В девяти милях от жилища дьявола

Сердце вышибало ребра изнутри, в ушах гудело.

Вера машинально добрела до волноотбойной стены и опустилась на песок, который не сохранил ни следа "Сомертона". Она сидела несколько минут, собираясь с мыслями, затем сняла перчатку с чужой — такой чужой сейчас — руки и стерла остатки желтого лака. Хотелось одного: вцепиться в линию шва у локтя и содрать с себя это инородное тело. Мертвое, незнакомое.

Было сыро и холодно, на горизонте затягивало в зыбкую кровавую даль заката брюхастые облака. Неприветливое море с шипением рыло берег, и могучие валы катили друг за другом, словно по конвейерной ленте — чтобы под конец с грохотом и хрипом швырнуть в лицо Веры облако водяной пыли. По берегу косолапо брела чайка с переломанным крылом и попискивала слабым голосом.

До дома Жанны — 11 минут, до своего — 4. Все близко, и женщина соврала, но, даже если незнакомец брился ради нее, он не сидел там целый день. У Жанны ревнивый муж и ребенок. Нет, они встретились на улице, за 2–3 часа до смерти "Сомертона" — тот съел пирог, напился или уже был пьян.

Пирог! Вера вспомнила, чем кормила ее Жанна, и похолодела: а если дигоксин положили в начинку?

Нет, глупость, Жанне незачем травить незнакомую девушку. Глупость!

"Сомертон" сильно выпил (что так выбило из колеи? Болезнь?), его вырвало. Он нашел силы, чтобы умыться, заглянул к Вере и не застал ее. Кинул книгу, вернулся на пляж. Чувствовал он себя ужасно — иначе нельзя, если перебрал и проглотил несовместимое с алкоголем лекарство, — но, когда Вера шла по набережной, "Сомертон" весело пританцовывал на песке.

Смешной обреченный человечек. Когда он принял дигоксин? Зачем?

В кармане завибрировал телефон, и Вера механически приняла вызов. Она чувствовала, что это Герман, но ошиблась:

— Золотце, Сундукова. Я тогда все не могла вспомнить, что забыла, а-а теперь вот и вспомнила: у твоего друга врожденная недодача двух резцов. И необычная ушная раковина: когда челнок, это верхняя половина, больше чаши, это нижняя половина. Это вообще мелочь, но такое встречается всего у процента жителей земли. Хотела очистить совесть. К смерти этот никак не относится, но встречается и правда редко. На своем веку я сама видел всего раз. Да, у молодой девочки, вроде тебя, золотце.

У Веры потяжелело во рту, даже интонацию вопроса она не сумела передать:

— А вы, блин, помните, как ее звали.

— Ну ты что, я уже старенькая. Хотя фамилию помню, да, как художника — Лист.

Вера дико захохотала, будто прорвала тугой, толстокожий кокон.

— Золотце?

— То есть, с вероятностью 99 % они родственники? Да-да?

— И два альбиноса будут родственники? Вероятность есть, но… хотя у нее тоже, кажется, был порок межпредсердной перегородки.

— Отчего она умерла?

— Сейчас-сейчас. Вспомню. Сердечная недостаточность на фоне неправильной дозировки препарата, хотя следователь, который приходил ко мне, подозревал самоубийство. Какая-то у нее несладкая была жизнь. Да. Хотя? Хотя, если вспомнить, еще какой-то похожий на твоего друга ходил тогда и про эту девушку по больнице спрашивал. В такой шляпе, как в пятидесятые носили. Я подумала, что он тоже следо…

— Господи! — Вере захотелось поколотить старушку, — когда?

— Месяца три-четыре назад. Я еще удивилась, ведь та девочка давно умерла. Ну, золотце, дальше сама себя успокаивай.

Вера потерла лицо, она ничего не соображала, и пошла к дому. Улицы тонули в воде по тротуары, пахло нечистотами и гнилью. Вера обходила, как могла, глубокие места, но к подъезду добралась мокрая по колено, усталая и злая. Город, очевидно, затапливало не от плотины, а снизу, чего в МЧС не ожидали.

В квартире было глухо и зябко. У Веры засосало в желудке, и она недобрым словом помянула пирог Жанны.

Почему "Сомертон" столько выпил? Узнал, что у него родилась дочь, когда та уже умерла? Покончила с собой?

Нет, "Сомертон" знал о Марианне, если приходил в больницу. Он не смирился с ее смертью и искал причину, искал, пока… что?

Вера открыла интернет-браузер в телефоне и ввела "Марианна Лист, смерть".

