казалось, за эти восемь лет он прожил двадцать лет». Что удивило Белова, так это поведение Жукова. «Он говорил резко, в очень властной манере. В результате он казался старшим из присутствующих офицеров. Сталин воспринимал это как естественное поведение. Ни разу признаки неудовольствия не появились на его лице». Сталин пообещал Белову 500 автоматов и две батареи 76-мм орудий.

Жуков и Шапошников полагали, что немцы предпримут еще одну наступательную операцию. Они тоже расположили основные свои силы на флангах. В их руках на московском направлении были 890 танков (800 из них устаревшего типа Т-26). Подмерзшие дороги давали танкам обеих сторон новые возможности. На севере войска концентрировались у Загорска, на юге — у Рязани и Каширы. Сибирские дивизии концентрировались за линией фронта. Сколько времени понадобится для их подготовки? Пока же с непревзойденной смелостью ставка позволила немцам приблизиться на максимально возможное расстояние.

Ожидаемое наступление немцев началось 15 ноября. Выбор времени и места принадлежал немцам. Накануне на Западном фронте был взят пленный немецкий солдат и он назвал время немецкого наступления. 14 ноября советские командиры были предупреждены. Шесть армий Жукова — 5-я, 16-я, 43-я, 33-я, 49-я и 50-я — ждали своей участи. Этот день по-разному отложился в памяти участников. Большинство вспоминает сырое и туманное утро, покрытые еще легким снегом леса. В памяти Гудериана отложилось солнце, которое сияло в небе «ни голубом, ни сером, но странно кристальном и совсем без тепла или поэзии».

18 ноября Гальдер беседует с командующим группой армий «Центр» фон Боком. «На мой вопрос, какие еще перспективы имеет идея наступления на Москву, получаю ответ: в качестве возможной первоначальной цели для северной части 4-й армии рассматриваются Клин — Истра. В остальном же фельдмаршал Бок, как и все мы, проникся мыслью, что оба противника сражаются уже на пределе своих сил и предпринимают последние усилия, а потому верх одержит тот, у кого сильнее воля. У противника тоже нет больше оперативной глубины, и дела у него наверняка идут еще хуже, чем у нас».

На следующий день Гитлер еще полон надежд: «Успех в политическом отношении неслыханный. Потеря важных источников сырья, особенно угля, нанесла тяжкий ущерб военному потенциалу русских, и теперь они быстро встать на ноги в военной экономике не смогут».

Зимние бури еще не наступили, мороз лишь сковал покорную землю. Немцы в последний раз в этом году ощутили, что ветер дует в их паруса. После первых суток боя в 17-й кавалерийской дивизии осталось 800 человек. Правый фланг Жукова начал крошиться. Здесь, в белоснежных полях под Москвой, погибли тысячи и тысячи безымянных героев, грудью принявших отчаянный штурм немцев. 21 ноября Жуков передал по телеграфу генералу Рокоссовскому: «Клин и Солнечногорск — жизненно важные центры». От белолицей женщины-телеграфистки в здании почты Рокоссовский узнал свою судьбу: сражаться до последнего. Как только на телеграфной ленте появились последние слова, немецкий снаряд почти разнес здание вдребезги.

Фельдмаршал Бок лично руководил битвой за Москву со своего передового командного пункта. Как пишет 22 ноября Гальдер, «со своей невероятной энергией он всеми силами гонит войска вперед. Однако, как кажется, из наступления на южном фланге и в центре полосы 4-й армии и 3-й танковой группы ничего путного уже не получится. Войска здесь выдохлись… Но на северном фланге 4-й армии и 3-й танковой группы возможности для успеха еще имеются, и они используются до предела. Фон Бок сравнивает это сражение с битвой на Марне, когда все решил последний брошенный в бой батальон. Враг и здесь подбросил новые силы. Фон Бок вводит в бой все, что только может».

23 ноября Гот вошел в Клин. Пал Солнечногорск. Полки Рокоссовского насчитывали по 150 человек. (Именно в этот день Гальдер отмечает в дневнике, что в германской армии полками стали командовать оберлейтенанты, а батальонами — младшие офицеры). Немецкие командиры докладывают, что их войска «предельно измучены». Услышав о падении Клина, Жуков сказал: «Час от часу не легче». 28-го немецкие танки Рейнгарда вышли к каналу Москва-Волга. Германские войска подошли к Москве на расстояние 30 с небольшим километров. В частях Рейнгарда были те же люди, которые несколько месяцев назад видели вдалеке золото Зимнего дворца в Ленинграде. Немецкое командование пришло к выводу, что русские находятся um die letzte Krafteanstrengung — при последнем издыхании.

Если Москву придется сдавать, 6удет ли владение ею дольше наполеоновского?

Лишь три армии Жукова держались твердо — 5-я, 33-я, 43-я. Но главные его опасения были связаны с югом, с перемещениями танков Гудериана, который захватил Новомосковск. Теперь Тула была отрезана от центра. Немцы подошли к Кашире на Оке. Задачей Жукова было защитить Каширу — он приказал генералу Белову нанести контрудар со стороны Серпухова. Каширу обильно бомбили и Белов пришел к правильному выводу: «Если немцы бомбят, значит они намереваются захватить». Сталин звонил в Каширский горком, обещая прислать два танковых батальона.

У Истры столкнулась элитная нацистская дивизия «Дас Райх» и сибирские войска генерала Белобородова. Истра пала 27-го ноября. После падения деревни Пешки генерал Рокоссовский отдал знаменитый и горький приказ, который нам было бы стыдно забыть: «Последней точкой отступления является Крюково. Дальше отступать нельзя. Дальше отступать некуда.»

7-я танковая дивизия немцев застала мост у Дмитрова нетронутым. К вечеру четыреста немецких солдат с помощью тридцати танков и двух артиллерийских батарей постарались создать плацдарм на восточном берегу канала. Они даже не подозревали, что вторглись в расположение недавно прибывших сибирских войск.

С юга Гудериан пытался форсировать Оку. К этому времени Тула была превращена в своего рода крепость. Немцы продвигались с трудом. На свою униформу они надевали униформу большего размера, а между ними прятали для сохранения тепла бумагу. Один из солдат вспоминает: «Газетные новости были хорошим материалом, но их не просто было добыть. Более доступными были листовки, адресованные русской армии. Я помню, как старался в течение недели утеплить себя листовками типа „Сдача в плен является единственным здравым способом поведения в условиях, когда общая судьба битвы решена“». Германские войска не могли найти в русском поле жилищ. Они не были готовы к битвам в условиях русской зимы. Немецкий врач из 276-й дивизии пишет о смятении немцев. «Русские чувствуют себя абсолютно как дома в этих диких местах. Дайте им топор и нож, и через несколько часов он сделает что угодно вплоть до санок, лестницы, жилища из снега… Он сделает печь из пары старых банок из-под бензина. А наши люди жалко стоят вокруг костров, где сжигают драгоценный бензин, чтобы согреться. Ночью они собираются в немногочисленных деревянных домах, еще стоящих поблизости. Несколько раз мы находили заснувших часовых, в буквальном смысле замерзших до смерти. Ночью артиллерия противника бомбардировала деревни, нанося нам тяжелые потери». На таком морозе автоматическое оружие немцев могло делать лишь первый одиночный выстрел.

Гудериан характеризует советскую тактику ноября как выборочные набеги и быстрые отходы с целью сберечь силы для решающего удара. Он пишет жене в Германию: «Ледяной холод, отсутствие помещений, недостаток одежды, тяжелые потери в людях и оборудовании, нарушенное обеспечение топливом — все это делает задачи командира невыполнимыми, и чем дольше все это длится, тем больше я разбит огромной ответственностью… Мы только приближаемся к конечной цели в этом лютом холоде вместе со всеми войсками, страдающими от ужасающего состояния дел со снабжением. Наши трудности со снабжением постоянно увеличиваются — а без горючего наши машины не движутся… Только тот, кто видел бесконечные пространства русских снегов этой зимой нашей беды и ощущал пронзительный ледяной ветер, хоронящий в снегу все на своем пути, кто час за часом вел машины по нейтральной полосе, чтобы прибыть к жалкому жилищу вместе с недостаточно одетыми полуголодными людьми, может справедливо судить о произошедших событиях».

