Тюрьма №8

– Выкладывай вещи, – давал команду контролер, подошедшему зеку. И тот выворачивал на стол нехитрые пожитки, все что обычно находится в сумке зека, пара белья, принадлежности личной гигиены, чай, сигареты, пачка писем да стопка бумаг по делу, может еще пару книг или журналов, зачитанных и просмотренных, что называется «до дыр». Все это всыпается из клеёнчатой сумки, с такими стоят торговцы на рынках. Контролер начинает перебирать пожитки арестанта. Все сигареты внимают из пачек и сваливают в кучу, потом одну за одной разламывают на две части. Чай вытряхивают из пачек в полиэтиленовые прозрачные пакеты. Если у кого-то находят конфеты, то каждую разворачивают по отдельности и проверяют содержимое, если ничего подозрительного, бросают в пакет, уже без фантика. Мыло разрубают ножом на четыре части. Подолгу могут пересматривать письма или бумаги по делу и если находят что-то подозрительное, передают старшему для принятия решения. Проверяют все, каждый предмет, могут подолгу разглядывать. Зубную пасту выбрасывают в рядом стоящий бак, в который летит все, что кажется подозрительным или по мнению контролеров ненужным для нахождения в тюрьме. Например, мочалка, если сплетена из чего-то подлежит изъятию, что бы не могли из нее сплести веревки для меж камерной связи или еще чего доброго повеситься. Шампунь, если у кого-то был в наличии, так же отправляли в бак. Любая жидкость была запрещена. Книги предлагали оставить в камере хранения. С собой разрешали брать только библию, если таковая конечно же имелась. Вещи, которые не разрешали брать с собой в камеру, по описи отправляли храниться на тюремный склад, до освобождения или следующего этапа. На заключительном этапе обыска переходят к личному досмотру, заставляют снять с себя все вещи, потом отводят к сливу посреди камеры, приказывают открыть рот и высунуть язык, затем показать подошвы ног и три раза присесть при этом покашлять. Таким образом проверяют нет ли «торпеды» в заднем проходе. Так называется перевозимый внутри запрет. Это может быть что угодно, начиная от наркотиков, денег и заканчивая мобильным телефоном.

