Короны. Дилогия (СИ)

— А если мы откажемся? — глаза Хейле превратились в льдинки.

— То мы убьем каждого северянина. Каждого, это не только тех, кто находится на этой земле, но и там в Данелаге. И пусть меня хоть вечно преследует сир Эриган, я поступлюсь благоразумием и буду гнать вас, пока земли не кончатся, пока воды не сомкнуться над вами. И только тогда отомщу за всех, кого ты и твои люди убили.

— Это глупо! В конечном итоге ты сам умрешь!

— Зато с мыслью, что все, кто повинен в смерти моего дяди и других родственников, мертвы. Ты согласен на мои условия?

— Согласен, — сказал тихо Хейле, но показалось, его слова прогремели на весь замок.

Покидал конунг Утес Гроз молча, чувстуя себя оскорбленным и униженным. Самое тяжелое, что нельзя было показать свою слабость. Хускарлы чувствовали неладное по резким приказам и выкрикам Хейле, но ничего не понимали, спешно выводя лошадей из конюшни и переругиваясь со стражей, не желавшей отдавать оружие назад.

Шееруб кипел от ярости, но он теперь начинал понимать, что означает кантийское слово «дипломатия», которому на общем северном наречии перевода не было. Хейле даже тепло попрощался с мальчиком, вышедшим его проводить. Сам Эдвар свирепо сверкал глазами, но речи его были учтивы и обходительны для посторонних.

Конунг утешал себя лишь тем, что мальчик не скоро узнает, кто предал его. Он обвел глазами замок в последний раз, задержавшись на темнице — наверное, Родриг уже там — только толку от этого лорду никакого. Может, у Эдвара самые лучшие заплечные мастера, но предатель больше никогда и ничего не скажет. Хейле лично вырвал ему язык клещами, выпытав все необходимое и убедившись, что Родриг более ничего не знает. Уж слишком болтлив оказался южанин.

Оказавшись почти у самых врат, Шееруб в последний раз обернулся и кивнул мальчику головой, и тот ответил тем же. Хейле обратил внимание, как недобро смотрит на него цепной пес Мойно. Может, знал что, а может, догадывался. Но больше они точно не увидятся. За три года многое переменится.

Сопляк мог погибнуть уже до следующей луны, окруженный войсками двух семей, мог упасть с лошади и расшибить голову, пораниться на охоте или, в конце концов, подавиться костью. Юноши в здешних краях, да еще в таком нежном возрасте, часто гибли. А учитывая, сколько у лорда врагов…

Нет, возвращаться сюда в надежде на новый мир Хейле не собирался. Он вернется домой с богатой добычей, отстроит каменные башни, как на южном побережье, огородит их стеной, и больше ни один кантиец не ступит на его земли. А делать набеги можно и, уходя на восток по мелким речушкам, золота там, конечно, и не так много, только достается оно гораздо меньшей кровью. На худой конец, есть под боком Соленые Острова. Они, конечно, принадлежат Кантии, но это на крайний случай.

Да и до того ли будет сопляку? Даже если он выживет, даже если одержит верх над лордом Эриганом, ему еще долго придется наводить порядок у себя в землях. Междоусобица — самая дурная болезнь войны, которую можно придумать. Лечению она не поддается, только отсечению опасных, зараженных частей тела. Нет, не до северян будет Эдвару, не до северян.

К тому же, не выведен из игры еще и предатель. Очень могущественный человек, по словам Родрига, с большими деньгами и возможостями. Хотя с виду, конечно, ничего выдающегося… Шееруб даже повертел на языке имя, словно сопоставляя его с теми интригами, которые плел приближенный Эдвара. Хейле ухмыльнулся: «Может, даже самый близкий из людей».

Конунг Хейле Шееруб, ярл племени ктаттов и великий ярл всех ярлов выехал из последних ворот нижнего яруса Утеса Гроз и пустился вскачь. До лагеря северян он добрался быстро, к полуночи. С первыми лучами солнца последний драккар данелагцев скрылся из виду, а от побережья к крепости потянулись сотни освобожденных пленных.

