Детали перманентной революции

Оставшись один, Макс сидел неподвижно, размышляя над тем, что должно было произойти уже совсем скоро. Он знал обо всем. Теперь перед ним не было загадок. Теперь все было ясно. Он знал что вскоре произойдет и знал, что будет делать в то самое время и что будет делать после. И даже если он, Макс, потерпит неудачу — он знал — неудача эта не остановит движения того могучего маятника в часовом механизме истории, который уже начал раскачиваться. Механизм этот, остановленный много веков назад, теми, для кого смена эпох означала конец, накопил достаточно энергии чтобы сломить удерживавшие его ветхие скрепы. Механизм работал. Он продолжал работать и тогда, когда те, кто желали оставаться у власти вечно, напыщенно заявляя о конце истории, единогласно признавали его сломанным; они бахвалились тем, что созданный ими миропорядок — есть вершина социального и экономического развития, с сытой отрыжкой тыча изнеженными пальцами в замерший маятник. Но они обманулись. Они забыли уроки истории. Забыли о том, что единственный эффективный способ остановить и даже уничтожить механизм истории, это тот, который применили их предшественники тысячу шестьсот восемьдесят семь лет назад — всеуничтожающая война. Они забыли, что пока существует продающий и покупающий, нанимающий и нанимаемый, владеющий собственностью и неимущий, существует и противостояние между этими противоположностями; единственное, что может быть общего между сытым господином, живущим за счет ежедневно обираемого им наемного раба, и этим самым рабом — это антагонизм, и этот антагонизм и есть та сила, та энергия, что приводит в движение часовой механизм истории, стрелки которого возвещают смену эпох.

На фоне имеющих вскоре произойти событий, его роль не так уж и велика: всего-то — запустить программный код… Ему не придется идти в бой против специально натасканных псов, призванных охранять многовековую деспотию олигархии — против вооруженных до зубов солдат с промытыми пропагандой мозгами; против корпоративных полиций; против спецподразделений Бюро; против телохранителей крупных боссов. Все, что он должен будет сделать, это — запустить программный код.

Макс снова вспомнил слова Ивори, которые та сказала ему тогда, в каменном домике на побережье: «понимание ничего не значит без действия. А чтобы действовать, нужна воля, решимость… Воля, — говорила она, — вот чего лишена большая часть тех, кто имеет достаточно ума для понимания происходящего. Большая часть обладателей нейроинтерфейсов лишены воли! «Паутина» в их головах, независимо от того, какой корпорацией она произведена, имеет одно общее свойство — она способна подавлять волю… Киберполиция постоянно отслеживает трафик нейроинтерфейсов. Поисковые запросы, контакты, личные сообщения… все, что угодно! Если обладатель «паутины» не имеет специальных навыков программирования, как вы, Макс, или недостаточно сообразителен чтобы обратиться к такому как вы… то он открыт перед киберполицией… вам это известно. Вам также известно и то, какие последствия ждут того, кого сочтут неблагонадежным… — (Макс молча кивнул.) — Но, помимо прочих неприятностей, есть еще кое-что… Вам ведь приходилось пользоваться программами-релаксаторами, Макс? — спросила Ивори. — (Макс подтвердил.) — Релаксаторы задействуют лишь малую часть того потенциала, который имеет любая нейросеть, нелегальные нарко-программы — чуть больше… Но тот, кого киберполиция или Бюро захотят вывести из игры… — Ивори невесело усмехнулась, — может быть превращен в овощ… в живую куклу, пускающую слюни и испражняющуюся под себя… Нам с Алексом таких уже приходилось видеть… Но это — крайняя мера, применяемая пока к единицам… об этой функции нейроники и знают единицы…»

Макс вспомнил как не по себе ему стало от услышанного, — Ивори это заметила и поспешила его успокоить:

«Вы можете не волноваться… Та ваша программа… антибаннер… Клэр над ней поработала… — (Макс повернулся к сидевшей рядом с ним Клэр: на лице девушки играла довольная улыбка.) — Превращение в овощ вам не грозит, — Ивори тоже улыбнулась. — Массовое применение этой, пока не афишируемой, функции нейросети — это козырь в рукаве Правительства: они покажут его только в случае «массовых беспорядков», в случае угрозы «изменения конституционного строя»… Пока же у них другие задачи…»

