В девяти милях от жилища дьявола

Скорые до сих пор доставляли пострадавших с причала, и дальше вестибюля больницы не пускали. Левая стена (стена тщеславия, как мысленно обозвала Вера) пестрела наградами Германа и его фото с пациентами. Среди них Вера нашла себя: бледную, непричесанную, с неприкрытыми шрамами на шее и ключицах. Она смотрит на Германа, а тот, как обычно, в космос или в себя.

Постовая медсестра не без раздражения выслушала Веру и перенаправила тело в городской крематорий.

— Сейчас всех сжигают, моргам запретили принимать тела. Ну, или оставьте у ворот, там отвезут, как проверят.

— А вскрытие? Или что вы там, блин, делаете?

— В кре-ма-то-рий, — как для глупой повторила медсестра.

Вера поморщилась от досады, вышла и набрала Германа.

— Говори, — бесцветным голосом ответил он.

— У тебя в больнице работает патанатом? Твои жабы меня не пускают.

Некоторое время в трубке царило молчание, и Вера подумала, что Герман уснул.

— Ты снова говоришь шифровками?

— Что? Нет, это открытый текст. Я нашла труп.

— Зачем?

— Затем. Я нашла труп и хочу провести вскрытие. Вы, что там, спите все?

— Крематорий.

— Ты изде…

— Вера, отвези тело в крематорий, затем вернись домой, поешь, соберись. Жди очереди на эвакуацию.

— Не говори со мной как с ребенком.

— Не веди себя как ребенок.

Вера стиснула зубы, с силой вдавила отмену вызова и обошла территорию больницы. В корпусе прозекторского отделения ее окликнула еще одна медсестра, на что получила в ответ "иди на хрен". Веру охватило злое веселое настроение. Она изгонит этот бледный призрак сомнений, пусть только ей объяснят смерть… "Длинного". "Рыжего"? Нет, "Сомертона", как сигареты.

Прозектору — старушке с крохотной головой, Сундуковой Лидии Михайловне, — Вера с порога заявила, что привезла тело.

— Я не из полиции, вообще ниоткуда. Он вчера приходил ко мне, а потом, уфф, умер, а я не верю в такие совпадения. Я заплачу, просто успокойте меня и скажите, что он умер своей смертью. Хорошо? А потом я сама отвезу в чертов крематорий. Я звонила в штаб-эвакуации, но там какой-то идиот. Я просила на посту, но… Вы сделаете? Я заплачу — тысячу, две, три. Сколько?

Вера достала кошелек и посчитала деньги.

— С собой шестьсот пятьдесят восемь и 70 копеек, но остальное я привезу. Или перечислю. Зуб даю.

Лицо старушки подобрело.

— Золотце, это тебе руку Герман Минович пришивал?

— Да-да, — буркнула Вера.

— Ясненько. Ты миротворец?

— Нет, — такие вопросы всегда ее напрягали. — Не миротворец.

— Ясненько. Ясненько. Ну что… тысяч за десять я тебя успокою.

Веру сумма ошеломила.

— Нет. Тогда не надо, — она вспомнила лежачий танец незнакомца. — Или… Ну… Господи, я не знаю. Ладно, Бог с ним. Хорошо. Десять. Хорошо!

— Пфф, ну тащи.

— Сама?

— Золотце, ты видишь здесь кого-то еще?

Вера не без труда привезла тело и закружила вокруг стола. Разум одолевали сомнения: зачем возиться с чужим трупом, спорить, тратить такие суммы? На кой черт? Глупо. Вера уже подумывала, не остановить ли врача, когда Сундукова заметила:

— Что-то знакомое лицо у твоего друга.

Вера встрепенулась.

— Он не друг. Вы его знаете?

— Золотце, когда каждый день кого-то потрошишь, — старушка с хрустом раскрыла грудную клетку "Сомертона", — кажется, что все встречные тут побывали. Выключи тягу в соседнем кабинете, душновато.

— Господи, у меня так же с текстами. В каждом вижу зашифрованное послание. Вот если раскодировать вашу фамилию с ключом "смерть" по таблице Виженера, то получится "ажиуво". Почти что "А ЖИВО", да-да.

— Золотце, тяга.

Вера выключила ее и бродила по холодной белой больнице: то порывалась зайти к Герману, то курила — а пачка таяла будто снег, — то читала в машине "Рубайи", но не понимала их смысл. Тонкий-тонкий намек, который шел с первых же строк, но никак не постигался.

Ожидание в очереди к зубному, когда у тебя ничего не болит. Умер чужой человек, ну, какая разница? Никакой, а гнетет, свербит, почти требует.

Около трех Сундукова позвала Веру.

— Вещи возвращаю тебе. Материалы для лаборатории передадут через эвакуационный санпост в третью горбольницу Синего мыса. Здесь уже ничего не работает. Напиши телефон для них.

Вера написала сотовый, и Сундукова озвучила заключение:

— Организм, в целом, в хорошем состоянии. Внешне: развитые икроножные мышцы, как у бегуна. Деформированные из-за узкой обуви стопы. На плече — татуировка летучей мыши.

— Военная разведка?

— Тебе, золотце, лучше знать. Кровь прилила к голове, глотка и пищевод распухли, покрылись язвами и белым налетом. Смерть наступила между 22:00 и 24:00 вчера (Вера вздрогнула — она проходила мимо около 23:00). Причина — сердечная недостаточность. Что еще? Уфф. Имеется порок межпредсердной перегородки. ЖКТ: в желудке смешивание крови с остатками пищи. Кровь, скорее всего, из пищевода, пораженного рвотными массами. Воспаление второго отдела двенадцатиперстной кишки. Воспалены обе почки, в печени переизбыток крови в сосудах. Селезёнка превышает нормы по размерам в 3 раза. Признаки острого гастрита. Последнее, что он ел за 3–4 часа до смерти, это пирог с овощами и мясом. Аспирационный отек легких, в дыхательных путях рвотные массы. Остальное — в лаборатории. Или еще что-то? Ммм, нет, вроде бы, все.

Вера нахмурилась. Рядом с телом и на нем не было следов рвоты. Мужчину стошнило, он нашел в себе силы умыться, но…

— Так отчего он испустил дух?

Сундукова предположила, что незнакомец перепил или съел "не то".

Алкогольное отравление! Остатки задора канули в лету, навалилась лень. Вера погрузила "Сомертона" и закурила предпоследнюю в пачке сигарету. На выезде замигал датчик топлива, но он часто просыпался на подъемах, и получил в ответ лишь сардоническую гримасу.

* * *

Вера смотрела, как мертвеца везут по бесконечному серому крематорию. Тревожно гудел вентилятор, по окнам стучал дождь. Ей вспоминался полутанец "Сомертона".

Человек веселился и умер. Ни документов, ни кошелька, ни сумки. Незнакомец без жизненно важных вещей заглянул к Вере, порадовался и скончался. Или его ограбили?

Билет! В 6:10 утра — по времени покупки — мужчина посетил Центральный вокзал. Приезжий оставил бы вещи в гостинице, но в здравом уме никто не поехал бы сейчас в Северо-Стрелецк. Или нашлась очень-очень-очень-очень-очень веская причина?

Что-то шевельнулось внутри — сомнение или угрызение, — Вера остановила работников и сняла на телефон лицо "Сомертона".

В машине она осмотрела одежду: швы ровные, этикетки неаккуратно срезали. Ничего странного, разве что костюм такого качества в Северо-Стрелецке найдется всего в двух-трех магазинах.

Вера посидела с закрытыми глазами и решила использовать фото. Увы, в немногих, еще работающих местах незнакомца не узнали, не повезло и в отелях. Вера совсем отчаялась, когда проехала мимо вокзала и подумала о камере хранения.

Он доживал дни в страшноватом кирпичном здании. Вечерело, и закат догорал на его верхних окнах, а дорога и одноэтажные общежития рыбзавода погружались в прохладную тень. Цеха закрылись в девяносто шестом, и еще с тех пор на одном из зданий чернели две бесконечно далекие надписи: "Мы требуем выплаты зарплат" и "Я требую счастье для всех, даром, и пусть никто не уйдёт обиженный".

У дверей вокзала трепало ветром новенькие чистенькие объявления:

"В связи с подтоплением городской канализации санузлы на территории вокзала не работают".

"В связи с затоплением Стрелецкого тоннеля в ночь на 1 октября железнодорожное сообщение с Архангельском прекращено".

Вере показалось, что из улицы откачали воздух. Эту ветку и автотрассу — которая тоже проходила по тоннелю — МЧС выбрало основным направлением эвакуации. Если осталась одна паромная переправа, то Вера понимала, что довело толпу на причале.

* * *

Из шестидесяти камер хранения "занято" горело на одной. У Веры заколотилось сердце, она поискала администратора и сказала, что потеряла карточку мужа:

— А его эвакуировали, да-да.

— Вот как? Мы уже хотели себе забрать, — пошутил администратор. — Точно ваше-то?

— Мамой клянусь.

— Хотя бы скажите, что там лежит.

Веру бросило в жар. Документы и кошелек? А если их взяли с трупа прохожие? Носки? Трусы?

Молчание затягивалось.

— Девушка?

Нарядная одежда, рыжие волосы, выбритое лицо. Выбритое лицо.

— Бритва, зубная щетка, зубная паста, полотенце, помазок для бри…

Вера испугалась, что бритва электрическая, но администратор уже махал руками.

— Хватит-хватит, — он открыл камеру, достал чемодан и проверил. — Забирайте.