Тайна Молчана

Черепаха, нареченный родителями Молчаном, а после пленения ставший Мойно, вновь обошел покои мальчика. Ладно все начиналось, да заканчивается худо. Эх, помолиться бы сейчас, да даже самой захудалой часовеньки нет, разве Господь услышит его?

Его Бог — истинный, не те три деревянных истукана, которым в этих землях приносят жертву. Упер друг в друга три камня, да молись, сколько влезет. Глупость несусветная. Разве Создатель, сотворивший небо и землю, рыбу и животину всякую, человека и прочее, так прост, что стоит булыжники соединить, да балакай с ним сколько душе угодно? Язычники они и есть.

Правда, был у кантийского люда похожий Бог, Единый, как они его назвали. Молчан даже думал, что идею об нем тать какой-нибудь выкрал с Руси, да тут распространил. Уж больно одинаковый вышел. Только здесь не геенна огненная, а ад, не херувимы, а ангелы, единственно — Бог и есть Бог. Сама вера, правда, лживая и вышла, оттого, что украденная, перевранная, худо переведенная, через душу не прошедшая.

Хотя и невольно поднималась у Молчана десница с двумя перстами каждый раз, когда он крест видел, али церковь Единого Бога. Но осаживал себя Черепаха. На глазу чужом даже иногда несусветицу над камнями шептал, вроде молится Трем Богам. Это ж надо выдумать такое, чтобы не один был, а три. Но делать нечего, это там, на Руси, он Молчан — православный человек, а тут Мойно — дурак и лиходей, кроме сраженья, ничего не смыслящий да не разумеющий. И все бы ладно, только тайна его наружу стала всплывать. Не о происхождении, шут бы с ним, о грехах прошлых и нонешних.

Молчан прислушался к дыханию княжича — ровное, спокойное. А ведь узнает правду скоро, отринет от себя, кривду долго держать в себе уже не удастся. Уж и Айвин коршуном вьется вокруг, все выпытывает, дознается. А ведь известно, что будет, когда все вскроется. Предупреждал ведь Молчуна сам…

Снаружи послышался шум, и Черепаха рванул за порог — а там только ночь. Морозная, свежая. Лошади хрипят, протозанщики перешептываются, ветер меж домов свищет, подзывает души неприкаянные, неупокоенные. Плохое теперь тут место, проклятое. Скольких тут зарубили, загубили подлостью и коварством. Не сдержался Молчан, перекрестился, не его вина в том. Не повинен он. А в душе-то раздряг, червячок свербит: «Кто же виноват, Молчанушка, коли не ты?».

Стало быть, так и есть. Супротив совести оно не пойдешь. Совесть она и есть самый справедливый судия на свете. Все разрешит, праведно ли совершено али диаволу только на потребу. Эх, Молчан, Молчан, как жить тебе с таким грузом?

Да нет, и вправду шум. Не послышалось. Черепаха вытащил меч да притаился. Это пусть кмети простые яруга любого в честном бою встречают, а он гридь княжеский, не для благородства али других глупостей сюда поставлен — кому прок потом от его благородства, коли с Эдуаром что случится? Ради этого ль он страданья все претерпел?

Зашумели по лестнице сапоги солдатские. Вроде, и не сильно громко, но не сказать чтобы таится незнакомец. «Свой», — решил Молчан, однако ж из укрытия своего не вывалился, решил обождать, проверить.

Так и есть, паренек молоденький совсем, из Эдуаровских мечников. Бежит, торопится, даже мимо него проскочил, глазом не повел. А вот Молчан его за шею схватил, да к себе развернул. Резко, кметь только глазами хлопнуть успел, да с испугу уста разворотил.

— Ну? — только и сказал Молчан. Не любил он пусторечность.

— Сир… сир Крафтер вернулся, — пытался успокоиться солдат, да глаза с пятиалтынные как и есть. Мойно кмети побаивались, осторожничали с ним.