Она рассказала Максу о «группе риска» — особой базе данных, в которую попадали те, кого аналитические программы киберполиции однажды признали неблагонадежными — оппозиционно настроенные, нелояльные к системе дифференциации общества по уровням, те, кто слишком часто заговаривали на темы социальной справедливости… — к попавшим в «группу риска» функции подавления воли уже применялись. Вначале эпизодически, на малой мощности; потом интенсивность воздействия увеличивалась. Но не настолько чтобы превратить неблагонадежного гражданина в олигофрена; такие просто постепенно успокаивались, опускали руки, становились апатичными, перегорали. Вокруг были массы конформистов, имевших в прошлом немалый протестный потенциал — тех, кто не успели связаться с Подпольем (или тех, кого Подполье, по каким-то причинам, не приняло в свои ряды), тех, с чьим нейроинтерфейсом не успели поработать программисты-подпольщики.

Об этом Макс не знал.

(Ему было известно многое: он знал о постоянной слежке; знал о том, что не стоило попадать в руки полиции; он умел скрываться от внимания властей (и у него это очень хорошо получалось: при водившихся за ним «грехах» Макс был неплохо устроен), но он понятия не имел о том, о чем узнал тем вечером.)

Он должен будет сделать это — запустить программный код. И он это сделает.

В уже начавшейся революции он не станет вождем, не поведет за собой отряды подготовленных и вооруженных бойцов захватывать расположения частных армий, отделения корпоративных полиций, вокзалы вакуумных поездов, головные офисы корпораций… Ничего такого Макс не станет делать. Он лишь запустит обновление произведенных и поддерживаемых его компанией продуктов и пятьсот миллионов нейросетей не сработают, когда Мировое Корпоративное Правительство решится применить их скрытые возможности для подавления восстания. Одновременно с Максом такие обновления запустят и другие, такие же как он управляющие отделами разработки и поддержки нейросетевого программного обеспечения в других компаниях и корпорациях, — их роли в отдельности также не столь велики. Запустить программный код…

ИНТЕРЛЮДИЯ

Дискоид вошел в атмосферу планеты вблизи экватора. Зажатый в обрамления из горных хребтов Каньон лежал справа по борту. При этом подернутые хаотической рябью по обе стороны от Каньона океаны казались единым бассейном, посреди которого разлегся длинный и подозрительно прямой остров, чей край скрывался за горизонтом, но это было иллюзией, оптическим обманом, — видевший планету со стороны, облетавший ее по кругу знал, что Каньон — не остров. Бело-зеленый, с частыми вкраплениями голубых озер и тонкими ниточками рек, Каньон был хорошо виден с орбиты.

Дискоид снижался стремительно; машина изменила угол наклона и, взрезав слойку жидких облачков, ушла вправо, вскоре выровнявшись по левому краю свода Каньона. Теперь внизу ясно просматривался ландшафт дна Каньона: под хрустальным сводом, были горы, долины, реки, равнины, озера… были города, связанные меж собой прямыми, как лучи, транспортными артериями. Это был мир — мир сфагов — бесполых гуманоидов — наследников давно исчезнувшей цивилизации, создавшей Каньон.

Выпуклый хрустальный свод Каньона, казалось, стоял на месте, а все остальное — лежавший под сводом мир, смотревшийся чем-то чуждым этой планеты; сковавшие свод снаружи хребты гор; напиравшие на горы океаны — двигалось навстречу дискоиду. Сквозь голубую дымку собравшихся под сводом облаков виднелась дальняя стена Каньона, вдоль которой, вместе с горами снаружи и ландшафтами внутри, бежали удерживающие свод белоснежные колонны.

Транспортный дрон снижался. Вместе с высотой становилась меньше и скорость машины. Лежавший внизу мир становился четче, постепенно приобретая все новые и новые детали.

На всем протяжении Каньона его ширина оставалась неизменной — сто сорок восемь стандартных километров, — расстояние это не уменьшалось и не увеличивалось, оставаясь везде одинаковым. Менялись только узоры горных хребтов за стенами Каньона, то уходя в океаны длинными отрогами, то истончаясь и сходя почти на нет, так, что волны приближались к станам почти вплотную. Каньон покрывал цилиндрический свод, удерживаемый стоявшими на колоннах из сверхпрочного адаманта исполинскими аркадами. Свод опоясывал планету по экватору хрустальным обручем; свод частично отражал солнечный свет на дневной стороне планеты и сверкал скоплениями электрического света на ночной.