Прибыв в штаб-квартиру Бока в Орше 24 ноября, Гудериан потребовал, чтобы «приказы, которые я получил, были изменены, поскольку я не вижу способа их выполнить». Нездоровый фельдмаршал Бок ответил, что передаст жалобы танкового героя в ОКХ. Сам Бок, переутомленный и больной, в конечном счете запросил Браухича об остановке операции. Браухич, постоянно испытывавший сложности в общении с Гитлером, ответил, что «не в его компетенции принимать такое решение». Он лишь ограничил задачи Гудериана достижением Зарайска и выходом на железнодорожную линию Москва-Рязань. Фактически это было признание того, что южная «клешня» германского охвата Москвы достигла предела. Отныне надежда германского командования была связана с центральным участком (Клюге) и танками третьей и четвертой танковых групп, движущимися на Москву с северо-запада (Рейнгард).

Острие северной «клешни» составляли теперь лишь две танковые дивизии и одна моторизованная. Серьезного успеха они могли достичь лишь во взаимодействии с пехотными дивизиями Клюге. Блюментрит был в эти дни в штабе четвертой армии. Трудности танковых дивизий на севере «поставили вопрос, должна ли четвертая армия участвовать в наступлении. Каждую ночь Гепнер выходил на телефонную связь и требовал ее наступления; еженощно фон Клюге и я садились за стол и обсуждали, разумно ли идти на выручку Гепнера. Фон Клюге решил лично узнать мнение передовых частей — он был очень энергичным и активным командиром, любившим навещать атакующие войска, — и он прибыл на передовые посты, чтобы поговорить с младшими офицерами. Командиры верили в то, что смогут достичь Москвы и хотели осуществить эту попытку». После пяти или шести дней дискуссий и расследований фон Клюге решил, что четвертая армия предпримет финальную попытку.

А в своем Волчьем логове Гитлер впервые усомнился в победе на людях. Вспоминает майор Энгель: «Фюрер выразил большое беспокойство по поводу русской зимы и погодных условий; он сказал, что начал войну на один месяц позже. Идеальным решением была бы сдача Ленинграда, завоевания на юге, а затем захват Москвы с юга и с севера, действия и в центре». От себя Энгель добавил: «Время становится величайшим кошмаром».

Здесь, в Растенбурге, Гитлер издал приказ, обращенный к каждому германскому военнослужащему: наступать. Логика Гитлера была проста: если лучшая в мире армия находится в довольно сложном положении, тогда неповоротливые русские должны быть вообще за пределами своих боевых возможностей. Бок, работавший из-за болезни три-четыре часа в день, полагал, что в этой битве следует, в отличие от битвы на Марне в 1914 году, верить в победу — и тогда она придет. Он так и сказал своему штабу.

Сражение за Москву

Фельдмаршал фон Клюге двинул свою армию вперед после неожиданной артиллерийской подготовки и авианалета между 5 и 9 часами утра 1 декабря 1941 года. В его штабе размышляли схожим образом — на каком-то этапе (скорее всего недалеком) Красная Армия согнется под ударом. Вперед пошел 20-й корпус. Сокрушив оборонительные рубежи 33-й советской армии близ Наро-Фоминска, немцы завладели шоссе, хотя мины на отрезке Наро-Фоминск — Кубинка задержали их продвижение. Начальник штаба группы армий «Центр» Грайфенберг собрал в наступление еще сохранившие внушительность силы. И снова родные небеса не подвели. Столбик термометра опустился до минус сорока по Цельсию. Затворы винтовок и автоматов примерзали. Горючее в баках становилось желеобразным. Моторы не заводились. В некоторых местах немецкая атака началась в пургу, при видимости 15–20 метров. Кларк называет эти бои «последним спазмом». Жуков же послал к району Наро-Фоминска танковый батальон и батарею «Катюш».

27 ноября Жуков смог доложить Сталину о немецких пленных — они были взяты на нескольких участках, где доныне победоносная германская армия отступила на несколько километров. Только теперь Гальдер занес в дневник нечто новое: «Новые русские силы проявили себя в направлении реки Оки, противник очевидным образом вводит в действие новые войска… Они прибывают с бесконечной последовательностью и постоянно замедляют действия наших истощенных сил». Но через несколько дней Гальдер успокоился. 2 декабря он с облегчением записывает: «Противник достиг пика своей способности держать оборону. У него больше нет подкреплений».

На севере, захватив Красную Поляну, немцы сражались уже за метры территории, хотя до Кремля оставалось 25 километров, а одно немецкое подразделение прорвалось в Химки. В эту ночь, в слепящую зимнюю пургу немецкий разведбатальон прошел сквозь Химки и вышел на северо-западные пригороды Москвы — пятнадцать километров до Кремля. Судьба нашей родины была в руках тех военнослужащих, которые выдворили прорвавшихся немцев. После двух дней практического топтания на месте германские командиры стали говорить о возможности лишь локальных успехов. Эти последние германские попытки овладеть Москвой с запада и северо-запада не дали результатов.

На юге Гудериан споткнулся о Каширу. Его непосредственный начальник Клюге сказал ему: «Твои операции висят на волоске». В центре Клюге был близок к успеху, но нескольких дней боев оказалось достаточно, чтобы он очевидным образом выдохся. Между 16 ноября и 4 декабря 1941 года немцы потеряли 85 тысяч человек — столько же, сколько за весь предшествующий период войны. В последующие дни немцы потеряли еще 30 тысяч близ Тулы. Третий рейх впервые увидел очертания силы, с которой он не мог совладать.

В деревне Петрищево немцы казнили восемнадцатилетнюю Зою Космодемьянскую. Ее последние слова на эшафоте были обращены к немецким солдатам: «Вы не можете повесить все сто девяносто миллионов».

…Уже пятьдесят девять пехотных и семнадцать кавалерийских дивизий ждали приказа выступить из-за плечей сил обороны. 30 ноября 1941 года Жуков представил Сталину план контрнаступления под Москвой. На первой стадии предполагался удар по северной группировке германских войск, удар по Клину и Солнечногорску в направлении на Истру. Речь шла о продвижении на запад примерно на сорок километров. На этой же фазе советские войска выступали на юге во фланг Гудериану с трех сторон и оттесняли его части примерно на восемьдесят километров. Войска центрального сектора сдерживали противника и не позволяли ему оказывать помощь атакуемым флангам.

После окончания первой фазы наступления центральный участок выходил вперед, и наступление на подмосковную группировку немцев становилось всеобщим. Целью было «общее уничтожение немецких войск». В тщательно готовившемся контрнаступлении приняли участие семнадцать армий, которые вела плеяда новых военачальников — Конев, Рокоссовский, Говоров, Катуков, Доватор, Кузнецов. Их боевые части как бы «выходили из-за спины» у обороняющихся войск и обрушивались на все три германские колонны, стремившиеся к Москве. Советская сторона задействовала все сошедшие с конвейера танки Т-34, всех подоспевших с Дальнего Востока солдат, все наличные снаряды и патроны.

Чтобы не допустить утечки информации, Жуков сообщил различным войскам не совсем точные сведения. Подлинная карта с приказом по войскам хранилась лишь в его сейфе. Постоянным обдумыванием операции были, помимо Сталина, заняты Шапошников и Василевский. Конев, которому на севере предстояло начинать первым, получил разъяснения от Василевского: «Расстроить германское наступление на Москву и в то же время не только спасти Москву, но положить начало серьезному разгрому врага, который возможен только посредством наступательных операций. Если мы не сделаем этого в ближайшие несколько дней, будет слишком поздно. Калининский фронт находится в благоприятном оперативном положении, и вы должны сделать все возможное».

Сталин стоял за то, чтобы отложить начало наступательной операции еще на некоторое время, и только сообщения о том, что немцы подвозят огромные осадные орудия в Красную Поляну для прямого обстрела Москвы, убедили его в опасности задержки. Итак, предстояло сражение, которое решало судьбу России на целую историческую эпоху. Поражение Красной Армии ставило страну на грань выживания.

Общее соотношение сил было таким. 1 декабря 1941 года на фронте против германских сил СССР имел 219 дивизий (213 в октябре). Неважно обстояло дело с техникой и оборудованием. На Западном фронте были лишь три танковых и три моторизованные дивизии. Наступление поддерживали лишь 612 орудий. Особенная нехватка ощущалась в отношении грузовиков, тракторов, стрелкового оружия, радиопередатчиков — и даже подков.

