Камень Богов (СИ)

Женщина миновала последний изгиб тропы, помогая себе руками, перебралась через край скальной полки и от усталости села там же, прямо на траву.

— Уф, ну и высоко же ты забрался, — сказала она, пытаясь отдышаться, — даже не представляла…

— У меня ещё выше есть два пастбища, — похвастался Вистан, не вдаваясь в подробности относительно их более чем скромных размеров. Но на гостью эти слова произвели должный эффект — она присвистнула и покачала головой:

— Тропа вроде бы здесь заканчивается, дальше только…

— …по верёвке.

— И овцы по верёвке сами лазают?, — засмеялась женщина.

— Нет, — Вистан не любил, когда над ним подшучивали и во избежание дальнейших расспросов решил объяснить: — Я их никогда не таскаю на тросе — овцы боятся, поэтому одной рукой прижимаю к себе, а другой хватаюсь за верёвку.

— О, да ты сильный парень. А со мной вместе сможешь забраться на верхнее пастбище?, — лукаво улыбнулась она.

Вистан окинул взглядом её фигуру. Не слишком высокая, плечи узкие, как и талия, а бёдра и грудь наоборот. Лодыжки тонкие, ступни маленькие. "Сразу видно — работать в поле никогда не приходилось, да и что родильнице там делать? Вес у неё, пожалуй, невелик", — прикинул он, но вслух честно признался:

— Не знаю.

Вопреки ожиданию, она не стала смеяться, поднялась с травы и, сделав несколько шагов, присела на камень возле костра, горевшего у входа в грот. Пещерка была ещё одной гордостью Вистана. Пол он выровнял, сдолбив выступы, а впадины заполнил подходящими по размеру и форме камнями. Получилось не хуже, чем в доме. Аккуратно сшитые шкуры полностью покрывали пол, служив заодно и постелью. Но женщина всем этим не заинтересовалась. Она серьёзно и оценивающее смотрела на Вистана, а он в свою очередь смог поближе рассмотреть гостью. Прежде всего поразила очень бледная кожа на скуластом лице, особенно если сравнить с постоянно работающими на открытом воздухе матерью и тёткой. Рыжие вьющиеся волосы свободно ниспадали на плечи. Маленький вздёрнутый носик и небольшой красиво очерченный рот. Она смотрела прямо на него, но отблеск костра мешал разглядеть цвет её широко расставленных глаз.

— Меня зовут Молли. А ты, Вистан, похоже, из домашних, я права?

Он кивнул, не совсем понимая причину вопроса.

— Отец жив?

— Нет, умер три года назад. А почему ты спрашиваешь?

— Домашних сразу заметно. Только те, кто воспитывался в семье, относятся к женщине…, — она вздохнула и добавила — … как к человеку.

— Не понял.

— И не сомневалась, — снова развеселилась она. — Знаешь, мне бы умыться с дороги. Я пока сюда лезла, слышала шум воды.

— Вон там, за выступом, небольшой водопад. Я обрушил пару камней, и получилось что-то вроде ванны. Пойдём, покажу.

— Ванна!, — передразнила Молли. — Так и сказал бы, что устроил поилку для овец.

— Овцы пьют в другом месте!, — рассердился Вистан. — А ванна для меня. Ну и ты, конечно, можешь…

— Ладно, не обижайся. Залезай под одеяло, я скоро вернусь.

— И вправду ванна!, — послышался издалека её восторженный голос. — Спасибо!

Молли задержалась недолго, вернулась, дрожа и постукивая зубами от холода. Стянув через голову одетый прямо на голое тело балахон, быстро юркнула под одеяло и прижалась к Вистану всем телом.

* * *

Костёр догорал. Молли лежала рядом с Вистаном, положив голову на его плечо, и думала о чём-то своём. Он чувствовал себя неуютно от этого молчания, но тему для разговора найти пока не мог.

С нижележащих пастбищ раздался негромкий женский визг, тотчас же заглушённый чьим-то рыкоподобным хохотом. Сегодня ещё несколько достигших совершеннолетия парней проводили свою последнюю ночь в долине.

— Молли, ты не спишь? Можно тебя спросить кое о чём?

Она помотала головой сначала отрицательно, потом утвердительно. Жёсткие рыжие волосы хлестнули его по носу, заставив чихнуть. Молли задрожала от беззвучного смеха, повернулась на бок и, подперев голову рукой, сказала:

— Здесь ты не исключение из правил. Спрашивай.