— Передам. Иди.

А пареньку только того и надо. Испужался сильно, аж чело испариной покрылось. Лишь Молчан из дланей выпустил, рванул что мочи было вниз, теперь не осторожничал, грохотал, будто кубарем летел. А Черепаха и внимания не обращал. Не до того.

Сердце зашлось, молотит окаянное, почем зря, даже плохо стало — в темени застучало, ноги подкосились. «Крафтер, Крафтер, Крафтер» — только и голосит внутри. Вот уж кого Молчан истинно боялся, как черт ладана. Пусть и вьется над ним Айвин, но не разумеет ничего, а Крафтер враз его на чистую воду выведет, коли захочет. Пока все милостивился, берег грешную душу. Но вот опять воротился. Что же будет теперь?

Однако делать нечего, пришлось к княжичу подниматься. А тот как чувствует, уже сквозь сон очи приоткрыл, хотя с одра так и не поднялся, нежится.

— Мойно, доброе утро, — потянулся, зевнул сладко, да и сел.

Ой и вырос княжич. Молчан его совсем ребятенком еще несмышленым помнил, когда к нему приставили. Столько лет подле Эдуара, как кровинушка стал — своих-то у Молчана отродясь не было, не довелось. А теперь, значитца, и тому конец.

— Сир Крафтер приехал, — молвил по-кантийски.

— О, хорошо, — вскинулся на ноги Эдуар.

Молчан назад его воротил — ишь чего придумал, босыми ногами да по каменному полу. Дал портки, прочую одёжу да помогать не стал. Очень с недавних пор княжич перестал любить, когда ему рядиться помогают. Мол, «свои принсипы». Ну да Бог с тобой, родной, принсипы, так принсипы. Только не успели они одеться. Снова прибег тот самый, ошпаренный. На Молчана мельком взглянул, губой дернул — мож, с испугу, мож, просто недужный — и докладывать начал.

— Ваша светлость, сир Крафтер в темнице и…

— И что?

— И велел никого не пускать к нему. Дело в том, что…

— Ну говори, говори же! — Закричал княжич.

— Оттуда доносятся крики.

— Беги за сиром Иллианом. Живо! Пойдем, Мойно.

Молчан пошел вслед за княжичем, хотя пуще прежнего захотелось спрятаться, затаиться, дабы не видел его никто, не находил. Сердце знай, упрямое, отбивает: Крафтер, Крафтер, Крафтер. Ох, не сносить ему головы, как есть не сносить.

Иллиан ждал их уже у поруба. Когда только успел? Иллиан Молчану сразу по сердцу пришелся. Говорит, конечно, больше, чем он сам, да все по делу. Ни в пустословии, ни в легкомыслии ему не укажешь. Единственный упрек — связался с девицей заморской, а какая от нее польза, спрашивается? Никакой. На голову пустая, одни веселья да затейства. Ясно, что к корню мужскому подход нашла, смотрит Иллиан на нее, яки кобель на суку, а ей только того и нужно. Девку надобно тихую искать, домашнюю, а не «авунтюристку». Вот брат ейный, дело другое…

— Доброе утро, ваша светлость, — молвил добро Иллиан, да голос дрожит.

Да как тут спокойно разговаривать, когда в воздухе ор, точнее мычание диавольское стоит. Точно режут кого ножом раскаленным по нерву али кости. У Молчана руки аж задрожали, но потом опомнился: «Расклеилси, пакли кусок, а за княжичем пригляд кто соблюдет?» Хотя Эдуар ничего, стоит, скулами только взад-вперед ходит, но хорохорится. Пошли, стало быть, вниз. Там Молчан себя и потерял.

Ничего не помнил, лишь чело Крафтера, суровое, бровями сдвинутое, склонившееся над кулем. Присмотрелся, а то ни куль вовсе, а человек. Измученный, изможденный, и без того одни рёбры вперед выпирают, так еще и расковерканный пытками. Ясно, не жилец. Крафтер уста открывает, говорит, только Молчан не слышит ничего. В ушах звенит, да темя колотит. Даже сам, вроде, сказал что-то, а потом как сквозь сон меч вытащил, да вонзил в куль — только тогда попустило, воздух в грудь пошел.

— Что ты сделал?! — Теперь Черепаха услышал Крафтера. На него стало быть кричит, — он не сказал еще ни одного слова.

И стало тут Молчану все равно уже. Ни страха, ни дрожи, одно спокойствие на душе. Даже слово молвить захотелось.

— Он бы и так не сказал, он уже был почти мертв, я лишь прервал его мучения.

Говорил по-кантийскому обычаю, рубленным языком, с честью. Крафтер даже не преврал его, но смотрел со злостью. Понимал Молчан, что его судьба теперь предрешена.

— Замолчите оба! — заговорил княжич. — Не хватало еще, чтобы мои люди перегрызли друг другу глотки. Крафтер, похороните этого человека, других пленных не трогать. Иллиан, вы свободны, Мойно, пойдем со мной.

Вернулись в покои. Эдуар ему даже слова не сказал, лишь посмотрел так исподлобия, вроде, и без злобы, но с интересом. Точно только сейчас разглядел Молчана. «Смотри, родной, смотри, весь пред тобой теперь наизнанку. Хошь — на кол сажай, хошь — пороть прикажи, не молчи только» — думал гридь. Но княжич ни слова не обронил. Ногами лишь в сапожках своих махоньких стучит по каменному полу — тук-тук-тук-тук, остановится, тук-тук-тук-тук — в другую сторону. Так душу извел, что Молчан уж и открыться решил княжичу — мол, будь, что будет. Да снова мечник тот знакомый. Чего ж принесло его, окаянного?

— Сир Иллиан просил передать, что сир Айвин… — парубок затих, глянул искоса на Молчана, да потом продолжил, — настаивает на собрании Малого Совета через час.

— Прям-таки настаивает? — удивлся княжич.

— Да, ваша светлость. Сир Иллиан именно так и сказал.

— Хорошо, иди.

Кметь ушел, а у Молчана сердце аж в пятки спряталось — все, кончено. Теперь уже не отвертишься, да и говорить ли теперь Эдуару? Какой толк с того? Погублен Черепаха, посрамлен Мойно, зарезан без ножа Молчан.

В назначенный час пришли на собранию. Гридь уж внутрь заходить не стал, не положено ему, но каждого человека в отдельности разглядел: Крафтер справа, за ним Иллиан, и потом уже девка егойняя — Хелен. Вольность дикая, никогда за стол ее не сажали, да не про то у Молчана голова болела, дабы о ней думать-размышлять. Княжича завел, посадил, да вышел. Рядом с Иллианом Эдуару не грозит ничего.

Теперь о себе думу подумкать надо. Хотя Молчан и так все решил, просто срок отодвинуть пытался. Все ж грех великий, посрамление. Не попадет он теперь в сады райские, да и не похоронят его, как православного. Подобно собаке зароют у стены, а душа неприкаянная так и станет по земле бродить. Но как в глаза после всего княжичу смотреть? А никак. Значит, решено.

Рванул Молчан по лестнице, к себе, в покои. Бывал он тут редко, за княжичем пригляд денно и нощно нес, потчевался объедками с его стола, не брезговал, спал, где придется, так и не нажил добра. Одна вещица завалящая была у него, которой ой как дорожил — подарок от Эдуара за службу многолетнюю — меч с рукоятью широкой, узоречьем украшенный. Любо дорого на него смотреть, таким даже и воевать жалко. Но на придумку Молчана очень подходящ был. Положит его на пол, острием вверх, да упадет. Хоть позора своего не увидит.