После шмона, вновь прибывшие попадали в камеру. Камера похожа на штрафной изолятор, нара была поднята к стене, помещение было узким, шириной метра полтора и длинной метра два с половиной. В углу нужник в полу и рядом с ним умывальник, метра три высотой, практически под самым потолком маленькое окошко из армированного стекла и закрытое наглухо. Воздух в камеру поступал из внутреннего коридора, через отверстие под потолком, прикрытое железной заглушкой с просверленными в ней дырками. Загружали в камеру такое количество людей, что нельзя было присесть. Приходилось всем стоять словно селедки в банке, подняв головы к потолку, чтобы не дышать друг другу в лицо. Никакого движения в тюрьме не было слышно, связаться с другими камерами было невозможно, попытки стучать в стену и узнать кто находится в соседних камерах, результатов не дали. У некоторых начали сдавать нервы. И они начинали стучать в дверь, с просьбой опустить нару. Никто не отвечал. Создавалось впечатление, что здесь придётся провести остаток жизни. Ближе к вечеру, начали выводить по два человека и отводить в душевую. Давали пару минут обмыться и потом уже строили в коридоре лицом к стене, ожидать пока соберётся несколько человек и давали команду «руки за спину». При этом у каждого из арестантов была сумка с личными вещами, от усталости после длительных стояний и бессонницы, держать за спиной сумку было не легко и не удобно. Голову поднимать и разговаривать было нельзя. Перед тем, как отправится по бесконечным коридорам, конвоир предупреждал – «Голову не поднимать, не разговаривать, в переходах держаться левой стороны, проволоку вдоль стены руками не трогать». Они были действительно бесконечными, эти переходы или ходы. Проложены таким образом, чтобы все передвижения осужденных были исключительно под землей. Поговаривали, сделано специально, что бы арестанты не могли определить местонахождение и тем самым снизить даже возможность самой мысли о побеге из тюрьмы№8. Передвижения заключенных по подземным переходам, с опущенными головами и с «кешарами» за спиной, напоминало шествие в преисподнюю вычеркнутых из жизни людей. Чем глубже спускались, тем сильнее охватывали чувства безысходности, страха и обреченности. Перед входом в эти лабиринты, была кованная из железа, массивная дверь. Отпирал ее конвойный длинным ключом, висевшем у него в связке на поясе. Когда все спускались, дверь запиралась с наружи. Та сторона двери, что обращена во внутрь перехода не имела никаких отверстий для ключей и плотно прилегала к дверному проему. Оказавшись в подземном переходе, чувствовалась сырость и запах земли. Шириной приблизительно в два, высотой в два с половиной метра, туннель постепенно спускался в низ. Пол земляной и утоптан так, что не слышно шагов по нему. Под потолком тянулись лампы, а с права вдоль стены, тоже из земли, натянута проволока. Про нее говорили, что это на случай не предвиденных обстоятельств, нападения на конвоира или бунта, для вызова тюремного спецназа, который дежурил в тюрьме постоянно. Поговаривали, что как-то один любопытный зек схватился за эту проволоку, тут же потух свет в подземном переходе и через несколько секунд ворвался спецназ. Били резиновыми дубинками всех без разбору и конвоиров тоже. Переходы были очень длинными, иногда плавно поднимались вверх, к развилкам, что-то вроде перекрестка, там были снова двери, проходили через них и снова попадали в длинные переходы, плавно уходящие в глубь, под землю. За одной из дверей, начинался лестничный пролет ведущий вверх и через несколько проходов по бетонным ступеням начинал поступать дневной свет, это единственное, что хотелось увидеть после подземных туннелей. После тишины подземелья, особо воспринимались звуки тюрьмы. Грохот железных дверей, окрики конвойных. Лестничные пролеты выводят к железным дверям, за которыми начинаются длинные коридоры, по одной стороне которых расположены камеры. Перед тем как отправить арестантов по камерам, их выстраивают лицом к стене, руки за спиной, так стоят пока конвойный выкрикивает фамилию и номер камеры, второй конвойный отпирает тяжелую железную дверь и пропустив туда заключенного, тут же ее запирает. Перед открытием камеры, он дважды стучит дубинкой в дверь, это сигнал, чтобы все находящиеся внутри, поднялись с нар и построились, караульный должен видеть в глазок, что все в наличии, никто не спрятался за дверью и не готовиться напасть на него или вырваться из камеры на продол. Только после этого он отпирает железную дверь и пропускает во внутрь нового постояльца. Первое что, видит новенький это взгляды своих новых сокамерников, выстроившихся в ряд и словно приветствующих его. Как только захлопывается дверь за спиной вошедшего, наступает оживление, и все возвращаются к своим делам, если можно, так сказать. В тюрьме не так как в СИЗО, никто не спешит лезть с расспросами или вопросами. Времени будет еще достаточно, чтобы расспросить новенького откуда он родом и узнать кто он по жизни. Обычно в камере есть кто-то кто в силу жизненных обстоятельств или опыта, пользуется авторитетом среди сокамерников. В тюрьме нет связи с соседними камерами и нельзя никак узнать кто заправляет здесь тюремным «движем», кто назначен смотрящим и к кому можно обратиться за разъяснением как поступать в случае нерешаемого конфликта или выявления среди зеков осужденного со низким статусом, петуха или стукача, или еще не понятно кого, вызывающего среди арестантов подозрение и беспокойство. Поэтому в камерах тюрьмы №8, можно сказать – «братский ход», все могут иметь свое мнение, которое учитывается сокамерниками. Но больше всего прислушиваются к тому, кто уже имеет опыт отсидок или по характеру более жесткий и мнение такого будет решающим при принятии важных решений внутри камеры. Вокруг такого, формируется небольшая группа зеков, которые дают ему возможность ощутить себя главарем. Обычно это арестанты с более слабым характером, но не менее дерзкие, нуждаются в управлении, чтобы перекладывать часть ответственности на временного лидера, уступая ему в подчинении, словно выдают вексель над своей судьбой, стараясь услужить и доказать свою преданность, путем унижения или давления на остальных сокамерников, не входящих в их круг. Иногда это выглядит не очень явно., например, через шутки или сарказм. Создавая такую группу, они помогают себе выжить в этих жестких условиях длительного обитания в замкнутом пространстве помещения камеры. И если в СИЗО, лидером такой группы зачастую бывает «подсадная утка», назначенная опером, то в тюрьме обычно такие группы формируются естественным путем, случайно оказавшихся в одной камере арестантов. Как правило они формируются или на основании землячества или дерзости и твердости характера кого-то из зеков.

Оглядевшись по сторонам, новенький обычно спрашивает, обращаясь как бы ко всем присутствующим:

– Здорово, мужики, куда можно кинуть баулы?

– Вон свободная нара, бросай туда, – раздается ответ из угла камеры,

– Ты сам откуда?

Положив вещи, новенький ответил,

– Гомельский, с ветки (район в Гомеле). По 139 дали десять лет.

– Так ты соскочил, оживает кто-то из постояльцев,

– Вон Васе пятнашку выкатили, – кивнул он в сторону мужичка тихо примостившегося на лавке за общаком и делавшего вид, что читает газету.

– Может чайку заварим? – спросил новенький, доставая из сумки целлофановый пакет с чаем. Это несколько разряжало обстановку. Начиналась суета, кто-то набирал в кружку воду, кто-то стучал в дверь и просил «продольного», (так арестанты называли контролеров дежуривших на продоле), дать в камеру кипятильник. Коля, достал пакет с конфетами, после шмона их развернули и без обертки бросили в полиэтиленовый пакет, отчего они все слиплись и превратились в сплошную массу. Конфета к чаю – это роскошь, и ничего, что эту массу трудно назвать конфетами, пойдет с чифом отлично. Все, кто есть в камере рассаживаются за «общаком», стол достаточно длинный, что бы за ним сразу разместилось человек десять, с лавками по обе стороны. Неспешно все рассаживаются, в ожидании пока завариться чай, начинают неспешный разговор, как говорят за жили-были.

– Как там, гомельское СИЗО поживает, еще есть «движ» или легавые уже все поломали? – спросил мужик, лет тридцати пяти, сидящий напротив Николая.

– Да нет, еще нормально, «коней» гоняют, «малявы» ходят, пытаются конечно, то железные «кругали» по отбирают, то миски пластиковые. Там новый опер появился, Голомша кажется его фамилия, вот и старается.

Чай заварился и кружку пустили по кругу. Пока пили чай, можно осмотреться. Камера попросторней, чем в СИЗО и почище. Два больших окна, закрытых наглухо и зарешёченных мелкой сеткой внутри и «ресничками» с наружи, давали днем достаточно освещения. Двухъярусные нары в три ряда между ними стол с лавками, за которым сейчас пили чай. В углу параша или «долина» как ее тут называли. Отгорожена с одной стороны от камеры, но там, где дверь, нет ограждения и закрывается словно калитка, так что находящегося там видно. Перед дверью достаточно пространства, можно даже прохаживаться вперед-назад.

Закончив чаепитие, все расходятся по своим нарам, спать или лежать днем не разрешалось, контролер постоянно заглядывал в глазок и, если видел, что кто-то пытается спать, даже сидя, стучал дубинкой в дверь камеры и орал –«Не спать!». Поэтому в основном, все сидели за «общаком» или на краю нары. Время престает восприниматься, когда долго находишься в камере. Живешь от события к событию. Утром, подъем, потом разносят баланду, чай, который и чаем трудно назвать, так темное подслащенное пойло, кусок хлеба и кашу, потом разносят почту или приходят из канцелярии, дают ознакомиться с документами, полученными на имя осужденных из судебных и надзорных инстанций. Выход на прогулку, один час в день. Обед, варево из соленых огурцов или кислой капусты, да опять каша, с непонятным содержимым, что-то вроде остатков от птицы, с клювами и когтями, так что лучше не смотреть, да что-то вроде компота. Потом наступает относительное затишье и если по графику подошла очередь камеры, то всех выводят в душевую, раз в неделю. В камере висит под потолком динамик, включается контролером каждое утро на полную громкость. С утра гремит гимн Беларуси, потом пару песен, которые никогда не меняют и после до обеда читают правила внутреннего распорядка или как забирать труп осужденного из тюрьмы. Вначале очень тяжело привыкнуть, но со временем перестаешь обращать внимание. Где-то часов в пять начинают раздавать ужин. Ломоть черного хлеба и баланда темно коричневого цвета из селедки. Рыбу не чистят и варят целиком, она разваривается вместе с потрохами, отчего запах стоит несносный, а в мисках плавают вместе с костями рыбьи глаза, почему-то всегда всплывая зрачками вверх, словно смотря с сочувствием на поедателей этого жуткого варева. Кто-то в шутку назвал их – «эти глаза напротив». И если в СИЗО можно было держаться на передачах, то в тюрьме уже такой возможности не было и приходилось хлебать это дерьмо, чтобы хоть как-то выжить. Отбой и выключают свет в камере, все должны занять спальные места. Остается светить только в пол накала лампочка, она находится в вентиляционном отверстии под самым потолком, называют ее «луна» из-за тусклого красноватого света или из-за того, что светит зекам всю ночь, словно луна. Вот так и проходят, день за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем и годы. Иногда в однообразных днях, случайно встречаются старые знакомые или кто-то кто знаком со знакомыми и тогда время летит быстрей за воспоминаниями. Воображение в тюрьме очень обостряется и словно уносит из этих стен в прошлую жизнь. Только ночью можно остаться наедине с самим собой и своими мыслями. Днем это невозможно. Постоянно находишься под надзором или контролёров, или сокамерников.

Сергей лег на наре и погрузился в воспоминания. Вспомнил, как они с отцом ехали на поезде, и он был еще совсем ребенок, лежал на верхней полке вагона и смотрел в окно, наблюдая как мимо проносились пейзажи, отец дал ему коробку с конфетами и когда он клал конфету себе в рот, чествовал как тысячи приятных маленьких взрывов разносили сладость и ощущение легкости по всему телу. Внизу на полках сидели взрослые и что-то обсуждали, а он, поедая конфету за конфетой наполнялся чувством безопасности и спокойствия. Постепенно шум поезда заглушил разговор, доносившийся с низу. За окном появились темные тучи, надвигалась гроза. Лучи солнца иногда пробивались сквозь густые и темные облака, но вскоре все небо было затянуто мрачными тучами. Послышались раскаты грома и вот уже свет молнии разрывает темноту. Сергей видит перед собой пристань, деревянные сходы которой уходят в глубь бушующего моря, на пенных от поднятого бурей шторма волнах раскачивается пришвартованная к причалу яхта. Она изрядно потрепана, паруса разорваны и свисают мокрыми лохмотьями с рей. Волны безжалостно бьются об ее борта, словно желая оторвать от причала и снова бросить в глубину шторма. Вдруг он почувствовал на этом бушующем ветру тепло. Он повернулся и увидел, что кто-то развел костер, и его небольшое пламя, которое боролось с ветром, обдавало теплом и светом, в этой ужасной буре. Вокруг костра собрались какие-то люди лиц их не было видно, только руки, которые они тянули к небольшому пламени костра, словно к огоньку затухающей надежды посреди ужасной бури. Вдруг раздался ужасный звук, словно звук трубы, загонявшей зверей в лапы охотника. Постепенно усиливаясь он перерос в тревогу, от которой Сергей вскочил и тут же окунулся в реальность. Ночь пронеслась как одно мгновенье, остатки сна прогнал тюремный звонок. В тюрьме подъем. На нарах начинают просыпаться сокамерники, контролер громыхает дубинкой в железную дверь и орет – «подъем, поднимаемся мать вашу со шконарей». Открывается дверь в камеру заходит дежурный и кричит – «смеття» – это значит нужно выставить урну с мусором на продол. Говорят, зеки кричали – «мусор», но контролерам это не понравилось, если кто пытается ослушаться и вместо «смеття», орет «мусор», тут же с ним проводят профилактическую беседу с помощью резиновой дубинки. Контролеры в тюрьме, подчеркивали свое отличие от милиционеров и не переносили, когда на них говорили – «мусор», они считали себя жандармами, так они объясняли или оправдывали свою позицию. Но для заключенных все они были – лягавыми или мусорами. Где-то после завтрака руководство тюрьмы начинает обход по камерам. Контролер, его еще называют – «продольный», так как он постоянно находится на продоле, длинном тюремном коридоре, предупреждает об этом стуком дубинки об дверь камеры и орет – «приготовиться к обходу». Это сигнал, что бы навели порядок в камере, заправили шконари и выставили кружки на край стола. Обычно в камеру заходит несколько человек, начальник или его зам, тюремный фельдшер, дежурный по тюрьме и еще кто ни будь, бывает, что прокурор по надзору. Зеки должны построиться и дежурный, один из заключенных по составленному графику, должен доложить, что в камере такой-то находится столько-то осужденных. Как правило, после этого задают дежурный вопрос –

