Помоги проекту - поделись книгой:
Влади провел рукою по щеке и по волосам, взглянул на нее — и поперхнулся.
Вся ладонь была в чудн
С того дня обуяла Влади странная тоска. Не хотелось ни вставать рано, чтоб идти на рыбалку, ни гулять с матерью вдоль поля, ни читать, ни смотреть ни на что, ни бабке по хозяйству помогать. Несколько он возвращался к алтарному камню — и никого там не находил. Молча оставлял кусок пирога, связку копченых карасей или что-нибудь сладкое — и уходил.
На следующий день еда пропадала.
Сны стали тревожными, яркими. Чудилось Влади, что сидит он, маленький совсем, на берегу реки, а вокруг него обвивается в тридцать три кольца огромный золотой змей. И Влади его совсем не боится, а наоборот — гладит по голове и пытается неловкими руками поймать черный раздвоенный язычок. И это повторялось ночь за ночью, каждый раз — слегка отличаясь. Будто Влади пытался вспомнить что-то позабытое, но не мог, а потому додумывал сам. А наяву мерещились везде желтые глаза змеиные и спутанные волосы, хоть врачам иди в психушку сдавайся.
Голова больше не болела, но часто кружилась. Как-то раз Влади наклонился — ведро вытянуть на край, и чуть не свалился в колодец. Баб Ядзя, словно почувствовала что-то — и перестала так нагружать внука работой. Чаще она сажала его рядом с собой и спрашивала, как будто невзначай:
— Ты ничего сказать-то мне не хочешь?
Влади пожимал плечами.
— А спросить?
Он молчал.
А ночью опять шел к алтарному камню, чтобы опять там никого не найти.
Целый месяц пролетел незаметно, как один день.
Однажды пасмурным утром Влади проснулся — и понял, что пойти куда-нибудь сегодня вряд ли сможет. Голова кружилась даже в постели. Осторожно придерживаясь за стену, он спустился вниз, к завтраку. На материны тревожные вопросы отмалчивался, сам не понимая, что с ним такое творится. А потом, пока та мыла посуду, поковылял к бабке, на огород.
— Баб Ядзя… — окликнул тихо. Громко не получалось — сразу перед глазами все плыть начинало. — А если я с кем-то повидаться хочу… ты знаешь, как это устроить?
Бабка выпрямилась, обтерла руки от земли об фартук и пожала плечами.
— Смотря с кем, внучек.
Влади набрал воздуха побольше, зажмурился для храбрости и выпалил:
— Со змеем!
— Ох ты ж как… — баб Ядзя закашлялась. — Это с каким таким змеем?
Отступать уже некуда было.
— С алтарного камня.
Влади плюхнулся на дорожку — сил уже не было стоять — и, запинаясь, рассказал баб Ядзе все, с самого начала. И про змея, и про головную боль, и про слабость, и про сны… Баб Ядзя выслушала, а потом сказала.
— Я тебе сейчас травок заварю, ты их выпьешь и поспишь. А к ночи я тебя разбужу — и расскажу, что делать.
«Травки» оказались той самой горькой травой, которую Влади в самый первый день пил. Сморило его тут же, за столом — уронил тяжелую голову на сложенные руки и уснул. Снился ему опять змей — только на сей раз в человечьем облике. Он тянул у Влади из головы длинную красную нитку, а она никак не кончалась и не кончалась. И внизу, у ног его, лежала уже целая нитяная куча, похожая на залитый кровью валежник.
«Брось! — хотел крикнуть Влади змею. — Все равно не вытянешь, она длинная слишком!»
Шагнул — и понял, что сам той нитью опутан до самых ног.
А потом баб Ядзя толкнула его в плечо, будя:
— Поднимайся. Пора.
Влади сел прямо, хлопая глазами. На столе перед ним лежал расшитый красными нитками серый полотняный мешочек.
— Это что?
— Подарок для змея, — бабка отвернулась. — Дойдешь до алтарного камня. Если увидишь змея — отдашь ему сам, в руки. Если нет — бросишь в колодец, а потом заберешься на камень. И чего б ни происходило потом — не бойся.
Теперь, выходя из дома, Влади не стал ни сапогов надевать, ни куртки. Напялил сандалии — и пошел. Ему отчего-то казалось, что даже если он сейчас на гадюку наступит, то хуже от этого уже не будет.
Бабкин мешочек оказался совсем легкий, как пустой.
До горы Влади ковылял почти час. А поднимался — и того дольше. Пока добрался до алтарного камня, волчье время пришло — три пополуночи. Месяц, тоненький болезненный серп, был скуп на свет — и в двух шагах ничего не разглядишь. Но дыру в земле Влади нашел почти сразу — что там, сам в нее едва не ухнул. Скомкал в руке мешочек напоследок — и кинул вниз.
Ничего не случилось, конечно. Ни единого звука — даже ветер листву не всколыхнул.
Влади тяжело поднялся на ноги и попытался взобраться на алтарный камень. Но голова так кружилась, что за край-то зацепиться было невозможно, не то, что подтянуться и на площадку выбраться. Содрав ногти до крови, Влади беспомощно сполз на землю, обхватил коленки и замер.
Глаза щипало нещадно.
— Зачем пришел?
Змеев голос, как всегда, шел откуда-то сзади.
Влади выдохнул прерывисто — и признался честно. И себе, и ему.
— Прощаться…
Змей фыркнул сердито и сел перед Влади на корточки.
— А знаешь, что в том мешочке было? — спросил вкрадчиво и сам же ответил: — Прядь твоих волос, платок с каплей крови и твое полное имя.
— И что? — буркнул Влади сердито. Слезы высыхали, а с сердца уходила страшная тяжесть, которая росла весь этот месяц.
— Знаешь, что твоя бабка сделала? — змей быстро наклонился и сгреб волосы Влади в горсть, заставляя голову вверх задрать. Глаза у змея были страшные; не злые даже — голодные… — Тебя мне отдала. Всего, с потрохами.
И, прежде чем Влади эти слова осмыслил, он подался вперед… и в грудь Влади толкнулась уже громадная змеиная голова.
— Ой, мама!
Влади дернулся, вжимаясь в камень, а змей захохотал:
— Нет у тебя никакой мамы теперь! Никого нет, кроме меня!
И, изогнув золотое тело, заключил Влади в кольцо. А потом еще в одно, и еще, пока он не оказался опутанным змеиным телом с головы до ног. Кольца сжимались сильней и сильней, и через некоторое время дышать стало невозможно. Что-то хрупнуло в груди, на губах появился соленый вкус… а потом змеиные кольца вдруг распались, и Влади остался один-одинешенек.
С ног до головы его покрывала густая золотистая пыль.
Никогда еще Влади так жить не хотелось.
Он драпанул с горы, не оглядываясь — вниз, вниз по тропинке, перепрыгивая через шипящих и извивающихся змей, цепляясь одеждой за ветки и запинаясь за узловатые корни… Сам не заметил, как пробежал насквозь и деревню, и поле, и выскочил, задыхаясь, к «озёрам» — запруде на ручье.
Все тело чесалось неимоверно.
Влади плюхнулся на колени на берег и, держась за осот, зачерпнул воды и умыл лицо. Зуд никуда не делся, только пыльца размазалась. Прополоскал руку получше, поднес ее к глазам — и обмер. Кожа будто покрылась мелкими-мелкими узорами, похожими на змеиную кожу. Влади попятился, поскользнулся, рухнул на спину.
Кожа уже горела огнем.
Кое-как вывернувшись из футболки, Влади стянул джинсы, сандалии — и кинулся в воду. Холод ненадолго остудил зуд, но потом стало еще хуже. Будто что-то царапалось изнутри, слепо тыкалось в человечью оболочку и не могло найти выхода. Влади в остервенении рванул ногтями плечо — раз, другой… а потом что-то треснуло — и разошлось.
Легкие наполнились водой, но это было правильно. Влади вильнул всем телом — и поплыл на глубину. Руки и ноги куда-то подевались, но росту прибавилось раза в три.
Нужный подземный ручей он отыскал быстро. Теперь дело было за малым — по узкому колодцу взлететь наверх, к алтарному камню. И откуда-то Влади знал, как это сделать.
А на следующий день в деревне было много полиции и сплетен.
Влади за этой суетой наблюдал с пригорка, приподняв голову над травой.
Какой-то рыбак с утра пораньше нашел порванную одежду на бережке и сразу признал приметную Владину футболку. Потом на крики из дома выбежали родители и приковыляла баб Ядзя. Мать, завидев испорченные, вымокшие от росы вещи, побледнела, как сама смерть, и разрыдалась. Отец ее приобнял за плечи, а баб Ядзя подошла и молча отвесила подзатыльник.
— Чего воешь? Ведь вышло все, как задумали. Как-никак, а жить будет.
— Но мы его больше не увидим! — прошептала мать отчаянно, и Влади рванулся к ней, да Змей не пустил — заградил дорогу.
«Еще не время. Потом».
Влади понял и успокоился.
— Увидишь, — коротко ответила бабка. — Года через три принеси на алтарный камень копченой рыбы — и позови. Если помнить еще будет — откликнется.
Потом пришли какие-то люди, что-то долго искали в воде, тыкали в дно палками — да только все бесполезно.
Йолька, известная деревенская врушка, говорила, что, мол, видела, как на алтарном камне свернулись две громадные змеи. Б
Олег же с Ольгой теперь частенько приезжали к баб Ядзе. Сперва — одни. Потом — с колясочкой, в которой плакал и пачкал пеленки младенец. Потом — за руку с маленькой девочкой, такой же русой и сероглазой, каким был сам Влади.
И так из года в год.
Девочка быстро освоилась в деревне. Змей она не боялась — таскала их за хвосты, отогревала у себя за пазухой. Некоторые сердито шипели, но ни одна даже в шутку не прикусила шаловливые детские руки. И девочка вскоре почувствовала себя среди окрестных полей и лесов если не полноправной хозяйкой, то желанной гостьей уж точно. Наверно, поэтому она не особенно удивилась, когда однажды, заигравшись в саду до самого заката, встретила незнакомого мальчишку. Он был странный — с серебристой кожей в мелких узорах навроде змеиной чешуи, желтоглазый и гибкий. Русые его волосы были длинны и спутаны, как будто их лет семь не стригли и не расчесывали.
Он присел на корточки рядом с девочкой и сказал:
— Ты ведь Стаська, да?
А когда она радостно кивнула, тихо попросил:
— Отведи меня к маме, пожалуйста. Я соскучился.
Поделиться книгой: