Любить и убивать

С мужиками проще. Сказал, что в завязке или закодированный, и от тебя отвязались. А выпивающие дамочки в непьющей особи противоположного пола без вариантов видят коварного и изощренного соблазнителя. Сырцов поднял рюмку и поверх нее посмотрел на Светлану Дмитриевну. Она согласно кивнула, и они молча выпили.

— Маленькие радости, — сказала она, отхлебнув боржоми. И, сейчас же вспомнив обо всем, горестно добавила: — И большие неприятности.

Сырцов поставил ополовиненную рюмку и повозил ее по безукоризненно гладкой поверхности журнального стола. Сказал без особой охоты:

— Я вас слушаю, Светлана Дмитриевна.

— Можно, я еще выпью? — вдруг спросила она.

— Да Бога ради!

Она лихорадочно налила, лихорадочно выпила, лихорадочно начала:

— Пропала моя девочка. Пять дней — нет, уже почти шесть! Ушла из дома и не вернулась...

— Сколько лет вашей девочке? — перебил Сырцов.

— Двадцать, — испуганно ответила она и со страхом посмотрела на Сырцова.

Он хмыкнул и, не глядя на нее, потребовал: — Подробнее рассказывайте, подробнее!

Он не хотел задавать вопросы. Вопросы — это заинтересованность, вопросы — это участие, вопросы — это почти согласие работать на нее. Но Светлана Дмитриевна подробно рассказывать не могла: слишком потрясена была самим фактом.

— Какие подробности? Не было никаких подробностей! Просто взяла и ушла. Да, оставила записку, в которой просит ее не искать. Четыре дня я пыталась через подруг сама разыскать ее, но никаких следов, даже намеков на следы обнаружить не смогла. В полном отчаянии решила позвонить Роману Суреновичу, с которым была хорошо знакома много лет тому назад. Вот и все. Найдите ее, Георгий Петрович!

Сырцов тяжко вздохнул и стал задавать вопросы:

— Как зовут... девочку?

— Вы ироничны не по делу, — злобно отметила Светлана Дмитриевна. — Она действительно еще девочка.

— Недоразвита, что ли?

- Да как вы смеете! — грудным голосом возмутилась она и тут оке, поняв, что ее провоцируют, сдержанно ответила: — Просто несколько инфантильна, мало сталкивалась с грубыми реалиями нашей жизни. А развита... Весьма и весьма развита моя Ксения.

-Умственно и физически?

-Умственно и физически, — стойко подтвердила она, решив ни за что не поддаваться. — Вы настойчиво пытаетесь добиться того, чтобы я в возмущении вскочила с кресла и навсегда убралась из вашей квартиры, из вашей жизни, из ваших дел, Георгий Петрович. Не пытайтесь. Не добьетесь.

-Вы где живете, Светлана Дмитриевна?

-На Фрунзенской набережной.

-В пентхаузе?

-Вы знаете нас? — настороженно спросила она.

-Нет. Догадался. Вы должны, вы просто обязаны жить в пентхаузе...

-Что вызывает в вас неукротимую классовую ненависть, — за него продолжила фразу Светлана Дмитриевна. Зубки показала.

С плебейским «Ха!» Сырцов улыбнулся нагло, а затем повторил известный афоризм Скотта Фицджеральда:

-"Богатые люди — особые люди". — И от себя добавил:- И к тому же плохие люди.

— Плохие, но богатые. Я — богатая, Георгий Петрович.

— Это ваш муж — богатый, — перебил он.

— Я — богатая, — повторила она, интонацией подчеркнув местоимение «я». — И в моих возможностях заплатить вам много. Очень много.

— Допустим, я согласился. — Сырцов встал с тахты, отошел к балконной двери и, глядя на новое бездействующее здание американского посольства, продолжил монолог: — Быстро и решительно, как доберман-пинчер, беру след, сметая все на пути, выхожу на девочку Ксению, хватаю ее и в наручниках доставляю к любящей мамаше, которая тут же сажает ее на надежную цепь. И счастливы все. Я, которому хорошо заплатили, любящая мамаша, которая получила возможность любоваться на свое дитя, девочка Ксения, которой вернули счастье жить в пентхаузе.

— Вы — романтик. Свободолюбивое дитя вырвалось из опостылевшего ей дома нуворишей, — насмешливо сказала ему в спину Светлана Дмитриевна. — Вырвалась, конечно, вырвалась! А сейчас только упрямство не позволяет ей вернуться домой, упрямство и гордыня. Она ждет не дождется, когда ее найдут и приведут домой. Я знаю ее.

— Это вы себя знаете, — не согласился с ней Сырцов.

— Она такая же, как я.

Он резко развернулся и, глядя ей в глаза, произнес твердое:

— Нет.

— Не говорите «нет»! — прокричала она и вскочила с кресла. — Вы не смеете говорить мне «нет»!

— Это почему же? — искренне удивился он.

— Потому что я вас очень прошу.

— Вы можете найти другого. Есть вполне квалифицированные сыщики.

Теперь она произнесла сакраментальное:

— Нет. Только вы! Вы должны! Вы обязаны!

— Это еще почему? — разозлился Сырцов.

— Потому что я вам верю. Может быть, сейчас вы единственный человек, которому я верю.

— Быстро же вы мне поверили.

— Какое это имеет значение?!

— Светлана Дмитриевна... — аккуратно начал он, но она яростно׳перебила его, не желая слышать слова отказа:

- Ничего сегодня не говорите, очень вас прошу. Позвоните Роману Суреновичу, посоветуйтесь с ним, спокойно все обдумайте, а завтра утром я позвоню, и вы дадите окончательный ответ. — Она подхватила сумочку и вышла в прихожую. Последовав за ней, Сырцов открыл входную дверь:

— Вы позвоните мне завтра днем.

В преддверии плача она исказилась лицом. Он взял ее за локти, успокаивая. Она зарыдала, ткнулась лбом и носом в его широкую бойцовскую грудь и обняла за шею. Его освободившиеся от ее локтей руки упали на стройную талию. Она уже не рыдала. Просто плакала.

Слезы были настоящие. Так и стояли недолго. Потом она оторвалась от него и пошла к лифту.

-Будьте осторожнее за рулем! — посоветовал он напоследок.

Стараясь не высовываться особо, он с балкона-лоджии наблюдал, как она садилась в «мерседес». Хорошо садилась, делово. И мотор хороший у «мерседеса»: с юного этажа не слышно было, как он завелся, — мягко рванула с места машина и по дуге выехала на проезжую часть. Сразу же за ней пристроилась малозаметная «семерка», стоявшая чуть выше по переулку. Так и двинули к Садовому.

-Такие пироги! — вслух выразил легкую озадаченность Сырцов. 

Глава 3

 Роман Суренович Казарян, он же крупный армянин,он же  известный кинорежиссер, он же в младые годы работник МУРа, он же один из двух закадычнейших друзей Деда, встретил Сырцова не то что пылко, но весьма приветливо, произнеся в дверях банальнейшее:

-Сколько лет, сколько зим!

-Одну зиму, Роман Суренович. Со дня рождения Деда,- уточнил Сырцов.

-Санятка, значит, Дед, — догадался Казарян. — А кто же тогда я?

-Вы — дядька.

-В смысле «Скажи-ка, дядя, ведь недаром...»?

-Именно. Учитель, наставник, старший товарищ.

— Ласков и обходителен сегодня, Жора. К чему бы это?

— Вы знаете.

В глубине широкого и длинного коридора показалась русопятая до невозможности мадам Казарян. Она шла к ним, приложив палец к губам.

— Чего тебе? — рявкнул Казарян.

— Армен занимается. Завтра он последний госэкзамен сдает, — прошипела она.

—Здравствуйте, Зоя Николаевна, — успел прорваться с приветствием Сырцов, а она не успела с ответом: кинорежиссер нарочито громко (чтобы слышал отпрыск) опроверг ее:

— Он не занимается, он идиотическую «Металлику» слушает!

— У него такая привычка, он под музыку занимается.

— Знаю я его привычки и занятия! — еще громче и с угрозой проорал Казарян. И — нормально: — Пошли ко мне, Жора, там поговорим.

Уселись в старинные кожаные кресла. В который раз Сырцов с благоговением обвел взглядом стены громадной комнаты-кабинета, являвшие собой сплошные книжные стеллажи. Сотни книг, тысячи книг, изредка уступавшие место картинам. Замечательным картинам. Отец Романа Суреновича был знаменитым на Москве ученым-эллинистом, и сын бережно хранил память об отце: кабинет содержался образцово.

— Выпить хочешь? — для порядка предложил Казарян.

— Нет.

— Это еще почему? — понарошку гневно изумился Роман Суренович.

— Во-первых — утро, во-вторых — в завязке.

— По утрам!.. — заблажил Казарян, восклицанием выделяя каждое слово: — Водку! Стаканами! Пить!.. — и нежно добавил: — ...Очень хорошо. Слушаю тебя, Жора.

Знал эти киношные штучки с перепадами Сырцов, но все-таки каждый раз они сбивали с толку. Поэтому начал невнятно:

— Приходила ко мне эта ваша Светлана Дмитриевна...

— Об этом я уже слышал от тебя по телефону, — перебил Казарян. — И, кстати, почему — моя?

— Ну, от вас.

— То-то. А теперь говори.

— Вы давно ее знаете?

— Знал, — поправил Казарян и задумался. — С шестьдесят седьмого, надо полагать. Скоро двадцать семь лет будет, как с ней познакомился.

— Значит, она — старая! — изумился Сырцов.

— Ей тогда восемнадцать было. Значит, сейчас сорок пять. Какая она старая?

Не убеждать же шестидесятитрехлетнего Казаряна, что сорокапятилетняя баба — уже старая? Сырцов вздохнул:

— Но дело не в этом. Что такое она?

— Жена. Профессиональная жена. Этот банкир, по-моему, у нее пятый.

-Ну, это по специальности. А человек она какой?

-Несчастная идиотка, — безапелляционно заявил Казарян.

-Я бы не сказал, что она дура.

-А я сказал? Я сказал, что она несчастная идиотка, а несчастным идиотом в отдельные отрезки жизни может быть каждый, даже Карл Маркс. И, наверное, был им.

- Общевато. А поконкретнее?

- Она из тех, кому не везет. Во всем. В папе, в маме, в мужьях, в детях... Внешне — все-то у нее было и есть: деньги, комфорт, сытая праздность, а внутри — все наперекосяк.

Так, — сказал, чтобы потянуть время, Сырцов.-Так.

—О чем умалчиваешь, Жорик?

-Я не умалчиваю, я думаю, как бы поточнее это изложить.

-Суть! Суть, Жорик!