"… юная скрипачка скоропостижно скончалась от сердечной недостаточности. Полиция изучает версию самоубийства… серия проигранных конкурсов… погиб молодой человек… на груди девушки лежали персидские стихи…"

"… свидетель по делу Марианны Лист, найдена в ванне со вскрытыми венами…"

"… Михаил Житов, следователь по делу Марианны Лист, был найден мертвым у набережной Горчакова. На его груди лежал сборник стихов Омара Хайяма. Полиция предполагает ритуальное самоубийство…"

Веру замутило, бросило в пот. Хотелось воды, но кран только урчал и цедил мутные капли. Проклятые "Рубайи" могильным камнем лежали на столе и будто дышали, исходили злом.

Вера достала бумажку с номером Жанны и набором букв. Сомертон написал это и кинул в машину Веры. Зачем? Заразить суицидальным вирусом?

Вспомнился забавный танец незнакомца. Странное веселье человека, который пережил свою дочь, который знает — не мог не знать, — что век его недолог, что чужая девушка носит руку его ребенка.

Вера открыла форточку — хотелось свежего воздуха, — но потянуло сыростью, тленом, дышалось тяжело.

А если мужчина не танцевал? Если в ту самую минуту он умирал и начались судороги? Веру охватил потусторонний ужас, она вскочила со стула, стиснула виски. Позови на помощь, и незнакомец бы выжил. Так? Но кто знал?

Вера заметалась по комнате, снова прочитала непонятный текст. Что это? Сообщение? Шифр? Если да, то частота появления букв отличалась от естественной. Вера боролась некоторое время с темным, голодным любопытством внутри себя, но не выдержала — подсчитала число букв и повторений. Напечатала в телефоне случайный текст такого же размера и сравнила частоты в записи и в мобильном: они изрядно отличались.

— Ладно, мамой клянусь, ты что-то хотел сообщить. Что?

Вера посмотрел тупым взглядом на код. "Сомертон" боялся кого-то и применил шифровку. Кого? Какую? Не мудреную, иначе идея сообщения теряла смысл. Вера проверила варианты простого сдвига, когда буквы алфавита перемещались на несколько шагов: А становилась E, B — F и так далее. Вера написала в столбец 26 вариантов для первого слова из кода, но ничего понятного не увидела.

В голову пришло, что "Сомертон" использовал кодовое слово, которое зашил в карман. Она попробовала шифры Плейфера и Виженера. Отбросила Бэкона — он удлинял сообщение в несколько раз, а оно и так выходило куцым. Наконец, метод Хилла, который искренне ненавидела из-за операций с матрицами. Ничего. Использовала ключи "Vera", "Maryanna", "Janna" — с тем же нулевым эффектом.

К трем ночи, обессиленная, Вера рухнула на кровать и задремала. Ей снились "Рубайи": они наплывали друг на друга и переплетались в колючую проволоку, а Вера пробиралась сквозь этот шипастый, раздирающий до крови лес. Среди четверостиший мелькало сообщение "Сомертона". Вера удивилась, до чего оно похоже на них, но буквы оплели правую руку — правую руку Марианны, — и с резью ввинтились в кость.

От этой боли Вера проснулась. Несколько минут прошли в муторном полузабытьи, но дольше она не выдержала: тяжело поднялась и, натыкаясь на косяки, на стулья, побрела за лекарством. По комнате гулял ледяной сквозняк и рвал календарные листья; от холода кожа покрылась цыпками.

Вера выдавила из пачки две таблетки "Нурофена", когда сон окончательно сошел и обожгло понимание: болела иная рука. Та, которую оторвало, как отрывают кусочек от булки. Та, что осталась в госпитале, в пепле или еще черти где.

Вера медленно-медленно вдохнула носом и убрала таблетки. Закрыла окно, за которым светилась во мраке бледная, точно утопленница, высотка на берегу. Подъезды ее уступами спускались к волноотбойной стене, отчего чудилось, будто угловатое бетонное тело сползает в воду.

Вере нестерпимо хотелось человеческих голосов. Она коченелыми, непослушными пальцами стала включать радио по всей квартире. Музыка? Ведущие? Новости? Нет, шипение и треск. Боль из призрачной конечности накатывала волнами и эхом пульсировала в затылке. Веру, несмотря на холод, бросило в пот. Она стиснула зубы от особенно мучительного приступа да так и застыла — посреди квартиры, замурованная в стене белого шума. Невидимые тиски раздавливали и дробили невидимые кости, Вера схватила затянутую в черную кожу руку другой, здоровой, и впилась ногтями — зверски, до онемения, чтобы заглушить призрачную резь. Но нейрональные всплески глохли на пути, и до разума доходили лишь робкие отголоски. Вера не выдержала и заплакала — от боли, страха, от обиды, что Герман не рядом. Не обнимет, не погладит ее по голове — ибо квартира пуста и дом пуст, призрачно, мертвенно-пуст, огромный для Северо-Стрелецка 22-этажный дом с сердцем из никелированной лифтовой шахты.