Высота свода была одинаковой не везде: дно Каньона то опускалось, то поднималось, относительно уровня океанов; в некоторых местах дно лежало на отметке минус двадцать два, в других же поднималось до полутора километров ниже уровня океанов. Большая часть площади Каньона лежала в пределах минус десяти — двенадцати километров: во впадинах разливались живописные озера с лесистыми берегами и населенными дикими животными и птицами островками. Расстояние между трехкилометровыми в диаметре белоснежными колоннами, удерживавшими аркады, было также везде одинаковым — ровно одиннадцать километров. Стены из адамантированных скальных пород были частью горных хребтов, опоясывающих планету вместе с хрустальным сводом; раскинувшиеся в стороны от свода Каньона на десятки (а в некоторых местах и на сотни) километров горы и возвышающийся среди серых скал хрустальный свод надежно защищали укрывшийся за ними оазис жизни от океанов и ядовитой атмосферы планеты.

В местах, где океаны становились мельче, уменьшалась и толщина горных хребтов, высоты пиков снижались, и стены Каньона можно было увидеть со стороны Северного или Южного, или обоих одновременно, океанов. В таких местах стены Каньона представляли собой нечто вроде гигантских ульев, покрытых с внешней стороны таким же хрусталем, из какого был отлит его свод. Виды, открывавшиеся из таких ульев, захватывали дух, поражали воображение, пугали, приводили в трепет тех, кто бывал там впервые. Раскинувшиеся снаружи за толстым слоем хрусталя панорамы были чудовищны в своем величии: в любое время, в любой день или ночь, на протяжении веков и тысячелетий из ульев можно было видеть как по темно-зеленой водной массе, словно черви под вспухшей кожей утопленника, лениво ползали километровые волны. Волны то и дело подгоняли клубящиеся над водой, словно испарения от свежей блевотины, густые облака бледного пара; низкое сине-зеленое небо круглый год было одинаково безразличным ко всему, что происходило внизу, лишь изредка по нему проплывали зеленоватые перистые облачка.

В нескольких километрах от таких ульев обычно располагались космопорты, большинство из которых были давно заброшены за ненадобностью, а оставшиеся — переоборудованы для других целей. Со времени заключения союза с аивлянами сфаги, полностью перешли на технологии союзников в области космонавтики и авиации и теперь в громоздких и энергоемких стартовых площадках попросту не было никакой необходимости, как и в пожиравших углеводороды самолетах, ракетах и космических кораблях. На смену всей этой прожорливой и капризной техники пришли простые в эксплуатации дискоиды аивлян, не требующие каких-то особых площадей для взлета посадки. Под космопорты целесообразнее стало переоборудовать часть внешних ульев, что позволило значительно сэкономить как на обеспечении внешних космопортов, так и на внешнем транспорте. При этом сфагам не пришлось вносить существенных изменений во внутреннюю структуру транспортных артерий Каньона, — доставляемые с лун грузы по-прежнему прибывали в те же районы Каньона и далее распределялись по давно отработанным логистическим схемам.

Заложив крюк над заброшенным и уже начавшим разрушаться космопортом дискоид устремился к улью. Одна из сот космопорта-улья приветственно открылась навстречу т-дрону и тот безупречно точным маневром вошел в соту.

Ангар, в котором на расстоянии метра от пола завис дискоид, быстро очистился от ворвавшейся внутрь внешней атмосферы и уже через две с половиной минуты был заполнен обычной для сфагов и вполне подходящей для аивлян и агарян дыхательной смесью. Часть дискоида трансформировалась в удобную для пассажира лестницу, открылся проход и из т-дрона вышел Хариб.

Едва агарянин сошел с трапа, как перед ним явилась плотная голограмма.

— Космопорт А–ЭЛ–15–15–СА–4–М–Палларис приветствует вас, контактор Хариб! — перед Харибом стоял высокий гуманоид с множеством глаз. Глаза гуманоида, опушенные густыми длинными ресницами, подобно венцу, окружали слегка вытянутую лишенную волос голову (Хариб видел только четыре глаза, но ему было известно, что у сфагов их по семь). У гуманоида было четко выраженное лицо, с прямым тонким носом и узким, без губ, но изящно очерченным мимическими морщинками ртом. Лицо смотрело на Хариба и выражение этого лица было подчеркнуто дружелюбным. Сфаг на голограмме был облачен в длинную белую одежду, сквозь которую свободно проглядывались отдельные детали его изящного тела. (Хариб отнес бы это существо скорее к женскому, нежели к мужскому роду, если бы не изучил сфагов заранее: сфаги были бесполы, — не однополы, как, например, шаклиссы, или хроны, а именно бесполы, — они появлялись на свет на оставшихся после строителей Каньона фабриках.) Тела сфагов были лишены малейшего намека на грубость или нескладность: линии были плавны, изгибы округлы, желтовато-бежевый цвет мелкочешуйчатой кожи и пронзительно-голубой цвет глаз делали этих нежных существ похожими цветы.

