Злом за зло

— Я знаю, чего ты добиваешься, злыдень! Думал, не догадаюсь?! Да мать с отцом мне так рьяно на тебя кивают, что вот-вот головы у них от плеч отскочат! Смотри, мол, Румяна, какой Бухтарь хваткий! Гляди! За ним будешь как за каменной стеной! Тьфу на вас! Тьфу на вас всех!

Бухтарь при этих словах остановился, повернулся к ней, резко замолчавшей от испуга, постоял недолго, а потом расхохотался так громко и искренне, что на глазах у девицы слезы от обиды навернулись. Он отпустил свою пленницу и пошел дальше, а ей ничего не оставалось, кроме как идти рядом.

— Дурында ты, Румянка, — мягко говорил однорукий, поднимаясь на холмик. — Пять лет назад, когда я вернулся домой калекой и увидел, что родную деревню разбойники пожгли, когда по дорогам бродил неприкаянно, когда Дорот меня к вам в дом привел, накормил и обогрел, ты была соплюхой тринадцати лет от роду. Я же тебе свистульки из дерева точил, лук игрушечный справил, показал, как нож метать, ты же истории про мою наемничью долю, почитай, каждый вечер слушала. Про то, как я с Мансом Вдоводелом ходил, как воевал то там, то сям, про то, как я море переплыл и в стране снежных баб побывал. Помнишь?

— Помню, — ответила Румяна и совсем по-детски шмыгнула носом, глядя себе под ноги. По правде сказать, история про то, как Томех плавал за Седое море свататься к королеве женщин-воев, была ее любимой. Матушка неодобрительно цокала языком и возбраняла Бухтарю рассказывать про такую срамоту, но именно эта история была самой приятной для мятежного Румянкиного духа.

— Жениться на тебе, дитя, — это последнее, чего бы я хотел, ведь для меня ты всегда останешься ребенком.

— Ты женишься на вдове Лешек, да? — тихо спросила она.

Бывший наемник рассмеялся опять, но уже тише.

— Ива Лешек баба знатных достоинств, это верно… весьма знатных, с какой стороны на нее ни погляди. Но я не думаю, что когда-нибудь женюсь. Это вообще не столь важно сейчас, Румяна. А важно то, что собиралась сделать ты.

Девушка вспыхнула. Теперь, когда жар внутри нее сильно утих, она почувствовала стыд.

— Пойми, Господь наделил твоих мать и отца тобою одной. В тебе вся их любовь, в тебе все их надежды, их стержень. Коли ты честь свою опозоришь, представь, как им будет стыдно на улицу выходить. Лех Зданек просто человек, ведомый людскими страстями, не самый плохой, наверное, но он был бы лучше, кабы заслал сватов, а вместо этого он скоро отправится в Спасбожень и запишется в гусарию. И обратно он, скорее всего, вернется через несколько лет уже с женой, да не из кметов либо мещан, а какой-нибудь знатной белой панночкой, что для его продвижения по службе будет сподручна. Жизнь такова, верь мне. Я ее видел, я ее, паскуду, знаю.

Они стояли и смотрели на ромашковый луг, на котором пили, ели, танцевали, распевали песни, прыгали через костры, бренчали на бандурах и целовались люди, справлявшие праздник весеннего равноденствия и день рождения человека, которого среди них не было.

— Батюшке и матушке не расскажешь?

— Не расскажу. Но ты мне дай слово, что не станешь делать глупостей.

— Не буду, Господь мне свидетель. Прости меня, Бухтарь.

— Данх, брхам брутхмхр…

Жизнь шла своим чередом, кметы приступили к весенней подготовке пашен для сева, и у ковалей не было даже лишней минуты продыху. Дорот с дочерью и одноруким помощником правил рабочий инструмент, а то и ковал новый.