Только дверь отворил, как понял, не один он здесь. Молчан на такие вещи приучен был, потому до сих пор и дожил. Заскрыпело железо из ножен вынувшись, да рубанул Черепаха туда, где по сообращению его яруг затаился. Никогда с ним прежде такого не случалось, но завяз меч, как в дереве. Ни дернуть, не вытащить. Бросил его Молчан, да с кулаками полез. Силушки в нем было, не приведи Господь такого доброго человека во хмелю встретить, но и тут длани увязли. Дернулся раз, другой, ногой попытался пнуть, ни в какую.

Пропал, погиб. Щас резанут ему по горлу кинжалой острой, али меч в кишку воткнут, лучше б, конечно, кинжалой. Глаз к темноте попривык, стал яруга пристальней разглядывать. Молчан даже не поверил. Против него стоял Айвин-чужеземец, брат той самой Хелен. Самый что ни на есть настоящий, во плоти. Стоит, только руки егойные не держит, а глазом их буравит.

— Не узнал? — спросил, да голос больно благоприветливый. От такой ласковости Молчан и испужался.

— Не узнал.

— Дело у меня к тебе, Мойно. — Молвил Айвин. Как только сказал, руки сами собой и попустились. — Поговорить надо. Серьезно поговорить.

Тут Молчан вразумел, не избежать ему позора. Видит Господь, не избежать.

Предатель

Родриг Гордри не стал разговаривать с Иллианом, может, действительно не узнал в ладном капитане нищего рыцаря, а может, сделал вид, что не узнал. Но диалога не состоялось. Правого тайного мастера и остальных пленных заключили в темницу, где еще недавно теснились крестьяне с ближайших деревень.

Что до мирных переговоров, то, несмотря на неодобрение людей, они состоялись. Хейле и Эдвар поклялись не враждовать друг с другом три года, а по истечении срока вновь встретиться в Утесе Гроз, чтобы продлить или расторгнуть мир. Конунг заверил, что в ближайшее время в замке окажутся все люди, бывшие в плену у северян.

Простолюдины не выражали недовольства в открытую, переговаривались шепотом, неодобрительно качая головой и кивая на то, что с Айвином они уже никого не боялись и теперь сокрушили бы все племена. Но мальчик твердо настоял на своем. Иллиан сам удивился холодности и рассудительность его светлости. Лейтли думал, что Эдвар захочет отомстить за дядю, тем более теперь, когда у него есть такой козырь, как Айвин.

Логика мальчика была другая — если он сейчас пойдет против северян, то в спину ему ударит Эриган Виссел. С практической точки зрения воевать на два фронта было гибельно, будь под началом мальчика хоть два Айвина. Поэтому его сиятельство переступил через себя — только Три Бога знают, чего это ему стоило — и общался с Хейле Шеерубом как достойным лордом.

И они попрощались если не друзьями, то правителями, уважающими друг друга. Вернее, Иллиан понимал, что наносная вежливость лишь для окружающих, на самом деле единственная причина, по которой Хейле приходилось считаться с мальчиком — наличие в его армии Айвина. В свою очередь, Эдвар сам с презрением относился к вождю варваров, Лейтли видел все это в глазах лорда, но речи его светлости были учтивы и вежливы.

К следующему утру прибыл Крафтер. Его глаза сверкали адским пламенем, в которое верили последователи Единого Бога, а движения были порывисты и резки. Он узнал о договоре с северянами в одной из дальних деревень. Лейтли даже не стал задаваться вопросом, как, и сразу же примчался в Утес Гроз. Но отправился не к лорду, а в темницу, к пленным.

Иллиан был в замке, когда прибежал один из стражников, стерегущих привезенных северянами предателей, и сказал, что сир Крафтер запретил заходить в подземелье, но крики, разносящиеся оттуда, беспокоят его.

Эдвар Энт, Черепаха и капитан его светлости незамедлительно отправились в темницу и, уже подойдя достаточно близко, услышали сдавленное мычание. Впрочем, такое громкое, что у бывалого Иллиана руки покрылись гусиной кожей. Внизу, подобно тарантулу, окутавшему муху тончайшей, но крепкой сетью, сидел Крафти. Под ним билось в конвульсиях изуродованное тело, в котором Лейтли с трудом узнал правого тайного мастера.

