Интересное время или Полумесяц встает на закате (СИ)

— Значит, так оно и выйдет, — горько усмехнулся компаньон.

Белая Чалма, как я мысленно окрестил командира исламистов, подошел к стоящим под прицелом оборванцам. Бедняги, еле на ногах держатся, но этот факт начальника и близко не цеплял. Тот поигрывал сабелькой — скучал, видимо. Спустя мгновенье он изменился в лице, резко взмахнул клинком дамасской стали и что-то проорал. Этот дикий клич подхватили подчиненные, также подняв кверху оружие. Картина была устрашающая и значила только одно: пленным оборванцам недолго осталось.

По приказу своего лидера фанатики прикладами погнали пленников в тень деревьев. Сейчас начнется кровавое представление, мелькнула мысль. Я даже почувствовал, как похолодели сжимающие цевье автомата пальцы.

Невольники, выстроенные в ряд, покорно ждали своей участи. Белая Чалма стал ходить вдоль «строя» и что-то покрикивать на неизвестном мне языке. Хобот, похоже, понял о чем речь — догадка высветилась на его искривленных кислой усмешкой губах.

— Только не говори, что их сейчас пришьют, — сказал Крот. — Это было бы слишком банально.

— Банально… — передразнил напарника лейтенант. — Много ты понимаешь. Тут речь идет не о банальностях.

— Тогда о чем? — спросил я.

— Нечто эти гаврики учудили, — пояснил Хобот. — Очень нехорошее. А охранники, — кивок в сторону фанатиков, — сильно расстроились и каждого третьего будут воспитывать.

— Как воспитывать?

— Доходчиво.

— Плетью? — решил уточнить Аскорбин с надеждой о хеппи-энде в глазах.

— Пулей…

И в самом деле доходчиво. Я лишь скрипнул зубами. Завидовать этим беднягам не приходится.

— Ситуация, — Крот растянул слово. — Вмешаться мы не можем, но и смотреть, как умирают на твоих глазах люди, тяжело.

— Да?

— Да, — ответил капитан на ехидный вопрос. Глаз его лихорадочно заблестел. — Когда сам обрываешь жизнь, видеть смерть гораздо проще, но наблюдать со стороны — увольте. Слуга покорный, я солдат, а не палач.

— А Женевская конвенция считает по-другому, — съязвил сержант.

— Захлопни варежку, молодой. Тоже мне, гуманист выискался.

— Я что, не предлагал вальнуть главного? — злобно зашипел Аскорбин. — Секундное дело: раз! — и мозги наружу.

— Хватит ругаться, — внезапно подал голос Кобаяси. — Смотрите, что происходит внизу.

Группа перевела взгляд на оазис. Картина была такая: один из невольников вдруг рухнул на колени и, вцепившись в штанину Белой Чалмы, вскричал, моля о пощаде. Во всяком случае, выглядела сия нелицеприятная сцена именно так, потому что в другой руке, протянутой к исламистскому командиру, что-то блестело.

— Твою мать, золото! — Аскорбин был готов вскочить от удивления, но я ему не дал этого сделать.

— Не смей, придурок! — я ткнул чеха носом в горячий песок. — Засветишься сам и других выдашь. Тогда амба заданию. Не кипятись, сержант.

— Да понял я, Лис, — отплевывался напарник. — Понял, пусти только.

Но даже золото не прельстило Белую Чалму — он брезгливо пнул пленника в грудину. Тот отшатнулся, и тогда сабля опустилась на его голову. Фонтаном брызнула кровь.

— Ха, — удивился Хобот, — идейный попался, надо же…

— За идею погибали, лейтенант, — Кобаяси недовольно поморщился. — Сотнями и даже тысячами, — прибавил он.

Двое из шеренги, взревев, в отчаянном порыве набросились на палача, повалили его наземь. Остальные рванули кто куда.

Но куда там, пуля-то быстрее.

…Умиротворенную тишину пустыни вспороли длинные автоматные очереди. К ним примешивалось уханье карабинов, разбавленное руганью бросившихся на помощь начальнику людей…

Много времени экзекуция не заняла, минуту от силы. Когда упал последний беглец, стрельба прекратилась. Но на этом не закончилось, а только началось, ведь напавшая на Белую Чалму пара была жива. У меня в животе отчего-то все затянулось в тугой узел. Вот кому-кому, а им я не завидую точно. О быстрой и безболезненной кончине теперь не было и речи. Произошедшее после всего этого только подтвердило мои самые неблагоприятные прогнозы, но, черт меня дери, милосерднее было бы этих отчаянных парней просто пристрелить. Как тех, кто решился на бегство.