— Скажи, — осознание чего-то неправильного возникло уже после первого произнесённого слова, но он всё же продолжил, — ты довольна своей жизнью?

Она откинула одеяло и переместилась в сидячее положение. Вистан ещё раз подивился её белой коже, казалось, осветившей тесное пространство грота.

— Я, наверное, зря… Извини, если что… Глупый вопрос…

— Нет, не глупый. — Молли повернулась к нему лицом, вздохнула. — Это мне нужно просить прощения. В какой-то момент подумала, что ты не так уж и отличаешься от всех прочих. Знаешь, я сама себе боюсь задавать этот вопрос. Ты еще очень мягко сформулировал — "довольна". Может быть, стоило спросить по-другому: "Молли, ты хотела бы изменить свою жизнь?".

— И каков был бы ответ?

— Ответ… Когда я смотрю на возвращающихся с поля, еле передвигающих ноги от усталости, потных и грязных фермерш, я начинаю думать, что не так уж и плохо устроилась. Хотя, нет, "устроилась" не самое подходящее слово. Кто ж меня спрашивал о планах на будущее… Моя мать была родильницей. Я видела её всего пару раз, и то, не как мать, а как постороннего человека, про которого сообщили, что он — близкий родственник. Меня и воспитывали так, чтобы когда-нибудь я сама заняла её место. Знаешь, сначала такая жизнь кажется очень простой — подложат под парня, которому на следующий день отправляться в Пещеры, потом беременность, роды, затем следующий парень… Родишь пятерых жизнеспособных детишек — и свободна. Всё легко и просто! Если бы ещё все ребятишки рождались нормальными и здоровыми… Иногда начинаешь задумываться — а что потом? Фермерши из нас никакие, сам понимаешь. Можно попытаться устроиться при детках малых, но туда целая очередь желающих. Кто-то уходит в Пещеры, заводит там семьи, правда, репутация там у бывших родильниц не самая лучшая. Большинство остаётся при Родильном Доме до тех пор, пока организм не износится вконец… Многие вполне довольны такой жизнью и даже радуются, что не знают другой. Знаешь, я иногда прислушиваюсь к себе и если… вдруг почувствую, что начинаю… радоваться…

Вистан сел рядом, несмело обнял за начавшие зябнуть плечи, попытался снова извиниться, но Молли прижала палец к его губам и прошептала на ухо:

— Прости, что окунула с головой в свои проблемы. Спасибо, что выслушал.

Он почувствовал, как она дрожит от холода и потянулся за одеялом.

— Эй, Холден!, — хриплый вопль пронёсся над скалами. — Как там твоя баба?

— Да, ничё, резвая!, — ответил другой и заржал гулким неприятным смехом.

— А моя старая, и какая-то квёлая! Может, поменяемся?

— Нельзя! Нельзя! Вы что это удумали?, — запротестовал взволнованный женский голос.

— Давай!, — с воодушевлением согласился Холден. — Уж я-то её мигом расшевелю!

Раздавшийся следом пронзительный визг моментально растворился в вызванном им же эхе. Овцы забеспокоились в своём загоне, их блеяние вплелось в общую какофонию, создав совершенно непереносимую мешанину звуков.

— Бедная Латоя, — вздохнула Молли, — невезучая она… И охрана, как на зло, где-то ходит. Ты не знаешь, как зовут этого…

— Похоже, что Гарван, но я не уверен.

Послышалась трель, издаваемая свистком, затем отдалённые голоса, шум. Молли встрепенулась, прислушалась:

— Кажется, наши подоспели. Вовремя. Сейчас они этим похотливым баранам кожаные мешочки прищемят, чтобы неповадно было. Словно в ответ на её слова, раздался тоскливый стон, затем ещё один.

— Ну, вот и заслуженная награда!, — она засмеялась, легонько толкнула Вистана локтем в бок и строгим голосом спросила: — В чём дело, сэр? Почему вы такой квёлый и не резвый?

* * *

— Расскажи о своей семье, Вистан.

— А что рассказывать? Всё, как обычно…

— Ну, это для тебя обычно. Родителей твоих как зовут?