— Меня зовут Алиале, — продолжал гуманоид, говоря на языке аиви, — я — диспетчер космопорта.

— Раз знакомству, Алиале, — с гортанным агарским акцентом ответил Хариб гуманоиду.

— В сопроводительном документе указано, что вы собираетесь посетить в Каньоне человека… — вежливо произнес Алиале, — с вами лично… незнакомого, и что сообщите нам его имя по прибытии…

— Да. Это посол Аиви Эйнрит, — ответил Хариб. И, заметив изменения на лице Алиале, которые, согласно интерактивной справке, выражали удивление, добавил: — Я не хотел беспокоить ее раньше времени… как и связываться с ней через инфосеть с орбиты… — он улыбнулся Алиале, стараясь выглядеть при этом как можно доброжелательнее: не хватало еще испугать это нежное существо здоровенными клыками… Но сфаг, похоже, тоже подготовился к встрече и воспринял мимику агарянина адекватно. — Мне нужна аудиенция, — сказал Хариб, — личная встреча с послом.

— Понимаю вас, контактор Хариб. Как нам представить вас послу Эйнрит?

— Скажите, что я… друг Эвааля…

Последовала короткая пауза, после которой голограмма вновь заговорила:

Мы передали сообщение. Желаете получить ответ через нас, или лично?

— Лично. Передайте, пожалуйста, мой номер для связи.

— Конечно. Что-нибудь еще?

— Нет. Это все.

— Палларис, как и любой город Каньона, рады принять вас, контактор Хариб, — радушно произнес сфаг. — Инфо-центр предоставит вам все, что нужно — гостиницу, транспорт, пищу… Мы рады всем нашим гостям, — на лице гуманоида отразился местный эквивалент улыбки, похожий больше на улыбку аивлянина, нежели на приветливый агарский оскал.

— Благодарю вас, Алиале! — прогортанил Хариб. — Вы очень любезны.

— Прошу, следуйте за мной… Я проведу вас к транспорту… — с этими словами голограмма повернулась и направилась к находившейся неподалеку двери. Глаза, расположенные на затылке сфага, казалось, продолжали смотреть на Хариба, но Хариб знал, что за ним наблюдают вовсе не глаза проекции, а находящиеся в помещении ангара видеокамеры.

Пройдя из ангара по предназначавшемуся для пешеходов длинному коридору в обширное помещение, оказавшееся чем-то вроде станции местной транспортной системы, Хариб попрощался с Алиале и сел внутрь уже ожидавшей его там машины. Машина, похожая на здоровенную черепаху у которой вместо лап были четыре широких колеса, внутри оказалась просторной и весьма комфортной. Хариб уселся в одно из четырех удобных кресел, сообщил «черепахе» адрес: посольство Аиви, и погрузился в размышления о предстоявшей встрече.

Палларис полностью занимал всю площадь высокого (всего шесть километров ниже уровня океанов) плато, раскинувшегося от стены до стены Каньона и протяженность которого была почти двести километров. Это был один из крупнейших мегаполисов на планете. Город населяли восемнадцать миллионов жителей, из которых аивлян и других инопланетников было чуть более сорока тысяч; большинство было сосредоточено в башнях—коммунах, высота которых достигала аркад. Каждую башню (являвшуюся полностью автономным субъектом города и обеспечивающую своим жильцам комфортное пребывание) окружал парк с водоемом; башни были связаны меж собой тщательно спланированными магистралями, каждую из которых дублировала подземная линия городской транспортной системы, в которой курсировали поезда на магнитных подушках. На улицах Паллариса всегда было людно, но не было столпотворений или пробок (транспортная система работала всегда слажено, без перегрузок), а в его парках и скверах всегда можно было найти уединенное местечко.