С празднования весеннего равноденствия минуло немногим больше недели, когда посреди ночи в Пьянокамне поднялся крик. Кто-то во всю глотку вопил: "Пожар!" — отчего деревенские люди, всегда знавшие, что нужно делать по такому несчастью, выскакивали со дворов на улицы, сжимая в руках ведра, и опрометью неслись к ближайшему колодцу. Но Пьянокамень не горел. Зарево пожара красило ночное небо красным и оранжевым вдалеке, а немногим выше над заревом тем ползла по небесному куполу красная комета, вестница бед. К ней за прошедшие годы люди кое-как попривыкли, а пожар, куда более близкий, чем она, не на шутку их испугал.

— Кажись, конеферма пана Зданека горит, — сказал деревенский голова, — а ну-ка запрягайте телеги!

Огнеборцы вернулись с рассветом — и лошади, и телеги, и они сами были черны от сажи. На некоторых виднелись примочки, закрывавшие свежие ожоги, но жены и матери неустанно благодарили бога за то, что назад вернулись все до единого мужчины, и даже на одного больше.

Когда Румяна услышала имя, она с отчаянным ужасом стала пробиваться сквозь толпу встречавших и вернувшихся, работая локтями, но когда смогла выбраться к телегам, увидела лишь, как кого-то уже заносят во двор к Бухтарю. Прорвавшись же к его воротам, наткнулась на родного отца, который крепко ухватил ее за плечо.

— Томех сказал не беспокоить.

— Что там? Кого привезли, батюшка?! Скажи! Его?! Его?! — взмолилась Румяна.

— Уймись! — процедил коваль, впрочем, тут же дав слабину, как обычно бывало в его противостояниях с единственным и любимым чадом. — Там… на конеферме творилось жуткое дело, не хочу про это говорить. Из всех живьем мы нашли только Леха Зданека… а ну уймись!

— Пусти!

— Уймись, девка! — вопреки обыкновению рыкнул Дорот, не пуская дочь в Бухтарев двор. — Со всех окружных деревень люди пожар тушить собрались, а потом отправили гонца в Скиров за лекарем и стражей, но пока их нет, за несчастным парнем Томех приглядит. Лучше цирюльника в округе не сыскать, он у настоящих лекарей в их отряде наемном учился, так что не лезь под руку! Он сказал, чтобы не мешали ему, ясно? А теперь домой и за работу, всем нужны плуги.

День был потерян для нее. Румяна трудилась вместе с отцом, глядя на мир пустыми глазами. Она была бледна как приведение, работала без души и внимания, а когда отцу это надоело, он прогнал девушку в дом и запретил выходить. Она не хотела есть, не хотела пить, лишь сидела на лавке и смотрела в окно, кусая нижнюю губу, и прекратила это, лишь когда мать закричала, увидев у нее на подбородке кровь.

Когда ночь усыпила Пьянокамень и в деревне каждая собака видела уже третий сон, одинокая тень скользнула в лунном свете, пересекая улицу и крадясь вдоль стены одного из домов. Румяна залезла во двор к Бухтарю. Благо собаки он не держал, она пробралась под самое окно, где горел свет. Встав на цыпочки, заглянула внутрь и увидела, как хозяин при свете нескольких свечей ходит туда-сюда по комнате, складывая разную всячину в кожаную сумку. Пока Бухтарь метался из стороны в сторону раненым зверем, явно торопясь, девушка изо всех сил старалась лучше разглядеть того, кого уложили на две поставленные рядом лавки, но край стола закрывал обзор, отчего она мелкими шажками стала двигаться влево, пока не задела ногой пустое ведерко. То негромко стукнулось, упав, а Румяна присела и сжалась в комок от страха. Ничего. Пьянокамень спал, а Бухтарь был так занят своими делами, что не заметил чуть слышного стука снаружи. Так она решила, прежде чем крепкие пальцы схватили ее за шкирку, и, не успев даже пискнуть, дочь коваля оказалась втащена в дом через окно.

— Думал, что ты раньше придешь, — буркнул он, вернувшись к сумке, как ни в чем не бывало.

— Думал? — Она глядела только на сплошной кокон из бинтов и одеял, лежавший на лавках.

— Да. Я же знаю тебя, Румянка. То, что ты явишься посреди ночи, было очевидно.

Она сделала крохотный шажок, другой, ощущая сильный запах мазей и… гари, исходящий от Леха.

— Он… живой? — пролепетала она.

— Живой. Но зрелище страшное. Над бедолагой поработал не только огонь, но и тот, кто этот огонь по ферме пустил. Погляди, если духу хватит.

Бухтарь не обращал на нее внимания, продолжая запихивать в свою сумку какие-то бумаги, банки, бутылки, ковчежцы, будто та была бездонной, а Румяна, казалось, целую вечность преодолевала жалкое расстояние в три локтя, что отделяло ее от накрытого тряпкой лица. Тряпка едва-едва шевелилась, тревожимая дыханием, и девушка поклялась самой себе, что, что бы там ни оказалось, она не отдернет руки, не отвернется и не закроет глаз. Румяна сорвала теплую, тяжелую от влаги ткань и бессильно осела на пол, клятву, впрочем, сдержав. Лицо Леха блестело от покрывавшего его жирного слоя мази, но было оно невредимо.

— Ах ты, старый злой щучий сын…

— Прости, молодка, — глухо усмехнулся Бухтарь, встав рядом, — воистину дурная шутка. Но если бы ты видела его лицо этим утром, твой визг услышали бы и в Спасбожене, как ни крепись. Я восстановил его с самых основ, и даже успел переговорить с парнем, прежде чем он совсем ослаб.

Бухтарь шаркающей походкой прошел к печке, выложил на стол крынку с молоком, миску хлеба и пару кружек. Козьим молоком его исправно снабжала вдова Лешек — уж очень калека его любил. Сев на свободную лавку, он плеснул в кружки и кивнул Румяне на табурет. Та, пытаясь понять только что услышанные слова, бездумно повиновалась, села, взяла кружку и отпила, лишь тогда встрепенувшись, потому что молоко оказалось ледяным.

— Он будет жить, и он будет здоров, — продолжил Бухтарь, — я восстановил ему все мышцы, исцелил нервную систему и внутренности от тепловых повреждений, вернул весь кожный покров, и теперь он просто спит глубоким сном. Через несколько дней кожа окончательно приживется, а дотоле ты будешь за ним ходить и его утешать. Парень потерял всю семью, и всю его жизнь пожрал огонь, так что постарайся заставить его лежать смирно и не раздражать новые ткани.

Румяна вроде бы и слышала, что он говорил, и даже понимала что-то, но в то же самое время и не понимала вовсе. Большая часть ее головы была занята мыслями об одном только Лехе, но оставшаяся часть кричала о том, что Бухтарь… неправильный.

— Это все по моей вине, — вдруг сказал калека, — это я виноват.

— Ты? — удивилась она.

— Они искали меня. Я-то думал, что хорошо схоронился, но они меня искали все эти годы, что я был в бегах. Страшно подумать, сколько сил бросили на поиски, если всего за жалких пять лет успели добраться до такой глуши.

— Они? Кто они? Кому ты сдался так сильно, что из-за тебя людей огнем жгут?!

— Очень плохим людям, — ровно ответил Бухтарь и посмотрел на девушку из-под нечесаных седоватых волос, которые всегда так неаккуратно падали на его глаза и лоб.

Привставшая было Румяна в страхе плюхнулась обратно. Там, у ручья в темноте, когда Лех едва не ударил Бухтаря, ей привиделось на краткий миг, будто глаза калеки вспыхнули. На самый-самый краткий миг. Это так напугало ее, что девица вскочила и схватила юношу за руку. Потом она убеждала себя, что, конечно, тогда у ручья она лишь защищала однорукого старика, как велит Господь-Кузнец, но именно в тот самый момент она знала, что если Лех ударит Бухтаря, то с ним, с Лехом, произойдет нечто страшное, и надо было любой ценой спасти возлюбленного. Вот и опять полыхнули глаза Бухтаря лишь на краткий миг, но теперь Румяна была уверена.

— Ты… кто?

— Волшебник, дитя. Я беглый магик, примеривший на себе личину другого человека и пользовавшийся историями, которые тот человек мне рассказал, пока мы были знакомы. Пять лет назад я случайно встретил твоего отца, и так случилось, что спас его от смерти. В благодарность он, решив, что я бродяга, позвал меня к себе. Как я у вас в Пьянокамне прижился, ты знаешь, а вот теперь пора уходить. Беда слишком близко подобралась, еще чуть-чуть — и она заявилась бы прямо сюда. Пора сниматься с места.

Они сидели молча — мрачный Бухтарь, тянувший козье молоко, и бледная Румяна, смотревшая на него.

— Не верю, — наконец соврала она, отчаянно пытаясь вцепиться в ту часть жизни, которая, стремительно кувыркаясь, летела в пропасть, — не верю.

Бухтарь отставил кружку, глянул на нее исподлобья и вздохнул. Сначала изменились глаза, из светло-карих став совершенно нечеловеческими, бледно-желтыми, потом лицо стремительно потеряло все знакомые черты. Бухтарь был настоящим диморисийцем, с простым и твердым лицом, с широкими скулами, широкой челюстью, носом-картоплей. Новое лицо благородно вытянулось, став уже, скулы приподнялись, щеки, с которых исчез и намек на бороду, впали, глаза провалились глубже, удлинившийся нос заострился, как и подбородок; изменилась, став изящнее, линия рта. Последними были волосы, из седовато-русых, остриженных "под горшок", как положено было носить всякому диморисийскому мужчине, они превратились в длинные, падающие на плечи и спину пряди, совершенно седые, кроме одной, иссиня черной. В новом облике Бухтаря были только две знакомые черты — две длинные складки, которые, постепенно истончаясь, пролегли от внутренних уголков глаз по обеим сторонам от носа к уголкам рта. Когда-то матушка сказала, что это пути, протоптанные слезами на лице очень несчастного человека, хотя Румяна никогда не видела, чтобы Бухтарь плакал.

Когда трансформация закончилась, дочь кузнеца замерла ненадолго, а потом набрала полную грудь воздуха, чтобы закричать. Бухтарь вскинул руку и сделал пальцем быстрый жест вроде того, каким опытный счетовод гоняет по спицам счетов костяшки, — рот Румяны был открыт, и она с силой выталкивала легкими воздух, но звук куда-то пропал, словно заблудился в голосовых связках и никак не мог найти дорогу.

Тот, кто звался Бухтарем, встал из-за стола, накинул на плечи серый шерстяной плащ, надел широкополую соломенную шляпу, закинул на плечо ремень сумки и взял стоявшие в углу трезубые вилы.

— Дом этот и все, что в нем, оставляю тебе, Румяна. И ему, возможно, если сойдетесь. Я был неправ, все-таки этот парнишка оказался хорошим человеком. Они пытали его, выведывая про меня, искали калеку-волшебника с покалеченной рукой и желтыми глазами. Конечно, парень не мог меня опознать, но когда они выведывали о новых людях, появившихся за последние годы, он не сказал им про меня. Знал, что они придут сюда, не меня он покрывал, а тебя и твою семью. Видать, что-то там у него внутри к тебе есть, что-то очень сильное. Прощай, Румянка, и прости меня, если сможешь.

— Постой! — Она вскочила, внезапно понимая, что дар речи вернулся. — Как хоть звать-то тебя по-настоящему?

— Тобиус.

— Вот те на… ну и срам!

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Он добрался до сгоревшей конефермы пешком, попутно отмечая, что потерял ходкость. В прежние времена Тобиус мог широко шагать целыми днями без отдыха, мутировавший организм позволял проделывать и не такое, но за прошедшие годы он… не то чтобы обленился, скорее закостенел. Почти пять лет серый маг пахал землю, сеял пшеницу, пожинал ее, копался в собственном огороде, рубил дрова, таскал воду, пас скот, ковал железо и плотничал на стройках. Его тело привыкло к оседлому укладу, и теперь возвращение к бивачной жизни обещало стать неприятным испытанием.

Все, что могло сгореть на конеферме, уже давно превратилось в золу и пепел, огонь уничтожил хозяйственные постройки, а животные, не погибшие в нем, покинули разрушенные загоны и разбежались во все стороны. Рано или поздно люди бросятся их искать, наверняка кметы уже ищут "ничейных" лошадей, но дотоле многие животные погибнут от зубов и когтей зверя либо чудовищ, иным повезет самим найти путь к человеческим жилищам.

У дороги стоял фургон, возле которого суетились люди в легких доспехах с саблями на поясах. Другие люди ходили по пепелищу и лазали по черневшим невдалеке развалинам особняка семьи Зданеков. Средних лет сержант, оглядывавший это печальное зрелище, стоя у фургона, заметил Тобиуса.

— Поди-ка сюда, старче!

Волшебник торопливо приблизился и заговорил, часто и мелко кивая, как порой поступали кметы при встрече "больших людей из большого города".

— Чем могу служить, милостивый государь?

Сержант удивился, когда разглядел нестарое, в общем-то, лицо, безусое и безбородое к тому же.

— Из местных? — недоверчиво спросил он.

— Э… никак нет, милостивый государь, странствующий мастеровой из земель эстрийских, могу грамоту удостоверяющую показать, что я не бродяга какой, — не сбавляя накала раболепия, врал Тобиус, чей истинный облик выдавал в нем пришлого. — Но ежели что спросить надо, то извольте. Я вчера вместе с пьянокаменскими тоже здесь был.

Стражник из Скирова расспросил его о пожаре, и волшебник честно рассказал все, что знал, то есть совсем немногое. Той ночью он, как и остальные, участвовал в тушении, хотя спасать было уже почти нечего, а потом его заботы были направлены на сохранение жизни Леха Зданека.

К дороге вышел стражник помоложе и обратился к сержанту, протягивая лежащий на тряпице предмет, который при беглом взгляде напоминал не то какой-то гвоздь, не то бесхитростный прямой стилос. Тобиус впился в него взглядом, ощутив магию, пропитывавшую находку. Сержант заметил этот взгляд и велел ему идти дальше.

Городские волшебники не могли ездить вместе со стражей на каждое преступление, их время стоило слишком больших денег, и поэтому стражники из Скирова прибыли сами по себе. Это играло Тобиусу на руку, потому что применять тяжелую и энергоемкую Незримость он не хотел бы, а с простых смертных и пустяшных чар Глазоотвода будет достаточно. Когда конеферма скрылась из виду, он сошел с дороги, воткнул в землю вилы, наложил на себя упомянутые выше чары и, вернувшись обратно, стал следить за работой стражников. Те не видели постороннего, точнее, не смотрели на него, не могли смотреть, их глаза "соскальзывали, а умы совершенно не воспринимали его присутствия. Наконец Тобиус приметил того, кто подал сержанту находку, — стражник стоял над мертвой лошадью в большом пустом загоне с проломленной изгородью. Даже на изрядном расстоянии вокруг туши чувствовалась сбивающая с ног трупная вонь. Другой стражник нехотя подошел, отмахиваясь от мух и зажимая нос.

— Нашли? — спросил тот, которого запах не смущал.

— Нет, — прогнусавил второй. — Их тут всего три мертвые скотины, но те две вчера померли, наверное, споткнулись, и обезумевший от страха табун задавил, а эта, о Господи, эта, похоже, гниет здесь уже неделю!

— И в ней я нашел ту штуку.

— Как ты можешь здесь стоять? Меня сейчас вырвет! — вопросил второй, стараясь не смотреть слезящимися глазами на копошащихся трупных червей.

Не дожидаясь ответа, он отбежал прочь, упал на четвереньки, и его действительно вырвало.

Тобиус был не из брезгливых, но все равно постарался не дышать слишком глубоко, приблизившись к туше. Степень омертвения тканей скотины говорила о том, что она успела пролежать под палящим солнцем несколько дней. Серая шкура просела на остове, высохла, натянулась, из-за чего рот исказился в жуткой гримасе. Глаза, ноздри и прохудившаяся брюшная полость кишели червями, а воздух вокруг гудел от мух.

Вернувшись на дорогу, Тобиус подошел к фургону стражи, заранее успокоив лошадей, которые явственно ощущали его присутствие, и вплотную подобрался к сержанту. Находка лежала у того на открытой ладони, и офицер мрачно взирал на нее, хмуря брови. Дальнейшие действия Тобиуса не имели и грана изящества, он просто сграбастал стержень вместе с тряпкой и перенесся к своим вилам. Тут же артефакт упал на землю, а маг принялся сдавленно изрыгать проклятия — там, где его кожа коснулась металла, она была обожжена потусторонним холодом.

Спустя час пути он нашел уединенное местечко на развалинах маленькой заброшенной фермы. Тобиус должен был убедиться, что его не заметят и ему не помешают, так как занятия магией без разрешения светских властей и церковного патента в Вестеррайхе карались сожжением на костре.

Подготовив ритуал, волшебник уложил в центр выведенного на земле круга свою находку и открыл изъятую из сумки книгу заклинаний. Последовала длинная череда словоформул, после чего из сумки появилась большая медная чаша с цепочкой тайнописных знаков вдоль края и деревянный диск, к которому Тобиус прикрепил серебряный стержень. Наконец маг сгустил из воздуха воду, наполнил ею чашу и положил диск внутрь. Ему повезло. Если бы прежний хозяин этого стержня озаботился хоть какой-то защитой от магической слежки, Тобиусов трофей не повернулся бы на воде и не указал бы острым концом в нужную сторону. Взяв этот волшебный компас и пробудив Крылья Орла, маг поднялся в небо, а вилы полетели рядом с ним.

Следящий артефакт вел прочь от густозаселенных земель и главных дорог, в области лесистые и скудные людьми. Стало понятно, что цель полета близка, когда Тобиус заметил, что довольно продолжительное время под ним извивается одна и та же речушка, а компас меняет направление все чаще. Один берег реки был обрывист и порос невысокими кривыми деревьями, опад под которыми скапливался годами, второй же берег был пологим, и по нему вдоль течения вилась плохая дорога из грязи, песка и мелкой гальки, также изрядно присыпанная листвой. По дороге в направлении против течения реки двигался поезд, включавший три больших деревянных фургона, а также отряд конных и пеших конвоиров.

Маг опустился на крутой берег и двинулся параллельно поезду, то и дело разглядывая его через Истинное Зрение. Он был не в той форме, чтобы рискнуть и напороться на слишком опасного противника, а еще он хотел, чтобы его встреча с этими душегубами состоялась как можно дальше от Пьянокамня.

На ночлег Тобиус собирался устроиться на каком-нибудь дереве, но чем темнее становилось, тем яснее он понимал, что поезд не остановится. Фургоны продолжали катиться по дороге всю ночь в полной темноте. Это был первый и самый тревожный знак для мага. Вторым знаком стало то, что на следующий день поезд ни разу не остановился для привала и ухода за животными, а конвоирам, судя по всему, не требовалось справлять природные нужды.

Руководил поездом человек благородной наружности, который ехал впереди на хорошей лошади, облаченный в дорожный плащ, высокие, до середины бедра кавалерийские сапоги на шнуровке и широкополую шляпу с черными перьями. Из-под плаща выглядывала блестящая богато украшенная кираса и кружевной воротник, на поясе висела шпага и пистоль. За время пути этот господин, явно иностранец, не издал ни звука. Он не заговорил даже тогда, когда поезд вынужденно остановился по причине выстроенной поперек дороги кучи замшелых валунов, гнилых коряг и срубленных в округе деревьев. Началась стрельба из засады.

Следя за тем, как охрана бросается навстречу пулям, Тобиус вспоминал похожий случай из собственной жизни. Все закончилось быстро и очень странно. Солдаты конвоя окружили и взяли в клещи разбойников, откровенно плюя на вражеский огонь. Волшебник отчетливо видел, как попадание куска свинца сбило с ног одного из защитников поезда, но тот сразу поднялся и безмолвно продолжил путь, а из некоторых других по окончании действа торчали арбалетные болты. Последние сомнения исчезли — теперь Тобиус точно знал, с кем имеет дело, несмотря на то что Истинным Зрением он все еще видел ауры простых смертных.

Всех разбойников взяли живьем, больше дюжины людей были приволочены к фургонам, лишь после чего предводитель покинул седло с собственным арбалетом в руках. Маг молча следил за тем, как он всадил по болту в пятерых мужчин подряд, потом достал длинные тонкие щипцы и под вопли еще живых принялся извлекать снаряды из трупов. Это повторялось до тех пор, пока все четырнадцать человек не погибли. К тому времени солдаты разобрали завал, и поезд двинулся дальше без потерь.

Тобиус перелетел через реку и приземлился рядом с валявшимися на дороге телами. Он почти не удивился тому, что убитые на его глазах разбойники, коим "посчастливилось" нарваться на слишком опасную добычу, уже смердели как недельные висельники.

Следующим утром, оставив поезд, маг облетел округу, нашел место, где от речной дороги в сторону уходило ответвление, и устроил там ловушку. Он вплел в землю заклинание Солнечный Костер с обширным радиусом поражения, после чего тщательно скрыл потаенные чары и скрылся сам.

Когда поезд показался на ближайшем изгибе дороги, время шло уже к полудню. Предводитель, миновав развилку, повернул на ответвление, и фургоны с конвоем следовали за ним, пока Тобиус не пробудил дремавший Солнечный Костер. Волна золотистого света ударила из-под земли, на миг затопив всю округу, а когда она схлынула, не было ни конвоиров, ни лошадей, лишь пустые доспехи, упряжи, три замерших фургона и ползущий прочь командир, который не успел сбежать и лишился ног. Покинув укрытие, волшебник быстро его нагнал.

Безногий почувствовал, что к нему приближаются, перевернулся на спину и поднял арбалет. Тобиус ощутил страх, хотя его и окружали чары Непробиваемого Доспеха. Увидев, кто к нему идет, безногий опустил арбалет и выхватил из кобуры пистоль, волшебник вмиг перенесся к нему, выбил оружие ударом ноги, проткнул вилами руку, пригвождая ее к земле, а потом из распахнувшейся сумки вылетел ритуальный нож и пригвоздил к земле вторую руку врага. Тобиус направил ему в лицо указательный палец, на кончике которого светилось Перламутровое Шило.

— Кто ты такой?

Аура все еще утверждала, что маг имел дело с человеком, но он уже знал, что это фальшивка. Якобы живой человек не дышал, из обрубков его ног очень вяло сочилась черная жижа, а вилы и нож не причиняли ему особых мучений. В довершение всего зрачки врага светились фосфорной зеленью.

— Я — лермазу, — хрипло ответствовал он, улыбнувшись.

Тобиус отшатнулся в приступе смятения, что дало безногому шанс: он распахнул рот и изрыгнул воющий призрачный череп, который унесся ввысь, оставив за собой хвост черно-зеленого дыма.

— Хозяин узнает, что я нашел тебя, что ты жив. Он тоже тебя найдет.

Тобиус побелел от ярости и чуть не поддался приступу дурной крови, но вовремя взял себя в руки. Он допустил ошибку, потому что потерял самообладание, и винить кроме себя никого не мог.

— Полагаю, допрашивать тебя бесполезно?

— Я не сказал бы тебе ничего, даже если бы мог, — улыбнулся безногий, — так что избавь нас обоих от долгого и скучного допроса. Уничтожь меня поскорее, и я вернусь к своему хозяину, и даже буду поощрен. Все равно ничего иного ты сделать не сможешь, ведь магия Смерти тебе не дается, верно?

"Он знает", - подумал Тобиус. Сказанное было правдой: некромантия никогда ему не давалась, однако серый маг не трубил об этом на каждом углу.