* * *

Вера кругами ходила по комнате и баюкала несуществующую руку. Взгляд то и дело цеплялся за "Рубайи". Что-то неправильное, нездоровое проступало в этом мертвенно-белом прямоугольнике. Казалось, грязноватые участки обложки складываются в черты лица — глаза, нос, рот, — на которое туго, до невозможности вдохнуть, натянули простыню.

Веру передернуло. Она мысленно шагнула к окну и вышвырнула неприятную книгу прочь — в темную воду у подъезда, — но в реальности так и не шевельнулась. Ей вспомнился сон, где строчки наползали друг на друга. Что, если ключом служило не одно слово, а все четверостишье? Что, если так? Выбросить зачеркнутые буквы — и сообщение сравняется по длине со стихотворением, как в методе Виженера и Бофора. У Веры заколотилось сердце, она неохотно переписала новый ключ в одну строку и подобрала первую букву по квадрату Виженера: I. Затем А. С. Р. Нет! Пусто.

Вера глубоко вздохнула и перепроверила символы. I. A. M! Идиотка! Перепутала столбцы в таблице. Вера сглотнула и — ей хотелось чего-то значительного, победного — назло боли щелкнула пальцами правой руки. Вышло неуклюже и слабо.

Прошло двадцать минут: в голове грохотал пульс, строчки сливались. Вера часто путалась, возвращалась назад и выверяла — пока не находила ошибку, а буквы, будто дрожжи, не разрастались в слова:

iprovokedwithdocsihidedampulew

hitetherethisbookwasonmydaughterbo

dyifiwilldiebookownerhaskilled

usallfindunknownmaryshelltell

(я спровоцировал документами и спрятал там белую ампулу эта книга была на теперь моей дочери если я мертв владелец книги убил нас всех найди неизвестную машу она объяснит)

— На хрен неизвестная Маша? И белая ампула?

Вера перечитала текст, прошлась по комнате и мысленно восстановила последние дни "Сомертона".

Он приехал 30-го: не нашел уборную и пропустил электричку. На автобусе добрался до Северного пляжа: умылся, побрился — у моря, это объясняло брюки с песком и белые кристаллы на помазке. Испачкался, переодел грязные штаны, выпил для храбрости и попрощался с Жанной, чего она наверняка еще не осознала. Нашил секретный карман, подбросил Вере книгу. У "Сомертона" оставалось три часа на… на встречу с убийцей?

Веру передернуло. Она догадывалась и раньше, что "Сомертон" не поверил в три суицида (поэтому и расспрашивал людей в больнице). Судя по шифровке, он обнаружил возможного преступника, но без прямых доказательств решил его спровоцировать. "Сомертону" и так мало оставалось — терять нечего. Он договорился о встрече на берегу, где собирался показать свои записи о трех смертях, но прежде спрятал в бумагах "белую" ампулу. Видимо, с краской, которая выплескивается при открытии папки.

До самого конца "Сомертон" не был уверен в своей правоте (иначе головы ломало бы официальное следствие). Около девяти вечера он пришел к набережной, где увидел преступника с выпивкой (не с той ли поющей бутылкой?). Убийца предложил спиртное, якобы из-за тяжелого разговора, и "Сомертон" понял, что в бутылке яд. Некоторое время он молча смотрел на собеседника: несмотря на смертельный диагноз, "Сомертону" было страшно, не могло не быть. Отравитель засомневался в своем плане, но жертва глотнула отраву и показала записи. "Невинная овечка" делала вид, что не знает личность преступника, иногда прикладывалась к бутылке — пока смесь не подействовала, и "Сомертона" не замутило. Живот скрутила резкая боль, сердце забилось, будто бешеное. Он извинился и пошел к воде, его стошнило. "Сомертон" умылся, но сил подняться не было. Он сел на песок, ноги дрожали, начинались судороги. Предметы расплывались, разрастались, окрашивались в отвратительные желто-зеленые цвета. Все, что "Сомертон" видел — это кислотное море, которое вставало над ним, за ним, вокруг него. Гремящее, шипящее божество, которое оглушило и подавило последнюю волю человека. Все, что "Сомертон" чувствовал — давящую боль в груди, которая нарастала, как звук сирены. Его словно замуровало в пыточной коробке, его трясло, колотило, душило ледяным ужасом. "Сомертон" понимал, что умирает, но все-таки улыбнулся — поверил, что накажет убийцу дочери. Эту полурадость-полугримасу и увидела Вера первого октября.