«Жалобы, вопросы есть?».

Лучше ничего и никогда не спрашивать. Могут быть непредсказуемые последствия, вплоть до расселения по другим камерам, если начальству покажется что-то подозрительным или они почуют, что формируется сопротивление режиму, тут же всех разбросают по разным камерам. Поэтому как правило все зеки молчат, что бы скорей отвалили незваные посетители из камеры и оставили их в покое. Бывает, кто-то не выдержит и начнет спрашивать идиотские вопросы, типа, мне не приходят письма от родных и близких, начальство принимает участливый вид и спрашивает, – «а Вы им пишите?», начинается бессмысленный разговор, во время которого мусора могут заметить в камере что-то не так или увидеть запрет какой-то и начать шмон по полной. Поэтому обычно заранее предупреждают особо болтливых, ничего не спрашивать, но это не помогает. Всегда найдется умник, желающий пообщаться с начальством. Тогда тому, кто спрашивает, сами зеки напоминают, что он в пьяном угаре убил мать своих детей и конечно же ему никто не будет писать. Как правило именно такие и начинают задавать глупые вопросы во время обхода из-за недостатка внимания. Но ничего не помогает и каждый раз на обходе повторяется все снова.

Когда каждый день, на протяжении длительного времени, выполняешь одни и те же действия, слышишь одни и те же звуки, и прочие однообразные вещи, на многое перестаешь обращать внимание, стараешься не замечать, того что при других обстоятельствах возможно вывело бы из психологического равновесия и спровоцировало бы акт агрессии на источник раздражения.

Есть те, кто попадает в тюрьму случайно, в силу определенных обстоятельств, а есть те, кто по заслугам. Когда длительное время находишься в среде где присутствуют разные люди главное уберечь себя от осуждения поступков других негодяй или подонок, хороший или плохой, решать и осуждать сокамерников за их проступки на воле никто не имеет права. Совершать длительные психологические действия, такие как ненависть или агрессия очень сложно, нужны силы и духовные, и физические, а их в тюрьме черпать неоткуда, поэтому нужно беречь то что имеешь. Первое что понимаешь, осуждать кого-то это значит наживать себе врагов, причем врагов на длительное время. Поэтому стараешься вести себя со всеми ровно. Неважно кто перед тобой, законченный негодяй или жертва системы. Конечно если кто-то из сокамерников переступает границы дозволенного, можно и нужно дать отпор.

– Эй, тебя как звать? – обратился Дима к невзрачному, худощавому мужичку, его вчера перед отбоем закинули в хату и с ним не успели познакомиться, да он особо и не хотел общаться, сразу лег на нару и отвернулся к стенке, так и пролежал до самого утра не шевелясь. Дима выполнял в камере роль смотрящего, хотя его никто в принципе не уполномочивал на такую роль, так сложилось с самого начала для всех кто попадал в эту камеру, он был осужден на десять лет по статье вооруженный грабеж, ограбил магазин с двумя подельниками, угрожал пистолетом продавцу, требуя отдать кассу. Арестовали их буквально на следующий день после грабежа. По поведению он был очень дерзок, не разговорчив, общался с сокамерниками только по делу, очень следил за репутацией своей и окружающих. Все делал по «понятиям», даже разговаривал, бывало если кто-то скажет «пора спать», он тут же поправлял – «спят с кем то, а в тюрьме нужно говорить – отдыхают». Поэтому и позволил такое вольное обращение к незнакомцу. Обычно никто не торопит только что вошедшего, дают время осмотреться и самому рассказать о себе. Ведь это уже не следственная камера, спешить не куда. Но Дима переживал что бы не подсадили в камеру «петуха» или «отсаженного», ведь налаженной связи с другими камерами как это было в СИЗО, в тюрьме №8 уже не было, малява следом за вошедшим не зайдет по «дороге» (дорогой называют связь между камерами, которую устанавливают арестанты с помощью ниток, из которых плетут канаты и по ним отправляют по камерам грузы и малявы).

Незнакомец молчал. Обстановка в камере начала накалятся. Все, кто был занят какими-то делами, если так можно назвать времяпровождение в камере, начали прислушиваться к назревающему конфликту. Повисла тишина, стало слышно, как капли падающие из крана стучат по железному рукомойнику и звук от каждой новой упавшей капли становился все громче. Любое событие происходящее в помещении, огороженном четырьмя стенами из которого невозможно выйти по своей воле, становиться значимым. Но, а если это конфликт между сокамерниками, тогда время начинает лететь быстрее, все отвлекаются от своих переживаний и давящих на плечи отмерянных судом сроков и погружаются в конфликт вместе с теми, кто его начал. Не зря говорят – «Рамс качнул, три месяца убил», имея в виду, что время пройдет незаметно, ведь каждая минута, проведенная в тюрьме, приносит арестанту неимоверные страдания, неважно, что он совершил и кто он по жизни, это страдание объединяет всех ужасом безысходности ситуации, постоянным общением с одними и теми же людьми на протяжении длительного времени, чувством угнетенности и подавленности, охватывающим с головы до пят и не отпускающим на протяжении всего срока наказания. Правду говорят – «Тянуть срок», словно тянешь на себе непомерный груз, собранный из переживаний за прошлое, которое навсегда потерянно, настоящее для которого нужно черпать внутренние силы что бы его пережить, и за будущее, которое покрыто мраком, отчего становиться еще более гнетущим.

– Оставь его, – словно прогремело в напряжённой тишине. Это Виктор вмешался в назревающий конфликт.

– А что это ты за него базаришь, адвокат его что ли? Пусть сам отвечает, -резко ответил ему Дима.

Вмешиваться в чужие конфликты, значит наживать себе неприятности. В замкнутой камере оспаривать лидерство могут только дерзкие арестанты. Любой конфликт это прежде всего установление или утверждение приоритета, или другими словами лидерства среди сокамерников. Завоевывание авторитета в среде осужденных очень непростое и трудное предприятие, которое может закончиться для кандидата плохими последствиями. Бывает, что авторитета назначает братва, но, если в камере собрались все первоходы (первый раз попавшие под следствие суд и заключение), и нет к кому обратиться, более опытному в тюремных понятиях за разрешением конфликта или спорной ситуации, тогда происходит противостояние непосредственно между теми кто претендует на признание авторитета или лидера из среды замкнутых в пространстве сокамерников. Как правило в таких конфликтах стороны прощупивают слабые места и выбирают жертву. Правило простое, слабый проигрывает, а гавное оружие в таких конфликтах – страх. А так как по общепринятым правилам «кулак в тюрьме не гуляет», стороны применяют психологическое оружие так сказать, это может быть и статья по которой осужден и манера себя держать в среде арестантов и сила духа конечно, дерзость и даже внешний вид. Но главное пожалуй это уверенность в себе и в своих поступках. Это сразу видно, спокойная уверенная речь, движения без суеты, не допускать шутки в свой адрес, даже безобидные, не вызыват к себе жалость рассказами про несправедливость жизни и суровость наказания. Если сокамерники видят качества лидера, они сразу же оказывают такому арестанту груповую поддержку, а то уже значит победа не только в локальном конфликте, но и в определении авторитета. Но даже после этого не стоит расслабляться, потому что в любую минуту может быть брошен вызов и оспорено положение. Поэтому получившему негласный статус авторитета среди сокамерников нельзя расслабляться и отпускать ситуацию, нужно искать новые жертвы и утверждаться в этой среде вновь и вновь.

Вот и сейчас, видя возможность доказать свое негласное превосходство среди сокамерников, Дмитрий пытается использовать ситуацию с новеньким, но неожиданно его планы нарушил Виктор, вмешавшись в конфликт. Вмешиваться в конфликт не только чревато последствиями навсегда стать слабаком, над которым будут надсмехаться до конца срока, но и еще тем, что можно из ложного чувства сострадания, которого в тюрьме не существует в принципе, заступиться за кого-нибудь с подмоченной репутацией и навсегда разделить его участь.

– Его зовут Евгений, он учитель. Попался на взятке в 50 баксов, дали восемь лет колонии, – выдал Виктор информацию продолжая лежать на наре с книжкой в руках.

Это усложнило ситуацию, так как беспричинный наезд на сокамерника ничего кроме молчаливого осуждения арестантов не вызовет, а там глядишь могут и «предяву кинуть», обвинив в мусорском поведении, а за такое и спросить могут. (Потребовать объяснений на сходке авторитетных арестантов) и если не найдется достаточных доводов убедить в необходимости таких действий, могут «вьебать» (избить) и отправить на пикет, а это уже практически шнырь – одна из низших каст арестантов в тюрьме, следующая остановка это уже «гарем» (сборище опущенных, самая низкая каста, это даже не человек уже, а скорее вещь, принадлежащая тюрьме, которой могут пользоваться как угодно и где угодно и кто угодно).

Поэтому Дима не стал отступать, и сделал ответный выпад в сторону Виктора:

– Послушай, ты не в свои дела не встревай. За себя базарить будешь, когда спросят,

– А этот, – он кивнул в сторону новенького, – пусть сам за себя отвечает, зашел в хату, так будь добр поздоровайся как подобает правильному арестанту, а не выказывай неуважение презрительным молчанием, вызывая подозрения и недоверие в камере.