— Маму зовут Гарраят, отца звали Камден. Он был не старый, всего пятьдесят три года прожил. Раны были тяжёлые, да и, — Вистан замялся и неохотно продолжил, — лечил он их.

— Сам лечил раны?, — удивилась Молли. — У ветеранов свой доктор, не считая тех, кто при Родильном Доме.

— Это он так называл, "лечить". Его почти сразу, ещё до моего рождения, определили заниматься перегонкой вина. Так что дома у нас это пойло всегда было. Доктора не смогли найти для него другого снадобья, чтобы унять ноющие раны. Вот он и пил, чтобы не скрипеть зубами от боли по ночам, а потом без этого уже и не мог.

— Грустная история… Он что-нибудь рассказывал о Пещерах, или о стране по ту сторону гор?

— Немного. — Вистан горько усмехнулся. — В тот небольшой промежуток времени, когда боль уже стихала, но он ещё мог соображать. Про Пещеры рассказывать не любил, говорил, что ему до смерти надоели эти каменные кишки. А вот про земли, где живут святоши, вспоминал часто. Говорил, что там просторно, бескрайние поля и луга. Никому и в голову не придёт таскать мешками землю на скалы, чтобы устраивать там пастбища. Люди живут семьями, в сёлах и городах.

— Я немного слышала о городе, правда, не поняла, чем же они там занимаются, если землю не обрабатывают и скот не пасут.

— В городе всё по-другому. — Вистан ненадолго замолчал, вспоминая рассказы отца, и добавил. — Там живут начальники, воины и торговцы.

Молли приподняла руку со сжатым кулаком, разогнула большой палец, потом указательный, несколько раз постучала по ладони кончиком среднего и спросила:

— А что делают торговцы?

Вистан поморщился, потёр лоб и неохотно ответил:

— Отец пытался мне растолковать, но не слишком понятно. Они вроде бы меняют продукты на товары…

— Так и у нас так же. Принесут в склад шерсть или мясо, поменяют на посуду или, скажем, ткани.

— А у них не так. Вот мы как определяем, сколько дадут ткани за меру шерсти?

— Никак. Кладовщик сам знает.

— Вот!, — Вистан расплылся в улыбке и поднял вверх указательный палец. Обладать недоступным другим знанием было приятно, тем более, что пытаясь объяснить, он сам теперь понял то, что ускользало раньше.— Они не ходят за посудой с тюком шерсти. Святоши меняют товары на маленькие лепёшки из серебра — монеты. Если у тебя есть монеты, можешь выбрать себе любую вещь.

Молли задумалась.

— Им принадлежит огромный мир, а мы живём в тесной долине посреди гор, как в каменном мешке. У них люди обзаводятся семьями, а мы…, — она вздохнула, — тебя утром отправят в Пещеры, а мне остаётся надеяться, что ребёночка… ну когда он родится, признают здоровым и оставят в живых. Ты никогда не задумывался, почему так устроена наша жизнь?

— Я как-то спрашивал отца, зачем нужно девятнадцатилетним парням покидать долину. Он сказал, что для молодёжи здесь слишком тепло и безопасно.

— Ещё бы. Если все останутся, заживут в своё удовольствие, станут создавать семьи, то совсем скоро в долине не останется места не только для домов, но и для посевов. Я иногда думаю о нашей жизни… В чём причина вражды между нами — горцами, и святошами? Неужели в их огромном мире не нашлось бы места для нашего народа? Ещё немного и мы начнём вымирать. У тех, кто пробыл хотя бы лет пять в Пещерах, очень редко рождаются нормальные дети. Говорят, что и от вас, молодых, с каждым десятилетием, толку всё меньше и меньше. А, может быть, святоши не зря поклоняются своим богам? Может быть это правда, и боги действительно существуют, и помогают тем, кто в них верит?

Вистан пожал плечами:

— Они, вроде бы, молятся главной матери и какому-то отцу.

— Знаешь, люди, поклоняющиеся женщине-матери, не могут быть плохими…

— Так ты хочешь сбежать отсюда? Куда? К святошам?

— Нет… Конечно же нет. Знаешь, Вистан, я хотела бы дождаться, когда ты вернешься. Может быть…, — она шумно прерывисто задышала, — ты меня снова захочешь увидеть. Ты всего на четыре года моложе и, надеюсь, к тому времени я не превращусь в старуху.