Я читал, что так казнят за прелюбодеяние, но фундаменталисты убили одним патроном двух вальдшнепов: и расправились с наглецами, покусившимися на командира, и устроили себе легкое развлечение. Закопав тех двоих по пояс в землю, фанатики тупо забросали их камнями, соревнуясь между собой в различных вариациях изуверства и хохоча при этом во все горло. Живодеры!

Оставив два бездыханных тела, исламисты погрузились в машины и снялись с места. Следом, величаво и гордо, двинули верблюды, осторожно ступая по нагретому за этот сумасшедший день песку.

Когда караван скрылся за гребнем бархана, мы спустились к оазису. Я уже достаточно воевал и много зверства видел, но каждый раз поражался извращенной людской жестокости.

— Надо бы их похоронить, что ли, — не помню, кому в голову пришла эта идея, но я согласился.

— Ребята, не знаю как вы, а я тут ночевать не хочу. На душе муторно, — Аскорбин в сердцах подфутболил валяющийся на земле золотой слиток, будто никому не нужный булыжник. — Да и по карте можно другое место для отдыха найти.

— Что, салага, жалеешь, что не выстрелил? Понимаю, — отозвался Хобот.

— Группа, двинули, — распорядился я, повернувшись спиной к холмику братской могилы — все что могли, мы сделали.

Вечерело. Дневной зной нехотя уступал место вечерней прохладе. Подул легкий ветерок. Вершины барханов окутались пыльными облачками.

Что ни говори, но пустыня, повторюсь, обладала какой-то непревзойденной неповторимостью, неким шармом: жаркие дни и в то же время холодные ночи и прохладные вечера — удивительный контраст. В какой-то момент это даже стало мне нравиться. Но если вдруг кто-нибудь захочет спросить, почему эта земля все-таки проняла меня, то отвечу честно: «Не знаю». Это сродни любовному порыву к красивой девушке. Тебя тянет, а объяснить, в чем причина, не можешь. Такая вот забавная ситуация.

Ближе к двум ночи мы вышли к еще одному небольшому оазису, где и решили переночевать. Я улегся под пальмой и стал смотреть в ночное небо. Нагретый жарким солнцем за день песок все еще держал тепло и приятно грел спину. Остальные улеглись кто где. Кобаяси, как всегда, на отшибе. Сколько за ним наблюдал, так и не смог найти причину его нелюдимости. В боевой обстановке все должно быть наоборот: крепкая спайка коллектива гарантирует тебе сохранение жизни на более долгий промежуток времени.

А вокруг стояла тишина, нарушаемая плеском накатывающихся на берег волн небольшого озерца.

Показалась луна. На воде пролегла серебристая дорожка.

— Слышь, командир, — обратился ко мне Аскорбин. — Не спишь?

— Не сплю, — отвечаю.

— Сколько нам еще переться к точке?

— Если выйдем в семь ноль-ноль, то к двадцати трем часам дойдем. А что?

— Да ничего особенного. Просто так спросил.

— Весьма странно, — произнес я, растягивая слова.

— Это почему? — тут же последовал вопрос.

— Ты не хохмишь, — ухмыльнулся я.

— Я скажу тебе, командир, одну вещь, — вздохнул сержант. — Не помню, кто сказал, но фраза вроде бы звучит так: у самых веселых людей самая грустная душа. И тем более, есть в жизни ситуации, когда нужно быть серьезным.

Раздалось шуршание песка. Я повернул голову на звук. Ко мне шли Хобот и Крот. Ребята уселись у моих ног.

— Слышали слова Аскорбина? — спрашиваю их.

— Конечно, — ответил за себя и напарника Крот. — Что-то странное.

— Ничего странного нет, парни, — зевнул сержант. — Просто я сейчас раздумываю над одной проблемкой…

— И какой же? — негромко спросил Хобот, прикуривая.

— Это не так уж и важно, — ответил он.

— Нет, — Крот хлопнул себя ладонью по колену, — я все-таки скажу это.