Город произвел на Хариба приятное впечатление: в нем не было совершенно никакой спешки; никаких носящихся на высоких скоростях машин на магистралях и улицах; никакой толчеи, никаких постоянно бегущих куда-то горожан заметно не было. Мегаполис напоминал Харибу… курорт? тихую провинцию? Нет. Это был именно мегаполис. Поглядывая по сторонам из салона везущей его «черепахи», он видел неспешно идущих куда-то изящных сфагов, одетых в длинные разноцветные одежды. Сфаги держались небольшими группками, реже — парами; они что-то обсуждали, часто приветствовали встречных прохожих. Их одежды, подчеркивающие стройность их прекрасных тел, странным образом, были напрочь лишены каких-либо намеков на сексуальность, — Хариб знал, что среди этой расы секс как таковой попросту отсутствовал. Он вспомнил учение низверженной Эваалем агарянской Церкви и похожие учения религиозных культов некоторых других миров, где цивилизации все еще пребывали в плену мифов и наивных иллюзий, об ангелах — слугах различных и, вместе с тем, поразительно похожих друг на друга божеств — существах наделенных этими божествами особыми полномочиями: карать грешников и покровительствовать праведникам. Сфаги, как никто иной, подошли бы на роль таких служителей: они были красивы, величественны и абсолютно асексуальны — внешне — идеальные кандидаты… вот только крыльев у них не было… как и глупых верований в сверхъестественное. Наблюдая за этими существами из машины, Хариб попытался представить их с мечами, секирами и алебардами, карающими несчастных богохульников и скептиков, и не смог. Сфаги были абсолютно миролюбивы и невоинственны. «То, что у этих ребят нет херов, которыми они могли бы меряться, пошло им явно на пользу», — думал Хариб, рассматривая прохожих.

Дорога до посольства заняла немногим более получаса по агарянскому времени (по аивлянскому — менее четверти), — когда машина остановилась у невысокого — всего четыре этажа — здания, в котором располагалось посольство Аиви, Хариб взглянул на часы: прошло всего шестьдесят семь минут от момента когда «черепаха» тронулась от космопорта.

Хариб вышел из машины на тротуар перед главным входом в здание посольства (пикнув и зашипев, машина медленно отъехала в сторону и припарковалась на стоянке неподалеку). Он испытывал легкое волнение; несколько минут назад он получил ответ из посольства, сообщавший ему, что посол Эйнрит на месте и готова его принять тотчас по приезду. Ответ был официальным, сухим и сдержанным; в ответе к нему обращались с учетом его высокого статуса контактора, в чем Хариб увидел намек на то, что вовсе не упоминание имени Эвааля стало причиной того, что его столь скоро принимают (все-таки послы — люди занятые). Постояв с минуту и осмотревшись, он поправил хламиду и решительно зашагал к входу.

— Контактор Хариб. — Он ее сразу узнал. Она была одета в длинное платье сфагов темно-синего, как ее глаза, цвета; ее голова была гладко выбрита; невысокий (если сравнивать со сфагами) рост, нежно-голубая кожа, женственная осанка и количество глаз выдавали в ней аивлянку. Он ее узнал. Когда он вошел в просторный холл она уже была там.

— Посол Эйнрит… — (они обменялись приветственными улыбками) — …мы с вами незнакомы…

— Я знаю кто вы, — вежливо остановила его женщина. — Вы — известный ученик вашего учителя, — сказала она (ее слова не были иронией).

— Для меня это незаслуженный комплимент, посол, — смущенно прогортанил Хариб. — Я стал контактором уже после… (он не стал заканчивать фразу).

— И тем не менее… Вы стали свидетелем его работы на вашей родине, на Агаре.

— Мне выпала честь, — сказал Хариб, взглянув в глаза агарянки и невольно задержав взгляд. Эйнрит была прекрасна. Огромные ее глаза на миг превратились в бездонные синие океаны; гармоничные линии ее тела (далеко не бесстрастные, в сравнении с изящными, ангельски асексуальными телами сфагов), овал лица совсем юной девочки и тонкие черные брови цветущей женщины, чуть пухлые оттенка лазури чувственные губы… — все это ушло на второй план, когда Хариб взглянул в ее глаза.

— Я рада за вас, — она вернула его в реальность. — Искренне за вас рада… Я знаю вашу историю… — (Эйнрит не стала продолжать) — …простите, если сделала вам больно.

— Вы о моей семье… — Хариб лишь пожал плечами. — Не стоит извиняться. Время — хороший врач, — сказал он. — Я, как вы наверное уже догадываетесь, тоже знаю вашу историю.