Германское командование в начале декабря 1941 года полагало, что Красная Армия выдохлась полностью, что у нее нет никаких резервов, что это структура с очень ненадежным основанием. 1 декабря в приложении к докладу Браухича о «Задачах на зимний период 1941/42 гг.» боевая мощь Красной Армии оценивалась в 200 пехотных дивизий, 35 кавалерийских дивизий и 40 танковых бригад, «хотя известно наличие резервных формирований в волжском районе и в Сибири». Общая численность — 265 наличных дивизий, 40 кавалерийских дивизий и 50 танковых бригад. В европейской России вермахту, по его оценке, противостояли 900 самолетов. «В настоящее время не существует резервов значительного масштаба». 2 декабря Гальдер сделал примечательную запись того же содержания: Россия достигла вершины своих возможностей, ей не на что более полагаться. Keine neuen Krafte mehr verfugbar — «Подкреплений у них более нет». Разведывательный отдел полковника Кинцеля приготовил обобщенную оценку силовых возможностей России, а также перспективы до мая 1942 года. Красная Армия сможет укрепить себя 35 танковыми бригадами и двадцатью механизированными частями — но лишь к весне 1942 года.

Дальневосточные войска немцы оценили в 24 пехотные дивизии, одну кавалерийскую часть и десять танковых. В обобщенной оценке советских возможностей говорилось, что Красная Армия будет вынуждена перейти к позиционному типу ведения боевых действий; немецким командованием не предполагалась концентрация сил для наступательных действий. Пилоты люфтваффе обнаружили перемещение первой ударной армии и другие маневры частей под Москвой, но в Растенбурге (Гитлер), Берлине (Браухич) и Орше (Бок) их сведениям не придали значения. Что подлинно беспокоило немцев, так это то, что на фронте глубиной в тысячу километров у них не было стратегических резервов.

В непосредственном подмосковном резерве у самих немцев была лишь одна дивизия, и прежде всего поэтому командующий группой армий «Центр» оценил 1 декабря 1941 года ситуацию как весьма серьезную. В телеграмме главному командованию сухопутных сил генерал-фельдмаршал фон Бок указывал: «На неоднократно посылавшиеся главному командованию сухопутных войск запросы и донесения группы армий с указанием на угрожающее состояние войск был получен ответ: наступление следует продолжать даже при наличии опасности, что войска полностью сгорят. Для крупных маневров с целью охвата противника сил нет, а теперь нет и возможности в большом объеме перебрасывать войска. Наступление приведет к дальнейшей кровавой борьбе за ограниченный выигрыш территории, а также к разгрому частей противника, но оперативное воздействие оно вряд ли окажет.

Представление, будто противник перед фронтом группы армий был „разгромлен“, как показывают бои за последние 14 дней, — галлюцинация. Остановка у ворот Москвы, где сходится система железнодорожных и шоссейных путей почти всей Восточной России, неизбежно ведет к тяжелым оборонительным боям с численно превосходящим врагом. Силы группы армий уже не могут противостоять ему даже ограниченное время. И если бы даже случилось невероятное, а именно захват новой вражеской территории, то для окружения Москвы и окружения ее со стороны юго-востока, востока и северо-востока не хватило бы сил. Таким образом, наступление представляется не имеющим ни цели, ни смысла, поскольку приблизился тот момент, когда силы группы дойдут до предела. Предвосхитить возможное развитие событий следует сейчас. В настоящее время группа армий действует на фронте протяженностью свыше 1000 км, имея в резерве всего лишь несколько слабых дивизий. Учитывая большую убыль старшего офицерского состава и сокращение численности активных штыков, она уже не в состоянии противостоять планомерно ведущемуся наступлению противника. При неспособности железных дорог обеспечить потребности группы армий, нет также никакой возможности подготовить растянутый фронт для оборонительной борьбы или даже просто обеспечить эту борьбу».

Весьма реалистическая оценка. Но Гитлер и верховное командование ОКХ отдало приказ предпринять все, чтобы ценой последнего, крайнего напряжения сил достичь поставленной цели. Этой целью была Москва.