Он это сказал таким тоном, что мы невольно умолкли в ожидании пояснений.

— Какой-то этот Кобаяси мутный, — шепотом проговорил Крот. — Гнилой он, что ли. Есть в нем что-то такое…

— Это во всех людях имеется: у кого-то больше, у кого-то меньше, — прервал я его. — Все. Философствования оставим на потом, а пока надо выполнить задание. Всем спать.

Если верить данным разведки, то подходы к этому бункеру заминированы от и до, и до сих пор никто не удосужился их разминировать. Ну, ничего. Это сделаем мы. Вернее, уже делали. Мы двигались гуськом, шагая след в след. Первым шел Хобот и «прощупывал» землю миноискателем. Как только обнаруживал заряд, Аскорбин принимался за разминирование. Он и так был профессионалом, но что касается взрывоопасных предметов, веществ и всего остального, что можно применить тем или иным образом в создании или нейтрализации взрывчатки, тут ему не было равных. В такие моменты парень просто менялся.

Наконец эта долгая дорога закончилась. Аскорбин на радостях ввернул свою извечную фразу: «Отличное начало должно превратиться в отличное завершение». Тут я с ним даже и спорить не буду. Он полностью прав.

Вход в бункер, на первый взгляд, был неприметным: неискушенный человек его даже и не заметил бы. Проходя мимо, максимум, подумал бы: «Оп-па! Заброшенное строение». Однако на самом деле все обстояло с точностью да наоборот: вход действительно представлял собой всего лишь полуразрушенное строение, и спуск во чрево бетонного укрытия находился внутри этого неприметного домишки.

Я с шумом втянул носом воздух и сказал с улыбкой:

— Идем.

— Подождите немного, старший капитан, — Кобаяси придержал меня за локоть.

— Что такое? — недовольно спросил я его.

— Вы не хотите узнать, что необходимо вынести из бункера?

— Несколько документов, которые касаются исследований «Аненербе».

Кобаяси сощурил левый глаз и удивленно смерил меня взглядом с ног до головы.

— Не совсем.

— Давай быстрее, — вмешался Крот.

Не обращая на него никакого внимания, разведчик сказал:

— В этом бункере проводились не просто эксперименты. Тут пытались создать настоящего суперсолдата. А учитывая специфику общей деятельности этой нацистской организации, то их пытались создать путем влияния потустороннего мира на человека.

— И как? — усмехнулся Аскорбин. — Путем тантры и ударов в бонго?

— У вас не по чину длинный язык, сержант. — Лицо Кобаяси стало покрываться красными пятнами от злости, но он себя пока сдерживал. — Соблюдайте субординацию.

Чтобы не возникло конфликта, я решил остановить ретивого Аскорбина.

— Стихни, — сказал я ему. — Продолжайте, — киваю разведчику.

— Среди широких масс бытует мнение, что их пытались создать с помощью всяких таблеток, тренировок и прочей ерунды. Но это не так. При помощи оккультных техник были созданы Врата Смерти. Самих испытуемых пытали и доводили до предсмертного состояния и помешали в эти врата. Чего там и как происходило, я не знаю, но результат был. А каков он, вот тут и надо выяснить. Короче, необходимо найти результаты исследований.

— Понятно, — сказал я сквозь зубы. А задачка, оказывается, не из простеньких. Что-то мне уже перехотелось спускаться в этот бункер. Мало ли что может произойти… интересного. На долю секунды показалось, будто воздух вокруг нас приобрел какой-то странный запах. Я бы даже его сравнил с запахом крови. Но это была доля секунды. — Идем.

Я еще раз бросил короткий взгляд вниз. С вершины бархана одинокий полуразрушенный домишко выглядел устрашающе. Левое крыло здания зияло провалом, торчали острые обломки арматуры, в окнах царил мрак, а сам проход манил таинственностью. Как мне кажется, этот домик занял бы первое место в номинации «Самое будоражащее воображение различными страхами здание». «Ну что, Сим-Сим, — подумал я, скользя вниз по песку. — Открывайся…»

Мы осторожно спускались по ступеням вниз, стараясь не хрустеть обсыпавшимися фрагментами кладки. Лучи фонарей высвечивали покрытый маслянистыми пятнами потолок, стены с облупившейся краской, подернутыеполувековой пылью. В некоторых местах торчали толстенные провода с плавающей между ними паутиной. Иногда под ногами пищали разбегающиеся в страхе крысы.