Убийца наблюдал агонию издали. Он заметил Веру — это его взгляд она почувствовала, "Сомертон" уже не видел реальный мир — дождался ее ухода, обыскал труп и забрал документы с ампулой, паспорт, кошелек, карточку от камеры хранения, бутылку. Срезал ярлыки с одежды — наверное, они указывали на страну, из которой явился "Сомертон", и упростили бы опознание. После отравитель поехал на вокзал, где выпотрошил чемодан и забрал опасные для себя вещи. Опять срезал бирки, кроме тех, что вели в ложном направлении. Выпивку с дигоксином вылил, бутылку разбил — наверняка в другом конце города. Документы и кошелек сжег. Хотел уничтожить и папку, но в последний момент преступника одолело любопытство или гордыня, и он открыл записи. Ампула взорвалась, убийцу оросило краской. Одежду он выкинул, но еще пару дней на коже белели обвинительные пятна.

Если бы не эвакуация, делом бы занялась полиция, и убийцу нашли: городок маленький, километров пятнадцать в поперечнике. Девять миль.

И где-то тут неизвестная Маша. Мария. Мария Неизвестная.

"От М".

Веру повело в сторону. Она схватилась за столешницу, чтобы не упасть, и пару минут приходила в себя. Затем набрала одеревенелыми пальцами колл-центр эвакуации: сказала, что потеряла знакомую Марию Неизвестную.

— Я не знаю ее мобильный. Вы не поможете? Наверняка у вас все жители в базе? Просто узнать, что с ней все в порядке, да-да.

— 8 914 277 74 67.

Вера сглотнула и набрала номер. Никто не отвечал. Вера сбросила, потерла виски и позвонила снова. Гудок. Гудок.

— Господи, как в Кремле! Что? — ответил женский голос.

— Здравствуйте, — Вера с трудом выговаривала слова, будто губы залепили скотчем. — Послушайте, это странно, но у меня, кажется, ваша книга. О, Господи… стихи Омара Хайяма. Вы кому-нибудь отдавали ее?

— Ох… Ну да. Подарила на развод бывшему мужу. Герману. А что?

У Веры онемел язык, она не смогла бы ответить, и думала, как эти "Рубайи" оказались на теле Марианны.

— Алло? А почему вы спрашиваете? Алло?

Вере представился Герман. Его печоринские холодные глаза, которые никогда не улыбались, его рука в пятнах белой, как саван, краски.

"Такой шанс выпадает раз в жизни".

"Такое редкое совпадение антигенов".

"Ты словно получила вторую жизнь".

* * *

Она тихо поднялась из-за стола и потерла онемелые щеки. Оделась — механически, точно заводная кукла, — выключила из розеток приборы и закрыла на два замка дверь.

Город, темный и холодный, город, мертвый и сырой, с хлюпаньем принял Веру в свою подводную могилу. На стенах домов волнами двигались блики лунного света, от пляжа доносилось астматическое дыхание моря.

Вера не запомнила, как и сколько добиралась до причала. Секунду? Час? Глаза вдруг заболели от ядовитого света прожекторов, в котором проступили фантомные силуэты беженцев. Резко, будто повернули регулятор громкости, ударил по ушам шум толпы и моторов. Мужской голос из динамика на столбе привызывал сохранять спокойствие и держать детей за руки, но в контексте последних дней это звучало не руководством к действию, а жестокой насмешкой.

— Тут есть журналисты? — спросила Вера у санитара, который спешил мимо. Она удивилась ледяному спокойствию собственного голоса. — Журналисты, да-да.

— Едят. Посмотрите у палатки раздачи еды. Зачем вам эти падальщики?

— Хреновы, блин, новости.

— Ко…

Санитар еще говорил, но Вера пошагала дальше. Она напряглась и неумело, слабо — как в прошлый раз — щелкнула пальцами Марианны. Было в этом что-то дикое, жуткое, но через пару метров Вера не удержалась и повторила фокус. Все же никто так не умел, а она научилась.

* * *

Рассказ основан на деле "Таман Шуд", возбужденном в пятидесятых годах XX века по факту обнаружения на пляже Сомертон австралийского города Аделаида человека, чья личность и причина смерти не раскрыты до сих пор.