Внутри камеры оказался кофейного оттенка чемодан, а в нем: красный домашний халат с поясом, красные мягкие тапочки, четыре пары красных трусов (двое "семейников" и двое обычных), красная пижама, набор для бритья и электрическая отвертка. Спортивного покроя пиджак, шесть носовых платков в красно-синюю полоску, три галстука (два бежевых и один красно-синий, как на "Сомертоне"), три рубашки (две белых, одна бежевая), пластиковый мешок из прачечной, пара ножниц и один нож с кольцом на рукоятке — вся троица в самодельных ножнах из туго замотанного белого пластыря. Помазок с белыми кристаллами на ворсинках, пара светло-кофейных брюк, шарф и полотенце, зажигалка на солнечных батареях, зубная щетка, зубная паста, бритва. Алюминиевый лист со вмятинами от ножниц, четыре майки, коричневая пуговица, мыльница, чайная ложка, сломанные ножницы, бумажная катушка с нитками и иголкой и 6 карандашей, три мягких, три твердых, — один "Koh-i-Noor", остальные марки "DERWENT". В мыльнице пряталось увядшее фото Веры в венке из ромашек, — еще до армии, до взрыва, до рыжих волос и пирсинга. Как и на всех снимках выглядела она нелепо, словно ее одолел столбняк, но сейчас не смогла отвернуться: все сжималось и холодело внутри, будто из теней проступал кровавый призрак.

Вера как во сне бросила вещи на заднее сиденье "шкоды" и машинально перебирала. В голову ничего не приходило, кроме лета в десятом классе, странных увлечений хозяина ножницами и тотальным геноцидом ярлыков.

Чтобы отвлечься, она сравнила одежду и обувь с трупа и из чемодана — все сошлось по цветам и размерам, все было опрятно сшито, словно на заказ или из дорогого бутика.

Через полчаса Вера знала, что 30 сентября "Сомертон" сошел с ночного (04:16) экспресса из Архангельска. После инцидента на плотине в город ехали только солдаты и МЧС-вцы, так что сотрудники запомнили приятно одетого гражданского. Он спрашивал с прибалтийским акцентом, когда откроется привокзальное кафе.

В 6:10 утра "Сомертон" купил в кассе билет до Северной сортировочной, но на электричку в 11:07 опоздал — последнее тоже видели. Раззавтракался в кафе? Заболтался со знакомым? Приводил себя в порядок? Ведь лицо было чистое, как если бы "Сомертон" брился с утра. Вера утвердилась в этой идее, когда вспомнила объявление о туалетах.

Либо мужчина побрился в поезде (что маловероятно, щетина отросла бы с ночи), либо чересчур долго искал общественный туалет. Вера позвонила в штаб эвакуации и узнала, что в 30-го вода поднялась в центре и на юго-востоке. Получалось, у вокзала "Сомертон" не попал в уборную. А где?

Вера вытолкалась на улицу и нашла взглядом автобусные остановки. "Девятый" и "сорок восьмой" ходили в другие части города, а вот "двенадцатый" Вера не помнила и проверила — и маршрут, и билет "Сомертона". На турникете она узнала, что ТАТ использовали, а у водителя — что конечная прячется метрах в двухстах от места, где лежало тело. Вера удивилась: знак там не повесили, и ничто не говорило о существовании остановки.

Незнакомец явился в город, оставил вещи в камере хранения, опоздал на электричку и поехал автобусом. Не к Вере, нет, она до семи колобродила дома и услышала бы звонок. Так куда отправился "Сомертон"? Для кого намывался? Женщины?

У Веры заломило виски, а вопросы все лезли и лезли в голову.

Где карточка от камеры хранения? Где деньги и документы? Если труп обобрали на пляже, то почему не пришли за чемоданом?

Или пришли, но взяли главное?

Она поехала домой, но на очередном повороте засигналило о нехватке топлива, "шкода" покудахтала и заглохла.

— Да твою же налево.

В районе не нашлось ни одной заправки, и Вера в растерянности вернулась к машине. Воздух темнел, меж домами наливались сизые тени; холодало.

Она потерянно перебирала в телефоне — кому бы позвонить? — пока не наткнулась на имя Германа и не вдавила с силой, с раздражением кнопку.

— Говори.

О, Господи! Опять это холодное, черствое, обидное слово. Вере пожалела о звонке и молча держала сотовый — у нее не хватало сил ни ответить, ни отменить вызов.

— Вера, чего ты хочешь?

Вера подумала, что замечательно было бы поесть, умыться и найти бензин. И зашифровать имя Герман — методом Хилла с ключом "идиот".

— Вера, я не…

Она хотела это сказать, но затем ее прорвало будто Стрелецкую плотину:

— Не бзди. Я коротко. Я очень долго ждала такого… ну, чувства. Думала, что оно случилось давно, а, нет, только сейчас. Я охрененно тебе, блин, благодарна за это чувство, хоть оно и без ответа. Так что сейчас я хочу просто переспать.