— Крафтер, что вы делаете? — холодно и жестко спросил Эдвар.

— А, ваша светлость, — Крафти посмотрел назад и осклабился, — эта мразь мне все скажет. Ведь подумайте, он должен был защищать вашего дядю, а он…

— Крафтер, что вы делаете? — холодно повторил лорд.

— Я… — разведчик будто соображал, что он делает. — Я пытаю его. Пытаю, ваша светлость. Он мне все скажет.

— Сир Иллиан, — мальчик просто обратился к капитану по имени, но Лейтли все понял.

Он подхватил Крафтера под руки и оттащил в сторону, заодно разглядев получше сира Родрига — рот несчастного был залит кровью, ногти на правой руке вырваны, а на груди виднелись глубокие порезы.

— Бесчестье так обращаться с пленным, — внезапно раздался знакомый голос.

Иллиан не сразу понял, что говорил Черепаха — не так часто открывал рот телохранитель лорда. Мойно вытащил меч и вонзил его в грудь отпрыска Гордри, прервав его мучения.

— Что ты сделал?! — закричал Крафтер, — он не сказал еще ни одного слова.

— Он бы и так не сказал, — зло ответил Черепаха, — он уже был почти мертв, я лишь прервал его мучения.

— Замолчите оба! — приказал Эдвар. — Не хватало еще, чтобы мои люди перегрызли друг другу глотки. Крафтер, похороните этого человека, других пленных не трогать. Иллиан, вы свободны, Мойно, пойдем со мной.

Лейтли вышел на свежий воздух пьяным от всего случившегося, не в силах еще обдумать все происходящее, и ноги сами понесли по известному только им маршруту. Уже завидев стражников и знакомую дверь, он вдруг осознал, что пришел к Айвину. Солдаты, ранее переговаривавшиеся, выгнули грудь, пытаясь придать себе наиболее важный и бравый вид, но Лейтли лишь махнул рукой. Он постучал, и, зная, что приятель никогда не запирается, вошел внутрь.

— Ты, похоже, только что привидение увидел, — вышел ему навстречу Айвин.

— Сейчас произошло нечто странное, — лишь ответил Иллиан.

Он рассказал об инциденте в тюрьме, а его друг внимательно выслушал. Айвин не перебивал его ни разу, а когда Лейтли закончил, лишь довольно улыбнулся.

— Наконец-то все сошлось.

— Что сошлось? — не понял Иллиан.

— Все! Вся головоломка. Подожди, мне надо еще раз хорошенько обдумать, а ты знаешь что… Организуй собрание Малого совета. Скажем, через час. Только там должна быть Лена, обязательно. Скажи Эдвару, что я настаиваю.

Айвин принялся чесать свое родимое пятно на шее, забыв уже о присутствии Лейтли, и лишь очнувшись через несколько минут, раздраженно бросил.

— Ил, всего час остался, давай быстрее.

И Иллиан послушался. Его не смутило, что друг зашелся в умственной лихорадке, что у того проступил пот на лбу, и в голосе послышались жесткие нотки. Происходило нечто значимое — Лейтли понял интуитивно, внутренним чутьем.

В назначенный час, как и задумал Айвин, все собрались в замке. Лорд сидел в глубокой задумчивости, никак не вяжущейся с его мальчишеским видом, Крафтер нетерпеливо теребил край рукава, а Лена лениво постукивала костяшками пальцев по столу. Иллиан занял свое место и стал ждать. Наконец послышались шаги и тихие голоса двух мужчин, явно спорящих. Вернее, один что-то угрожающе говорил, а другой односложно отвечал. Они достигли небольшой залы и появились на свет — Айвин и Мойно. Черепаха был красный, как рак, и лишь сердито сопел, а вот приятель Лейтли находился явно в хорошем настроении.

— Извините, что заставил ждать. Надеюсь, никто не против, если к нам присоединится Мойно. Так или иначе, но он все равно постоянно при лорде, поэтому в курсе многих тайн.