Пройдя гермодверь, мы оказались перед контрольно-пропускным пунктом, за которым начинался подземный мир. Внутри поста валялся всякий мусор, среди которого в глаза бросилась дырявая проржавленная фляга, воткнутый в ветхий стул штык-нож и висевшая на ручке дверцы шкафчика каска. И посреди всего этого хаоса лежал высохший труп. «Вроде бы немец, — неуверенно проговорил Хобот. — По крайней мере, форма, кажется, немецкая». Тем временем Крот с Аскорбином колдовали перед железной дверью, ведущей в жилые помещения, пытаясь ее открыть. У них это получалось плохо и они вполголоса бранились между собой.

Ко мне подошел Кобаяси.

— Старший капитан, — он посмотрел мне в глаза. Я приподнял голову. — Где нас должны забрать?

— Этого я не могу сказать, пока мы выполняем здание. Все после выполнения.

— Понятно, — сказал разведчик и отошел к противоположной стене. Там висела табличка. Он протер ее ладонью и стал читать написанное.

Спустя некоторое время дверь все-таки открыли. Аскорбин первым юркнул в образовавшуюся щель. Я сунулся следом. Там находилась лишенная какой бы то ни было мебели комнатенка с дырой в боковой стене. Я подошел к ней и посветил вверх. Чуть выше в глаза бросался свод какого-то хода, внутри которого (у самого края) что-то белело. Справа от меня, опершись ладонью о край разлома, показался Хобот. Включив фонарь, он посветил вниз. Тонкий луч осветил пятнадцать лестничных пролетов. Первый пролет был полностью разрушен, а последующие четыре, хоть и были относительно целыми, но не внушали доверия, что смогут выдержать наш вес.

— Нечего сидеть, — сказал я всем, достав из рюкзака страховочный трос. — Пора спускаться. — Проверив на крепость торчащий из стены крюк, я прикрепил к нему страховку и первым начал спускаться.

Следом пошел Крот. Маленькие камешки посыпались мне на голову и за шиворот.

— Слушай, командир, — в голосе спускавшегося напарника слышалось изрядное напряжение, — а, может быть, начнем поиски с пятого этажа?

— Предложение принято, — ответил я и, зацепившись пальцами за край стены, придвинулся к обломанной ступеньке. Поставив на нее ногу, я попрыгал несколько раз — она не обрушилась. «Давай помогу, командир», — мое ухо обожгло горячее дыхание друга, втолкнувшего меня в коридорчик. Чуть не упав на колени, я каким-то чудом сумел сохранить равновесие.

— Осторожней, черт, — ругнулся я, отряхивая голову.

— Будь спокоен, Лис, — Крот показал большой палец. — Буду осторожен. — Он глянул вверх и быстро подбежал ко мне.

— Больше никакой пустыни, — сверху раздался клокочущий голос Аскорбина, и спустя секунду мы увидели его болтающиеся ноги. Похоже, он за что-то зацепился, и это что-то не давало ему спуститься. — Никаких бункеров и всякого прочего дерьма, если оно будет хоть на полметра углублено в землю. — Он еще долго матерился, поминая какую-то бабушку, проклинал торчащий из стены прут, высказывал свое мнение о Халифате и халифе, который почему-то стал у него нетрадиционной ориентации, посылал в задницу всех нас и в особенности меня, своего отца-командира. То, как он это говорил, вызывало улыбку. Наконец ему удалось отцепиться. Весь красный, злой, покрытый пылью и паутиной, сержант спустился на ступеньку, отцепился от троса и подошел к нам с Кротом. Остальные были менее эмоциональны…

В конце коридора мы свернули налево и вышли к бетонной стене с еще одной массивной дверью. Вперед выдвинулся Аскорбин и хитроумно обложил ее зарядами.

— Уши, — сказал он, приготовившись нажать детонатор. Мы послушно заткнули их бирушами и плотно прижали ладонями. Отойдя шагов на тридцать, сержант нажал кнопку. Темень коридора озарилась фиолетово-красно-желтой вспышкой. Взрыва мы не слышали. Чех повернулся к нам и помахал руками возле ушных раковин, разрешая достать бируши.

— Путь свободен, — сказал он.