* * *

Отец недаром обозвал пещерное поселение "каменными кишками". Извилистый тесный проход, по которому друг за другом шагали три десятка молодых долинников как нельзя кстати подходил под это определение. Солнечный свет и чистый горный воздух остались далеко позади. Им на смену пришел закопчённый факелами низкий каменный свод, хлюпающие под ногами лужицы и запах старого плохо проветриваемого подвала.

Смех и шутки, которыми подбадривала себя молодёжь, потихоньку сошли на нет, и боевой задор, по мере того, как отряд продвигался вглубь горы, напрочь испарился даже у самых бравых.

— Чего замолкли, девочки?, — издевательски осведомился шедший впереди пожилой пещерник. — Это вам не с родильницами кувыркаться. Привыкайте к жизни настоящих мужчин. Скоро научитесь видеть в темноте, тогда и глаза на ночь можно не закрывать!, — видимо очень довольный своей остротой, он разразился противным булькающим смехом.

Вистан двигался в середине колонны, неся перед собой странного вида факел, больше похожий на большую изогнутую ложку, в которой лежал комок зеленоватой слизистой массы, горевшей не очень ярким, но стабильным пламенем. Раздававший факелы пещерник каждого напутствовал кратким инструктажем:

— Руки только туда не суй.

— Мы, дядя, костёр-то видали!, — хохотнул кто-то, на что пещерник, не меняя интонации, сообщил:

— Так я и не про пламя.

Шедший впереди Лейн оступился, и Вистан чуть не поджарил ему спину, едва успев отдёрнуть руку. Факел скользнул по влажной стенке и огонь, облизав мокрый камень, зашипел. Лейн обернулся и стал бормотать неразборчивые извинения. Пришлось толкнуть его в спину, так как сзади напирали идущие следом. Нескладного парня, Вистану сегодня уже приходилось выручать на площадке сбора перед входом в Пещеры. Несколько сироток, а именно так обычно называли воспитанников пансиона, перекидывались по кругу, впрочем, без особого азарта, чьим-то заплечным мешком. Хозяин вещей — долговязый худой долинник, пытался снова завладеть своим имуществом, надеясь, что длинные конечности помогут в этом деле. Он неловко топтался на месте, размахивал руками, угрюмо сопел, но молчал, хотя парни настойчиво рекомендовали ему:

— Ну-ка, попроси нас по-хорошему, Лейн! Вежливо-вежливо!

Один из них бросил мешок подошедшему Вистану. От неожиданности тот отпрянул, но поймал и в следующее мгновение встретился взглядом с долговязым, до которого было ярда три, не больше. Лейн, похоже не собирался и его умолять, но что-то в лице державшего мешок парня, заставило его разлепить стиснутые губы, и Вистан скорее угадал, чем услышал:

— Пожалуйста…

Мешок вернулся владельцу, под негодующие крики лишившихся игрушки сироток. Кто-то попытался призвать к ответу нагло прервавшего игру незнакомца, схватил за плечо, с явным намерением оказаться с ним лицом к лицу. Вистан кивком показал долговязому, чтобы тот уходил, не оборачиваясь, накрыл ладонью руку нападавшего и немного сжал пальцы. Сиротка взвыл и рухнул на колени. Больше желающих потягаться силой не нашлось, но парни решили оставить последнее слово за собой, выкрикнув вслед несколько непристойных ругательств.

Лейн ждал его чуть поодаль, крепко прижимая к груди свой заплечный мешок.

— Спасибо, — сказал он, сунув для рукопожатия узкую, почти женскую ладошку. — Лишил ты балбесов лакомства.

— Какого лакомства?

— С пасеки. У нас с отцом пасека на северном склоне. Он мне собрал в дорогу разных вкусностей, а кто-то из этих, то ли знал, то ли сам учуял, и давай клянчить. Ну, я мешок снял, хотел угостить, а они всё забрали, да ещё и придуриваться начали.

— Понятно. А кроме тебя, есть ещё кто-нибудь из домашних?

— Тай. — Он такой же сильный, как и ты. — с гордостью сказал Лейн и, с надеждой, добавил: — Вот бы нам держаться вместе.

— Неплохая идея, только где он?

— Пещерник, не знаю зачем, отправил нескольких парней и его в том числе вниз, в долину. Когда вернётся, я вас познакомлю.