Но и Виктор не хотел отступать:

– Я за себя отвечу, если спросят, ты лучше за себя переживай, допросы устраиваешь по мусорским понятиям, – фамилия, статья…, придёт время чел сам расскажет, дай ему «раздуплиться» (значит освоиться).

В такой словесной дуэли, главное выдержать, не сорваться на крик и не кинуться на оппонента с кулаками. Считается высшим пилотажем отбрить словами, причем не просто руганью или криком, а словами от которых у противника кровь застынет в жилах, и он отступит, еще говорят «прибить словами», а это под силу не каждому. Победителем считается тот, чьи доводы были приняты и спор на этом прекратился.

На какое-то время Дмитрий растерялся, готовился дать отпор, подбирая слова для ответа, но неожиданно с грохотом открылась «кормушка» и «продольный» постучал ключами по железной дверце, это значило, что он подзывал кого-то подойти. Все в камере были поглощены происходящим между Дмитрием и Виктором и не сразу поняли, что происходит.

– Ну что зависли, – рявкнул Дима, – подойдите кто ни будь и спросите, что он хочет.

Ближе всех у «кормушки» находился Кудель, так звали мужичка, бывшего таможенника, его осудили на 10 лет, за то, что с фур брал по 200 баксов, пропуская без досмотра, был он родом из Гомеля. Ходили слухи, что у него дядя на самом верху занимает «жирную» должность, пытался его вытащить, так даже под ним кресло зашаталось.

Кудель подошел к «броне» и присел на корточки перед открытой кормушкой, и уставился с низу в верх на мусора:

– Фамилия? – рявкнул «продольный»

– Кудель, – вяло ответил ему сидящий на корточках перед кормушкой зек.

– С вещами на выход собирайся, – последовал ответ.

– Освобождают, – кто-то из сокамерников насмешливо прокомментировал слова «продольного».

– Да, и сразу на таможню отправят, дальше мужиков обдирать, – продолжил Дима,

–Наверное в другую камеру переводят, к своим, – добавил он через некоторое время.

Кудель кинулся собирать свои нехитрые пожитки. В камере к нему относились настороженно, обычно таких как он не «бросают» в «мужицкую» хату, что бы не приключилось неприятностей. Для таких есть отдельное место – «мусорская хата» или камера для тех, кто носил в прошлой жизни погоны. Но иногда начальство очевидно по команде сверху типа «ошибается» и отправляет таких как этот Кудель в «мужицкую хату».

Это немного отвлекло всех от перепалки Виктора и Димы. Но так быстро такие стычки не проходят, в замкнутом пространстве некуда уйти и заняться другими делами или сменить круг общения. На протяжении длительного времени, каждое утро, каждый час и каждую минуту одни и те же лица, одни и те же события. Иногда можно и без слов догадаться что хочет сказать тебе сокамерник. А если еще прибавить сюда и детали личной гигиены, которые справляют тут тоже на виду постоянно, так как «параша» в камере не огорожена, от основного помещения ее отделяет лишь тонкая фанерная перегородка так, что находящегося на «толчке» видно выше колена, ну и запахи, соответствующие конечно распространяются по всей камере и звуки, можно сказать это «необыкновенно сближает». Бывает иногда особенно нестерпимая вонь распространяется и тогда уже арестанты не выдерживают и начинают комментировать, а так как делать замечания «не по теме», неприлично, прикрывают это сарказмом:

– Гниет, наверное, аж глаза режет, -начинают громко восклицать сокамерники.

– Эй там на «долине», пали бумагу, – добавляют уже с угрозой в голосе.

Тогда, сидящий на «очке» поджигает кусочек бумаги или ваты припасенной заранее и запах гари наполняет камеру перебивая вонь с параши.

По негласному правилу поведения среди арестантов, пойти в туалет в общей камере можно только в том случае, если никто не кушает или не пьет чай, боже упаси пойти в это время, неприятностей не оберешься, могут и на «кругаль отсадить». Всех новеньких прибывающих в камеру обязательно предупреждают о том, как нужно себя вести, особенно насчет туалета и если «закосячишь», то уже не скажешь я не знал, спросят по полной. Поэтому во избежание неприятностей, обычно тот, кто идет по нужде, всегда предупреждает всех в камере:

– Мужики, никто не собирается пить чай или перекусывать, мне нужно отложить личинку, – спрашивает желающий посетит отхожее место.

– Не, все нормально, делай давай смело, – отвечают ему обычно.

Конфликты в камере затухают, словно огонь на морозе, залитый водой. Вроде бы и покрыт льдом, а внутри все одно продолжает тлеть, ждать удачного момента, чтобы вспыхнуть с новой силой. Ведь сторона, которая уступила уже никогда не успокоится пока не возьмёт реванш и не важно, как это будет выглядеть. Могут начать плести интригу, переманивая на свою сторону сокамерников и ожидая удобного случая, чтобы нанести ответный удар. Высшим пилотажем считается выставить из камеры соперника, создать условия что бы противник «ломанулся» из камеры сам или попросил, что бы его перевели в другую. Еще один вариант убрать через опера тюрьмы. В каждой камере есть так сказать глаза и уши, такая «наседка» стучит на сокамерников оперу. Общаются через письма или через комнату свиданий с адвокатом, выводят такого стукача якобы на допрос, а там его уже опер поджидает. Ну и «наседка» может оговорить сокамерника, типа мешает вести в камере наблюдение, сеет конфликты и т.д. Вот опер его и переводит в другую «хату». И иногда стукачем могут быть те на которых никогда не подумаешь.