— Это неудивительно… — нервно улыбнулась Эйнрит. — Кто только ее не знает… — она немного помолчала.

— Хотите прогуляться, контактор Хариб? — предложила она после короткого молчания. — Я как раз собиралась пройтись… Здесь замечательный парк!

— С удовольствием, посол Эйнрит! — они стояли все это время посреди холла, в котором они были не одни и Харибу от того было несколько неуютно: он то и дело ловил на себе любопытные (вполне дружелюбные) взгляды — «похоже, агарян здесь видят нечасто».

Они не спеша шли по чистой белой тропинке; вокруг цвели низкие пушистые деревья, источая из желтых и красных цветов-кувшинов сладкий аромат; в траве под деревьями то и дело мелькали птички на длинных тонких лапках; на разбросанных художником камнях грелись серые, белые, зеленые ящерки; среди ветвей пушистых деревьев вились местные пчелы. Воздух был чист и свеж — Хариб дышал с наслаждением, полной грудью. Некоторое время они шли в молчании, и это молчание не было неловким: Эйнрит не торопила Хариба. Тот же старался прежде унять внутреннее волнение, которое испытывал, осознавая важность предстоящего разговора. Наконец он собрался с духом и заговорил:

— …Вашу с Эваалем историю действительно знают многие, — начал он с продолжения прерванного ранее разговора. — Во всяком случае долгожители… — Он старался не смотреть в глаза Эйнрит и, говоря, рассматривал сновавшую в траве и в кронах деревьев живность. — И почти у каждого есть обо всем случившемся свое мнение: одни осуждают Эвааля, другие жалеют, иные знают как надо было делать и вообще… Но. Никто из них не видел слез в его глазах, не слышал боль в его словах… — Хариб замолчал. Они успели сделать несколько шагов прежде чем он продолжил: — Я видел и слышал, — сказал он. Тщательно выговариваемые слова звучали грубо, гортанно. Аивлянская речь с трудом давалась агарянам из-за их физиологических особенностей. Мелодичный язык аиви в устах агарянина приобретал лающие интонации, — как если бы кто-то выучил собаку мяукать по-кошачьи. Впрочем, речь Хариба была понятна окружающим.

Хариб остановился и, все же, снова посмотрел в глаза Эйнрит.

— Я здесь потому, что меня просили об этом… — сказал он. — Но, если бы я знал… меня не пришлось бы просить. Я нашел бы вас.

— Кто вас просил? Эвааль?

— Нет, — покачал головой агарянин. — Меня просила аватар корабля, что носит ваше Имя… Она вернула его…

Хариб рассказал ей все, о чем узнал от Эйнрит-аватара.

Когда они расстались, Красный гигант — местное солнце — уже садился на западе, окрашивая белоснежные стены Каньона багряным. Прощаясь, Хариб сделал то, чего вначале их разговора сам от себя не ожидал — жест, который глубоко тронул аивлянку.

Много веков он был при нем. Камень. Хариб носил его на плече, в золотой застежке, скреплявшей его хламиду. Камень, обычный темно-серый, с большой примесью металлов (такой мог валяться где угодно), был обрамлен золотом наивысшей пробы.

Перекинув через левый локоть край серебристой хламиды, Хариб тремя пальцами коснулся застежки у себя на плече: сработал скрытый механизм и края хламиды разошлись; хламида скользнула с плеч и повисла у него на локте, а застежка с камнем оказалась в его ладони.

— Прежде чем проститься с вами, посол Эйнрит, я хочу подарить вам это… (Хариб протянул Эйнрит застежку) …этот камень, в некотором смысле, часть моей родины — часть системы Агара и его спутниц… Это камень с Прит — одной из двух лун планеты с которой все началось… Я имею в виду не вашу размолвку с Эваалем… и не послужившую тому причиной ошибку, которую Эвааль допустил… не тысячелетия тьмы, постигшие Агар после его ошибки… Нет. Что произошло, то произошло… Я хочу подарить вам то, что некогда стало для меня знаком. Знаком надежды на то, что мой народ, рано или поздно, освободится из оков, сбросит с себя тряпье темных веков, освободится из лап кровожадного бога, обратится к подлинной Истине, которая не в священных книгах, не в слепой вере в выдуманных подлецами богов, а в знании, в подлинной смелости и отваге видеть мир таковым каков он есть… — Хариб стоял перед Эйнрит наполовину обнаженный (из одежды на нем остались только свободная, жесткая на вид серебристая юбка, доходившая ему до колен, золотой пояс и открытые сандалии). Эйнрит не сразу заметила на груди агарянина множество шрамов, которые, по всей видимости, снова и снова воссоздавались, каждый раз, когда тот бывал в капсуле-сборщике. — Когда мой друг, — продолжал Хариб, — человек занимавший высокое положение в церковной иерархии, и ставший при этом одним из вождей Революции, дал мне этот камень, я еще не знал, что уже через несколько дней тирания Церкви падет… Тогда я впервые узнал о том, что нога человека уже ступила за пределы его колыбели… Я получил подтверждение своей надежде… Получил основание верить в то, что следующие шаги уже недалеко. Впереди. И я поверил тогда. Я поверил в то, что мой народ вырвется из плена, отправится к далеким мирам, к звездам… Вот, что значил для меня тогда этот кусок камня, — агарянин прямо смотрел в глаза аивлянке. — А после он был для меня памятью, напоминанием о тех днях… изменивших мой мир… Я хочу передать его вам. Прошу. Примите… (Эйнрит протянула ладонь и Хариб положил в нее свой дар) …Помните, — сказал он, отводя руку, — в том, что произошло с Агаром, есть не только вина, но и заслуга Эвааля.

Сказав это, он поклонился аивлянке (жест принятый среди агарян, означавший глубокое уважение и почтение) и, развернувшись зашагал прочь, накидывая на ходу хламиду и завязывая узел на плече.

ЭПИЛОГ

год 563-й Эры Гуманизма, орбита Земли, борт земного корабля «Мир и безопасность»

Советник Элиот стоял, сложив руки на груди, перед голограммой удаляющейся Земли. До контакта с кораблем цивилизации Аиви оставалось немногим более получаса.

Это был первый официальный визит землян на корабль аиви, и он, Элиот, был избран и назначен Советом Планеты возглавлять делегацию. В состав делегации вошли направленные от множества организаций представители: ученые и общественные деятели; представители региональных Советов; сотрудники Службы охраны мира и планетарной безопасности… Полчаса оставалось до момента, который войдет в историю земной цивилизации. Полчаса.

Элиот не желал отправляться на прибывший с далекой родины корабль. Его вынудили. Он, конечно же, знал, что его избрание в делегацию не обошлось без участия оставшихся на Земле Алька, давно привыкшего зваться Александром и Ивори, которую друзья и знакомые всегда звали просто: Ив. Он не сердился на них: они надеются на то, что он, оказавшись на корабле, увидев аватара корабля, давних знакомых, окунувшись в знакомую атмосферу, переменит свое решение… Он не переменит. Он давно все решил. Он скоро уйдет насовсем — перестанет быть. Он не согласится на архивацию, нет. Он желает истиной смерти. Он устал. Он запутался. Он уже давно не чувствует себя только аивлянином… Он прожил многие жизни. Эвааль, Аиб-Ваал, Элиот… — он то, что он есть — человек мира, человек Галактики, человек Вселенной. Уставший, запутавшийся человек. Он сделал все, что мог. И на этот раз у него вышло намного лучше. У него? У них. Эти двое… он смотрит на них и вспоминает себя… и ее… Ему есть что вспомнить. Он будет вспоминать ее, будет держать ее образ перед глазами когда вернется на планету и… возьмет пару дней выходных (у него уже лет сто не было выходных), он отправится по местам которые ему запомнились, которые стали дороги. Он посмотрит Землю в последний раз, а потом он перестанет быть. Дальше они смогут без него…

Этот полет будет последним в его многовековой работе. Работе ли? — Земля давно стала для него вторым… даже третьим домом, планете.

Две тысячи сто восемьдесят два года прошло с тех пор как Эвааль, Альк и Ивилита ступили на эту израненную, разоренную страшной войной планету. О том кто они знали единицы. Им пришлось столкнуться с чужим, одичалым, жестоким миром, в котором против них плелись интриги и заговоры, в котором им желали смерти, с миром, в котором им пришлось переступить через то, что земляне называют принципами.

Ему пришлось убивать. Своими руками. Он был президентом, министром, советником, генералом, промышленником… был олигархом, писателем, философом, ученым, входил в состав тайных организаций и корпоративных правительств, был революционером… Он сделал все, что планировал сделать, и даже больше. Он научил Алька и Ив всему, что знал сам — теперь они лучшие. Его утешала мысль о том, что, когда о них заговорят в других мирах аиви, на кораблях и в многочисленных симуляциях, возможно, будут вспоминать и его, как их учителя.

Может быть, его будут вспоминать и земляне… и не так, как на Агаре…

Он вошел в историю Земли под разными именами.

Две тысячи сто восемьдесят два года. Это были интересные годы. Ему было отрадно, что Альк теперь не будет вспоминать его как чудовище, как палача целой цивилизации. Они через многое прошли вместе… Они смогли. Сделали то, что обещали Иеремии — этому отважному землянину, отказавшемуся от предложенного ему бессмертия.

Как-то раз Иеремия назвал его словом, придуманным еще до Войны писателями-фантастами: «Прогрессор». (Очень точное определение.) Вся его деятельность на этой планете, вся его жизнь преследовала главную цель: развитие. Прогресс.

И не было ничего, на что бы он не пошел, с чем бы не поступился ради ЦЕЛИ, для того чтобы вытащить человечество из пропасти, в которую оно однажды угодило. И если бы от его смерти была бы польза для ЦЕЛИ, он принял бы смерть раньше. Смерть была желанна для него. Но он понимал: преждевременная смерть могла обернуться для Земли в будущем новыми катастрофами, и он жил. Он жил, а его враги умирали.

И вот он, Элиот, член Совета Планеты Земля стоит здесь, на капитанском мостике самого современного космического корабля землян и смотрит на голубую планету, на которой уже давно нет границ, нет войн, нет вредных производств, нет тюрем, нет голодающих, нет радиоактивных пустынь.

Советник Элиот обернулся и прошел вперед к пульту управления, перед которым в глубоких креслах сидели члены экипажа. Капитан корабля — крепкий чернокожий мужчина средних лет по имени Феодор стоял, опершись могучими руками о панель возле огибавшего полукругом капитанское кресло пульта в центре кабины. Шесть кресел членов экипажа располагались по три, слева и справа от капитанского. Взгляд капитана был устремлен вперед сквозь толщу сверхпрозрачного и сверхпрочного лобового стекла кабины корабля.

Впереди был освещенный солнечным светом серебристо-белый дискоид знакомого Элиоту звездолета. Корабль медленно увеличивался в размерах по мере приближения к нему земного шаттла. То были последние минуты, когда звездолет можно было видеть полностью, — очень скоро дискоид закроет экипажу обзор сплошной стеной на многие километры.

— Капитан! Они высылают сопровождение и просят следовать согласно их ориентирам, — обратилась к Феодору сидевшая за пультом второй справа молодая смуглая женщина с заплетенными в тугую косу сиреневыми волосами.

— Выполняйте рекомендации, Астарта, — ответил капитан. Женщина кивнула, и ее пальцы забегали по сенсорной панели.

— Принимаю пакет данных навигации, — сообщил сидевший за пультом справа от капитана первый пилот — бритый наголо мужчина без возраста со схематичной татуировкой на левой стороне черепа.

Элиот видел, как от звездолета отделились три мигавшие красным точки и приблизились к кораблю менее чем за две секунды: то были транспортные дроны Эйнрит (той же модели, что и оставленный кораблем его группе две тысячи лет назад т-дрон). Машины замерли перед кораблем, образовав треугольник, после чего устройства соединились ярко светящимися лазерными лучами и направили лазеры на звездолет, обозначив коридор по которому пилоту предлагалось провести корабль.

Когда до серебристой поверхности звездолета оставалось не более двадцати километров, земляне выключили двигатели, отдав шаттл во власть силовых полей аивлян: шаттл стало плавно и быстро притягивать к звездолету. За триста метров перед кораблем землян в теле звездолета открылся приемный шлюз и шаттл втянуло внутрь этого шлюза с заметным ускорением. Корабль землян оказался в трубе, диаметр которой составлял около сотни метров. Труба, разветвляясь, вела вглубь дискоида; шаттл летел ровно по центру этой трубы, плавно заворачивая на развилках. Они проделали по трубам около двух километров, прежде чем увидели впереди мягкий свет.

Шаттл вытолкнуло в стеклянный купол (диаметр купола в точности совпадал с диаметром ведущей в него трубы) и развернуло; внизу под шаттлом выдвинулась массивная металлическая плита, ставшая для него посадочным местом. Шаттл мягко стал на выдвинувшиеся шасси, приняв горизонтальное положение.