Так и Дима, воспользовался заминкой с Куделем, чтобы перевести дух и подготовить как говорят «оборотку», ответные действия.

После отбоя, когда погасили свет и только «луна» мрачно мерцала под потолком камеры, Женя, из-за которого разгорелся конфликт, обратился к Виктору шёпотом:

– Благодарю, что вступился, -прошептал он, их нары были расположены так, что можно было переговариваться, не привлекая внимания сокамерников.

– Да не стоит благодарить, ничего я такого не сделал, -последовал ответ.

Немного помолчав, Женя продолжил:

– Я слышал про твое дело, было много шума в Гомеле, а у меня жена в областной администрации работает, рассказывала подробности твоего ареста, она дружит с одной дамочкой из банка, Терухина ее фамилия, так та ей рассказала, как к ним в банк пришли из КГБ и заставили их управляющего Лисина, дать на тебя показания.

От услышанного у Виктора сон как рукой смело, даже во рту пересохло от волнения. Воспоминания вспыхнули с новой силой, вызываю тупую душевную боль. Но он старался не подавать виду что ему интересно и как бы безразлично спросил Евгения:

– Ну, а что тебе еще известно?

А тот словно ждал этого вопроса и его как прорвало. Иногда болтовня словно защитная реакция на стресс, позволяла арестантам не сойти с ума. Ведь только это, да воспоминания у них не может отобрать никто даже ни суд ни тюремная администрация.

Но поговорить им не удалось, «продольный» услышал, что кто-то шепчется и начал орать, громыхая дубинкой по железной двери в камере:

– Прекратить разговоры, всем спать!

– Ладно, завтра на прогулке расскажешь – прервал его Виктор, – стараясь не выдать нетерпения голосом и накрылся одеялом с головой, давая понять что разговор на сегодня окончен.

Широкая дорога открывалась перед глазами и уходила в даль за горизонт. По обочинам, с обеих сторон был невысокий густой кустарник. День был солнечный. Виктор уверенно шагал по середине дороги, казалось он знал куда и зачем ему нужно идти. Подходя к развилке, он вдруг почувствовал что-то сковывающее его движения, словно ожидая чего-то насторожился. Он приближался к развилке, от которой одна дорога шла прямо, а другая поворачивала на право. По обочинам развилки росли деревья. Виктор чувствовал, что за ним кто-то наблюдает, настороженность начала перерастать в страх, сковывавший движения. Не дойдя до развилки буквально несколько шагов, он услышал как из-за деревьев раздался рык, от которого кровь застыла в жилах. Дальше все было словно во сне, на него из зарослей надвигался громадный лев, оскалив пасть он издавал зловещее рычание, Виктору показалось, что это последние мгновения жизни. Но неожиданно он осознал, что держит двумя руками огромную дубину, точнее даже не дубину, а ствол от дерева. Это придало ему сил и уверенности, он решительно выставил ствол перед собой. Лев подошел ближе и вцепился пастью в дерево. Виктор почувствовал всю силу львиной хватки, послышался хруст, словно ствол зажали в мощные тиски, дерево затрещало и начало вырываться из его рук, это лев поворачивал пасть из стороны в сторону, пытаясь вырвать его из рук Виктора. Первые минуты растерянности от дерзкого нападения зверя прошли и неожиданно он почувствовал уверенность в себе и своих силах, его наполнила волна уверенности, страстное желание побороть страшного животного и тогда он еще крепче сжал дрын и начал давить на него сталкивая льва со своего пути.»

Внезапно вспыхнул яркий свет и все вокруг загудело.

– Подъем, поднимаемся с нар, быстро, – орал «продольный», свет уже был включен. Остатки сна еще проносились в голове Виктора, он никак не мог привыкнуть к тому что находится в тюрьме и ему назначен срок в шесть лет. Особенно когда резко просыпался, на границе сна и реальности это особо остро чествовалось. Сны уносили его от действительности тюремной жизни и порой своими причудливыми картинами запутывали так что нельзя было в первые минуты понять где он и что с ним происходит. Казалось, что сон – это реальность, а реальность – это сон. Но наблюдая как на нарах просыпаются его сокамерники, он понимал, сейчас тюрьма – реальность и постепенно начинал свыкаться с этой мыслью.

Наконец то дождавшись, когда «продольный», ударил дубинкой по «броне» и заорал,

– Приготовиться на прогулку.

Прогулка в тюрьме обязательна для всех. Это в СИЗО можно остаться в камере и хоть на час отдохнуть от постоянного общества сокамерников. В тюрьме – нет. Из камеры выходят все.

Сегодня Виктор, как никогда хотел выйти в тесный тюремный дворик и дослушать рассказ Евгения.

Арестанты по одному выходят из камеры и становятся вдоль стены тюремного коридора. Руки на стену, ноги расставить, один контролёр «шмонает» каждого, от запястий до щиколоток. Двое других стоят по сторонам и еще один с собакой. Когда всех вывели и обыскали, дают команду повернуться и следовать за контролёром, предупреждают, что бы смотрели в пол и не разговаривали во время движения. Замыкает процессию конвоир с собакой. Длинными тюремными коридорами выводят к прогулочным дворикам. Они представляют собой помещения, вырытые в земле, с бетонными стенами высотой метра три, вместо крыши на потолке железная решетка из-за которой можно видеть только небо да караульных с автоматами. Прогулка обычно длиться один час.

Здесь уже никто не мешал разговору и, хотя места мало, можно ходить взад – вперед и спокойно разговаривать.

– Так вот, на чем я остановился, ах да про банкира, Лисина. В общем прижали они его, что бы дал на тебя показания, ну что ты типа хотел взять кредит и не отдать. Ну тот короче сильно и не отпирался, ты же знаешь, у нас все под КГБ ходят, особенно банкиры, что скажут то и сделают, а тем более в нашем городишке никто не будет напрягать отношения с кгбешниками из-за заезжего коммерсанта.

Виктор вспомнил как приезжал к нему этот банкир на предприятие. Поздравлял с каким-то праздником и заверял в искреннем желании наладить плодотворное сотрудничество.

– Да, так вот – продолжал Евгений, – когда тебя арестовали, за предприятие развернулась нешуточная борьба, никак поделить не могли. Но как в том анекдоте – «состав с мясом проглотили, а переварить не смогли». Короче у них руки только по то, чтобы отбирать заточены. Прикрываются именем государства, а на самом деле все на личном интересе завязано. Даже между собой из-за твоего бизнеса переругались. Назначили управляющего, Анну Мельченко, с ней вообще «санта барбара», она жена директора небольшой фирмы, которая подвязалась управлять твоим предприятием, ну и там в процессе общения с гэбистами, сошлась с одним из них на почве совместной деятельности, да и забеременела от него. Муж узнал и устроил разборки, но не тут-то было, его арестовали и осудили на пять лет за какую-то чепуху, видимо новый дружок из конторы постарался. А эта Анна за «заслуги» получила твое предприятие. Вот такие брат дела.

Ненадолго повисла тишина. Слышно было только шаги по земляному полу прогулочного дворика. Виктор помнил эту Анну, она приходила к нему в СИЗО, пыталась убедить что на его стороне и хотела, чтобы он помог ей с предприятием. Теперь понятно кто ее отправил и чего она такая «пушистая» была.

– Слушай, а ты случайно про Крамара, ничего не слышал? – спросил он Евгения.

– Как не слышал, слышал! Все он на базе. Арестовали за какие-то махинации с квартирами. Уже на зоне, говорили вроде его в «петушатник» загнали.

«Вот это новость, есть справедливость все-таки в этом мире», подумал Виктор, вспоминая как гэбисты забрали у него квартиру с помощью Крамара.

Много еще интересного рассказал ему Евгений, многое теперь стало ясно. Но самое главное, он сказал, что точно знает – заказ на Виктора пришел с самого верха, а заказчики скорее всего с Украины, возможно его конкуренты. Они на предприятие после его ареста приезжали и в разговоре с сотрудниками предприятия, которые просили оказать содействие в его освобождении, сказали интересную фразу – «пусть посидит». Все это жена Евгения от Терухиной услышала. А сам Евгений на этапе «словился» с бывшим гбэшником, которого свои же упекли за строптивый характер в тюрягу. Так тот ему на эмоциях прямо сказал, что заплатили начальству большие деньги что бы надолго посадить Виктора и забрать его предприятие, а всеми процессами по аресту и осуждению, а также конфискацией предприятия контролировал и руководил усатый ГэБист.

От услышанного у Виктора кружилась голова. Вот оно значит, как все получается. Каждый преследует свою личную выгоду, а виновен ты или нет это вопрос уже риторический. Сидишь в тюрьме и все. Вспомнил, когда во время допроса начал возмущался, что приехал как гость в эту страну, да еще и деньги привез, создал рабочие места, а из него преступника делают, один из гэбистов, кажется его фамилия была толи Пацак, толи Мацак, невозмутимо так сказал:

– А чего ты так переживаешь? И не такие люди как ты сидели. Посидишь, ничего с тобой не сделается.

«Ублюдок», подумал Виктор. «Сам бы посидел, попробовал». Он слышал, уже в тюрьме от зеков, что этот Пацак-Мацак, мзду собирает с мелких коммерсантов за решение проблем, которые сам им и создает. «Ничего, каждый свое получит» – отметил он в мыслях. «Интересно, как много можно узнать о людях в тюрьме», отметил он, вспоминая, что на воле он бы никогда не узнал столько подробностей о себе и тех, кто его окружал.

Никто не обратил внимания, что Дмитрия забрали с прогулочного дворика к адвокату. Это было странно, так как к осужденным редко приезжали в тюрьму адвокаты.

Вернувшись с прогулки, заключенные увидели, что Дмитрий уже в камере.

– Что-то быстро ты с адвокатом, – кто-то бросил невзначай.

Дмитрий ничего не ответил.

Наступало время обеда. Запах кислых щей заполнял весь коридор и камеры. На «продоле» уже гремели мисками «баландеры», зеки из тюремной обслуги тянули бидоны с тюремным варевом. Подъезжали к каждой камере и подавали в кормушку «пайку». Миску с похлебкой серого цвета с кусками гнилой капусты и картошки, кусок черного хлеба, который пекли в тюремной пекарне и в кружку наливали жидкость, которую называли кисель. Ходили слухи, что в него добавляют бром или еще что то, чтобы снизить сексуальные желания зеков.

Во время раздачи еды, продольный постучал в дверь и прокричал: