Алая кровь на белых крыльях

Говорят, что на своих ошибках учатся только дураки, а умные предпочитают учиться на чужих. Данная сентенция, как известно, идет в полном противоречии с другой мыслью — умных учить — только портить. Вот их никто и не учил, а чего их учить то — победители как никак. Зачем французам все эти премудрости? Посланный из Вельцена в Зальцведель за подкреплением мотоциклист, до сих пор не возвращался и капитан Симон Верн скрепя сердцем отправил унтера на своем трофейном легковом авто марки «Мерседес». Если бы Симон знал, что и унтер не вернется из поездки, то он пожалуй бы предпочел отступить из этого городишки, ибо ситуация постепенно складывалась не в его пользу. Вначале его роте везло. Начатая зачистка удалась — в одном из домов извлекли на свет божий спрятанный в подвале пулемет «максим» и хозяина данного богатства вместе со всем семейством расстреляли прямо во дворе. Потом начались проблемы. Какой-то сопляк из бертаюгенда, этой жуткой немецкой молодежной организации, вооружившись винтовкой и засев на крыше ратуши положил командира одного из его взводов, а затем ранил еще троих, прежде чем его удалось уничтожить гранатой поднявшись на чердак. Дальше события развивались как в кошмарном сне. Вслед за одиночным сопляком юнцом ожили и другие крыши и чердаки, и вот теперь уже часа два как его рота находится в патовой ситуации — отступать — это значит выходить из укрытий на простреливаемое пространство и подставлять себя под пули. Наступать то же самое, только движение происходит в обратную сторону. Помощь же соседей из Зальцведеля почему-то запаздывает. Впрочем, это почему-то было знакомо как немцам, так и французам, причем сами французы это изобрели и применили в прошедшей мировой войне. Обычная стальная проволока натянутая на дороге может стать иногда довольно непреодолимым препятствием — ибо не заметивший ее мотоциклист или автомобилист рискует в некоторых случаях даже лишиться головы. Немцы во время мировой, столкнувшись с данным видом забавы и развлечений применяемых французскими франтинерами довольно быстро нашли противоядие — они оснастили большинство машин специальной стальной наклонной узкой полосой устанавливаемой на кронштейнах впереди автомобиля. Данная полоса либо разрезала проволоку при столкновении, либо поднимала ее наверх, и автомобиль благополучно проезжал под ней. К сожалению трофейный «Мерседес» у капитана был гражданского образца, да еще лобовое стекло на нем в летнее время опускали вперед на капот, поэтому с водителем его «Мерса» произошло тоже, что и с водителем мотоцикла — стальная проволока отсекла им голову. Соответственно и помощи ждать было не откуда.

Французам. Ибо вскоре в спину роте Симона ударило два пулемета, а затем полетели гранаты. А затем появились и они — не сопливые мальчишки из бертаюгенда, а ветераны одной из штурмовых групп. Грохот двух десятков «Бергманов» и новая порция гранат, стали последней точкой в жизненном пути французских солдат и их командира, уроженца Марселя.

…Несколько десятков «Рено» с нарисованными игральными картами на башнях привычным отработанным маневром двигались к линии немецких окопов, выискивая пулеметные гнезда. Время от времени то один, то другой танк останавливался и выплевывал 37 мм снаряд в сторону обнаруженной цели. Внезапно вспыхнул один, а затем завертелся другой, третий — огонь велся откуда-то с фланга, где по данным воздушной разведки никаких артиллерийских позиций не было. Впрочем разведка тоже может ошибаться — немецких 77 мм орудий там действительно не было, но были 37 мм траншейные пушки, до того момента спрятанные в самих траншеях и не замеченные с воздуха. Прорвав оборону на одном участке фронта, командир французской танковой бригады имел неосторожность подставить борта своих танков под огонь замаскированных орудий, и сейчас железные коробки застывали одна за другой среди немецких позиций. Конечно 37 мм не бог весть какой калибр, чтобы уничтожить танк «Рено», но вскоре германская пехота пришла в себя, и в ход пошли бутылки с «коктейлем Клико» а и гранаты. И хотя многих настигли французские пули — плохой обзор в танках сыграл свою роль — над полем боя потянулся черный дым от горящих железных коробок. Однако французы подтянули резервы и их пехота прикрываясь огненным валом артподготовки снова двинулась вперед, и выбила германских солдат из первой линии окопов. Дальше продвинутся французы не смогли, остановленные плотным огнем пулеметов второй линии. Ночью обе стороны занялись подготовкой к продолжению бойни. Французы подтянули пехотные резервы и сумели перебросить в район атаки несколько десятков «Рено» и «Сен-Шамонов». Немецкая пехота подозрительно затихла, и судя по всему производила перегруппировку. В два часа ночи французы были разбужены огневым налетом, который был произведен по их позициям. Били шестидюймовые гаубицы, превращая линию окопов в лунный пейзаж. Несмотря на ночные потери, и задержку времени из-за дезорганизации частей наступление продолжилось днем. Вторая линия окопов оказалась брошенной и французские части к вечеру подошли к Бремену. С ходу взять город не получилось.

Шедший головным «Сен-Шамон» вздрогнул и окутался дымом. Шедший, вторым остановился, а затем осторожно начал выдвигаться из-за подбитого собрата, поворачивая вправо-влево в поисках противника, но не успел, и тоже вспыхнул. Движение колонны застопорилось и танки начали сдавать назад. Впрочем противник был обнаружен пехотой, и после очереди «гочкиса» крупповский грузовик с установленной в кузове 77 мм зениткой объяло пламенем из пробитого бензобака. Использовать тяжелую артиллерию в городе не представлялось возможным, ибо войска и обороняющиеся перемешались — бои шли за чердаки и подвалы, где-то французам и бельгийцам удалось продвинуться на квартал, где-то они завязли под огнем пулеметов простреливающих продольным огнем улицы. Разрушенные первоначальной артподготовкой дома перегородили многие улицы и затруднили переброску легкой артиллерии. Вскоре линия «фронта» в городе стабилизировалась, правда от этого было не легче, ибо немцы из-за Ведера подтянули минометы, и лупили тяжелыми фугасными минами во все замеченное и обнаруженное. Бои за Бремен потихоньку грозили стать очередным Верденом — Молохом перемалывающим бесчисленные людские резервы. Впрочем с резервами не все оказалось гладко — по ночам то тут то там среди французских позиций вдруг раздавалась стрельба, слышались взрывы — противник засылал штурмовые группы, и днем и ночью, и на передовой и в тылу стали работать снайперы. Это был даже не позиционный тупик а хуже. Сплошной линии фронта не было, части оккупационных войск разбросанных по территории Германии оказались разобщенными и лишенными централизованного управления, поэтому война превратилась в серию различных по масштабам локальных конфликтов, и постепенно все больше и больше французских частей раздробленных на роты и батальоны пропадали без вести. Исключение составляла область Рура, где было хоть какое-то подобие линии фронта с окопами траншеями и колючей проволокой. Но и там не было столь привычной для французов картины войны. Партизаны уничтожали мосты, минировали дороги, уничтожали транспорт…

Из детских сочинений:

«Коля тогда был еще совсем мальчик, но и то пошел сражаться за родину и мама ему позволила».

«Папа и мама просили его остаться, так как он был еще мальчиком. Но ничто не могло остановить его. О, как я завидовала ему… Настал день отъезда. Брат радостный, веселый, как никогда, что он идет защищать свою родину, прощался с нами. Никогда не забуду это ясное, правдивое лицо, такое мужественное и красивое… Я видела его в последний раз».

«Я учусь в русском реальном училище уже четвертый год, его хотели закрыть, но на счастье оно спаслось».

«Я не знаю, что бы мы делали, если бы мы не были в гимназии, — пришлось бы умирать с голоду».

«В 1919 году я прибыл к себе в станицу и, конечно, увидел ее не такой, какой покидал. От своего дома я увидел лишь только груды кирпича».

Глава 37 Лето 1919 года. Шабаш Валькирий на Валгалле

«Адмирал Шеер» малым ходом заползал в свое логово. Лотар стоял на мостике и изрядно нервничал. Нервничал он не без оснований, ибо привычность пейзажа базы была нарушена с помощью двух материальных объектов, которых по логике вещей здесь быть не должно. Во-первых огромное сооружение с крыльми, покачивающееся на воде. На «Готу», о которой он рассказывал Светлане оно явно не походило.

* * *

Когда-то совершенно недавно, еще в 1918 году Густав Крупп, пытаясь войти в мирную жизнь после поражения Германии в войне, провозгласил лозунг: «Мы делаем все!». И они действительно делали все. То, что покачивалось сейчас на воде, было чудовищем, наводившим в свое время ужас на Англию. Это был «Цеппелин-Штаакен» R.VI — четырехмоторный монстр, поднимавший до двух тонн бомб и способный пролететь тысячу километров. Правда в отличие от серийного, этот покачивался на воде на поплавках, и имел двигатели необычных очертаний. Как объяснила позже Берта вместо бензиновых «Майбахов» установили дизельные двигатели, которые ее покойный муж успел разработать для новых «Цеппелинов» в 1918 году. Четыре дизеля по четыреста лошадей, вместо старых по двести сорок, давали прирост скорости, дальности и бомбовой нагрузки.

Вторым странным и неестесвенным объектом была белоснежная щегольская яхта, на корме которой вызывающе болтался черный флаг с тремя сплетенными кольцами. Он знал что это за яхта. И знал ее владельца. Точнее сказать владелицу. А вот кстати и она. Стоит на борту базы и хмурится. Нужно бы расспросить у нее про этот чудо самолет.

* * *

Но началось все не с расспросов про самолет, а со странной сцены, которую сторонний наблюдатель мог расценить как сцену ревности. Берта очень оценивающе рассмотрела Светлану и ее подруг, и похоже, что сделала какие-то неведомые никому выводы. Однако неприязни или отчужденности между ней и русскими фрау не возникло. По крайней мере так показалось на первый взгляд. Увидев на борту «Адмирала Шеера» женщин, Берта поначалу смутилась, но мысль о том, что такой джентльмен как Лотар устроил на борту вверенного ему крейсера, плавучий бордель, она сразу отмела. Вероятнее всего, эти женщины с какого-нибудь потопленного судна. Но и это предположение оказалось неверным. Ей, воспитанной в строгих германских традициях, рассказ Арнольда показался каким-то сумасшествием, и по мере его продолжения, ее брови ползли в удивлении все выше и выше, давно превысив высоту установленную рамками приличий. Легенды об амазонках и о валькириях на ее глазах становились явью.

Впрочем, она и сама уже давно превысила рамки приличий установленных в германском обществе, и вела себя тоже достаточно сумасбродно. Один ее визит сюда чего стоит. Бросить все, Германию, фирму и примчаться на секретную базу расположенную в чужих водах. А если бы напоролись на британский военный корабль? И ради чего? Чтобы увидеть рядом с Лотаром шикарную блондинку, которой она проигрывает по всем статьям? Получается, что она рисковала всем будущим Германии, для того, чтобы собственноручно приволочь на буксире для его любовницы самолет? Или не любовницы? Ведь если порассуждать, то Лотар ей нравиться как мужчина, но брак с ним будет сущей мукой, ибо на первом месте у него море. И в ожидании его на берегу можно попросту сойти с ума. Да и не подхожу я ему со своей практичностью и обстоятельностью. Эта русская фрау ему больше подойдет. Если конечно она выживет — с такой профессией и в мирное время долго не живут, а уж на войне и подавно. Да и Лотар — не речи в рейхстаге произносит. Да, она ревнует, но эти двое подходят друг к другу — оба одержимые и сумашедшие. Ей же нужен человек, способный взвалить на себя в первую очередь бремя забот о государстве. До переворота в рейхстаге рядом с ней мог быть и Лотар. Но до переворота, а не сейчас, ибо сейчас она поднялась на несколько уровней и живет по другим правилам. А Лотар в новых условиях может быть только другом. Хорошим другом, но и только. Но все же она ревнует, хотя и пытается этого не показвывать. И ведь есть к кому! Если бы эта Светлана была просто красивой безмоглой куклой! Так ведь нет же! Впрочем, такой человек как Лотар, вряд ли бы завел отношения с красивой куклой! Ладно, постараемся загнать ревность поглубже и забыть о ней. Не нужно омрачать людям радость возвращения домой. И о русских фрау — они уже немецкие фрау, если нужно достанем им и шведские паспорта. Есть Россия или уже нет или еще нет — неважно! Германия есть и будет — значит они на службе у Германии. Впрочем на этой войне почему-то пленных брать уже не принято. Тогда, тогда остается молиться чтобы их миновали неудачи и несчастья.

База представляла собой блокшив, поставленный на мертвые якоря рядом с берегом. Между блокшивом и берегом была натянута маскировочная сеть, под которую заползала лодка. С противоположного борта было пришвартовано две рыбацкие шхуны, для поддержания легенды данного объекта. Блокшив был некогда бронепалубным крейсером. Угольные котлы и паровые машины демонтировали, установили несколько дизель-генераторов, и два нефтяных котла. Свободное пространство использовали для хранения торпед, боеприпасов, топлива, провианта. Аналогичные убежища имели и две другие германские лодки.

Лотару фон Арнольду было несколько неуютно, во время встречи с Бертой, потом правда, он успокоился, но когда она засобиралась в обратную дорогу, чувство неуверенности охватило его вновь. Она ведь к нему примчалась! Наплевав на все свои обязанности и на возможный риск, а он… Но процедура расставания поставила его в тупик! Берта уединилась со Светланой, и о чем-то минут двадцать беседовала, практически до самого отправления ее яхты в обратный путь. И когда она прощалась, было что-то в ее поведении такое, что Лотар в некотором отношении почувствовал себя лишним. Нет, не в том плане, что появилась какая-то холодность и отчужденность со стороны Берты — их отношения не изменились. Просто, складывалось впечатление, что это не он просил бомбардировщик у нее, а Светлана, и что не к нему она прибывала, а к русской фрау, и расставались они — русская фрау и немецкая так, как будто уже лет двадцать являются близкими подругами. И на него она смотрела уже как на женатого человека, и взгляд ее значил, что снимет с него Берта голову, если со Светланой что-то случиться. О чем они там разговаривали? Интересно, а его мнением они поинтересовались? Может у него другие планы относительно личной жизни! «Ну и какие же другие?» — сам себе задал вопрос Лотар — «Можно подумать, что ты против! Ты только за! Но ведь, черт возьми могли и его, хотя бы для проформы спросить! Так ведь не спросили! Обидно! Получается, что его сосватали будто какую-то невесту! Впрочем, сватовство к белокурой поручику, летающей на бомбардировщике, наверняка было бы тоже нелепо!»

Он стоял вместе со Светланой и смотрел на яхту выходящую из бухты, на палубе которой виднелась женская фигурка. Что-то заныло в душе, он искоса бросил взгляд на Долгорукую — ее губы что-то шептали. Кажется она молилась за Берту. Странные эти существа женщины! Несколько часов назад между ними только что искры не проскакивали. А теперь? Господи! Как он забыл! Завтра же, русские фрау захотят начать облетывать чертов «Штаакен»! Он же поседеет от такого!

Глава 38 Лето 1919 года. Странный гардероб Фортуны

Они дождались своего часа.

Такой бестолковости Карл Дениц не видел уже давно — два дредноута, пять броненосцев как-то неуверенно, словно бы с жуткого похмелья проходили через пролив Каттегат. Впрочем, когда эта братия подобралась ближе, то все стало на свои места — на кораблях полоскались польские флаги. Нация, которая меньше года назад получила выход к морю, изо всех сил пыжилась, что бы встать в один ряд с морскими державами. Интересно, кем они будут комплектовать свой линейный флот? У них итак проблемы во всем, впрочем, что мешает ему Карлу оказать помощь Великой Польше в решении кадрового вопроса? Ничто не мешает — корабли наверняка перегоняются с сокращенными экипажами — кочегары, плюс десяток сигнальщиков и рулевых, пара-тройка офицеров. Ну тогда поехали! И на германской лодке покрытой камуфляжем застучали дизеля. Карл решил следуя вдоль берега обогнать поляков в надводном положении, а затем встретить как и положено радушному хозяину.

Шесть торпедных аппаратов были приготовлены к стрельбе. Наконец показалась и шляхта. Первыми шли Дредноуты, а дальше дымили их собратья. Учить шляхту искусству противолодочного зигзага никто не собирался, во всяком случае в экипаже «Блюхера» таких не было, поэтому наблюдая в перископ, как потихонечку цели выходят под прицел его аппаратов, Денниц, почему-то вдруг пожалел эти сильные и еще не старые корабли. Ему стало жаль, что эти машины разрушения находятся в столь бестолковых руках. Словно стрельба в тире по огромной мишени. Эти мысли продолжали витать в голове Карла, пока пенные следы торпед неслись в направлении целей — перископ он решил не убирать. Четыре из четырех! Оба железных гиганта получившие по паре торпед стремительно заваливались на борт. Похоже, что эти кретины, даже переборки не задраили! «Блюхер» развернулся кормой и еще две торпеды устремились к цели. Две из двух! Вот черт! Ошалев от вида уже четырех тонущих кораблей, в голове Карла роилась наглая идея — всплыть в надводное положение и потренировать своих комендоров. Не в силах побороть искушение он отдал команду и звук рева от продуваемых цистерн заполнил помещение центрального поста немецкой субмарины.

В историю Великой Польши этот бой войдет как бой в проливе Каттегат. Согласно польской версии, корабли польского флота совершавшие учебный поход из Лондона к родным берегам вступили в героический и неравный бой с кораблями Балтийского флота в составе четырех дредноутов типа «Севастополь», четырех линейных крейсеров типа «Измаил», а также несчетного множества крейсеров и эсминцев. В результате боя героические польские моряки сумели потопить два дредноута три линейных крейсера и несчетное количество крейсеров и эсминцев около тридцати или сорока, а также нанести тяжелые повреждения остальным кораблям Балтийского флота. Но силы были слишком неравны, и все польские корабли героически погибли, погрузившись в суровую пучину Балтийского моря с гордо поднятым польским флагом.

В вахтенном журнале подводного крейсера «Блюхер» о «морском бое» в проливе Каттегат была нижеследующая запись: «Произведены учебные артиллерийские стрельбы с целью тренировки личного состава по трем плавучим мишеням. Все мишени потоплены. Расход боеприпасов — восемьдесят снарядов калибра 150 мм. Общая оценка действий артиллерийских расчетов — «отлично».

В отличие от лодки Деница, лодке Канариса расположенной восточнее пришлось ожидать целей гораздо дольше, и такой удачи как Карлу Фридриху не выпало. Вначале торпеды его «Гнейзенау» потопили польский транспорт, перевозивший английские танки для польской армии, и Фридрих долго не мог, понять, почему судно со столь ценным грузом идет без охранения. Затем на дно ушел гигантский плавучий док, который тащили морские буксиры под польскими флагами. Потопление дока стоило его лодке всех оставшихся торпед, ибо гигантская почти двухсотметровой длины коробка, разделенная на множество отсеков упрямо не хотела тонуть. Что до мучавшего Канариса вопроса, то все объяснялось просто — данное имущество принадлежало Польше, и англичане, уже получившие за покупки деньги, абсолютно не были заинтересованы в дальнейшей судьбе проданного товара. У Англии никогда не было союзников, а были лишь страны, чьи интересы в той или иной степени совпадали с ее устремлениями — и поэтому гибель ценного польского груза для них означала лишь дополнительную ожидаемую прибыль — полякам потребуется покупать снова, и платить за новые покупки золотом, награбленным в России. Что до польского военно-морского флота, то его адмиралы рассудили, что Каттегат находится слишком далеко, и изношенные, давно не видевшие ремонта, русские подлодки действовать в этом районе не смогут. Они не были дураками, и оставшиеся в наличии силы польских ВМС, должны были встретить ценный груз на рубеже 35 градусов восточной долготы для эскортирования в Мемель.

Лодка Канариса, израсходовавшая все торпеды была вынуждена уйти на базу, и поэтому на момент прохождения армады кораблей и судов Антанты, на позиции в районе Каттегата находился только «Блюхер» Деница. Карл сразу оценил, что шансов атаковать, шедший по Каттегату стальной поток, у него нет. Точнее сказать есть, но первая его атака станет и последней — огромное количество кораблей охранения моментально обнаружат и потопят его лодку. Поэтому его «Блюхер» лежал, затаившись на дне, и германские гидроакустики пытались хотя бы на слух по шумам определить состав армады. Ему повезло, что учителя поляков рассуждали почти также как и ученики. Британцы считали, что русские лодки наверняка уже ушли с позиций, поэтому активные действия корабли эскорта стали производить только по прохождению долготы острова Бронхольм. Все, что мог сделать Карл, так это отправить радиограмму на базу о факте прибытия эскадры Антанты, а затем продолжить дежурство на позиции.

Вскоре к нему присоединился и «Гнейзенау» Канариса. Но фортуна девушка капризная, и имеет дурацкую привычку менять платье или мини-юбку на джинсовые брюки в самый неподходящий момент. Здесь нужно сказать, а точнее наконец-таки развеять, укоренившееся в умах читателей с помощью просвещенной и самой умнейшей части человеческого общества — интеллигенции, одно всемирно известное заблуждение. Многие читатели ошибочно полагают, что если фортуна поворачивается к человеку задом, то это все — финиш, крах надежд, неудачи и поражения. Чушь собачья! Даже не собачья, а…(матом ругаться не будем, но вы, наверное поняли по смыслу!) знает какая! Наглядный пример того, что самая умнейшая часть человеческого общества не умеет даже тех умений, которых ей приписывает людская молва! Общепринято считать, что интеллигенция в совершенстве владеет тремя умениями, а именно умеет жрать, гадить, размножаться. Так вот, это еще один миф! Интеллигенция умеет делать только две вещи — жрать и гадить! Размножаться она не умеет! То, что некоторые считают способностью интеллигенции к размножению, на самом деле инфекционная болезнь, разновидность менингита, после которого люди либо умирают, либо становятся полными идиотами. И болезнь эта (условно назовем ее «размножение интеллигенции») передается воздушно-капельным путем. Поэтому, если вы длительное время находитесь в обществе интеллигентов, то вы рискуете заразиться данной болезнью и пополнить ряды идиотов, пардон интеллигентов. Доказать вышесказанный тезис об интеллигенции, а также развеять, сочиненный этими бездарями миф о фортуне поворачивающейся спиной очень легко! Спросите любого мужчину, или любую женщину, не относящихся к интеллигентской прослойке, можно ли совершить половой акт когда женщина находится спиной к мужчине? Большинство из читателей мужского пола, наверняка скажут, что эта позиция называется «раком»! Женщины, некоторые слегка покраснев, тоже упомянут этот часто встречающийся термин. А это значит, что вступить в интимную связь с Фортуной, и стать ее любимчиком (любовником, любовницей — ненужное зачеркнуть) можно и в случае, когда девушка Фортуна находится к Вам лицом, и в случае, когда она находиться к Вам спиной. У читателя наверняка сразу же возникнет вопрос, тогда почему у людей случаются неудачи, «полосы невезения» и прочее?. Все очень просто! Вы пробовали вступить в интимные отношения с женщиной, не снимая с нее одежды? Многие наверняка делали это. Для тех кто не делал, попробуем разъяснить азбучные истины. Женская одежда, закрывающая ноги бывает двух видов — юбки или платья (что конструкции практически одно и тоже), а также брюки. В случае когда на женщине юбка или платье, можно произвести технические операции «задрать юбку» или «задрать подол платья», при этом одежда не меняет своего место положения на женщине, то есть она остается одетой. Справиться с нижним бельем или колготками труда я думаю не составит — можно отодвинуть край в сторону, порвать — при этом женщина по прежнему одета (платье то на ней!), ну и дальше — интимная связь! Теперь рассмотрим случай, когда на женщине брюки — задрать их как вы понимаете (если Вам конечно доводилось когда-нибудь видеть брюки, если не видели и не знаете что это, то Вы интеллигент!) невозможно. Брюки можно только снять, либо приспустить ниже, то есть частично раздеть женщину, поскольку местоположение ее одежды на ее теле в этом случае меняется и отличается от принятых в обществе рамок приличия! А отсюда напрашиваются два вывода.

Вывод первый — если на фортуне платье или юбка, то интимная связь с ней возможна, и удача сопутствует человеку, если же на ней брюки, то связь с ней в рамках приличий (а Фортуна девушка, стремящаяся строго соблюдать внешние приличия) невозможна, и у человека полоса невезения и несчастий.

Вывод второй — интеллигенция не имеет абсолютно никакого представления о формах и методах интимной жизни «хомо сапиенс», и пребывает в плену ошибочного заблуждения, что размножение людей происходит путем ведения жарких споров о будущем родины и ведущей и судьбоносной роли ее (интеллигенции) на пути к этому будущему (то есть воздушно-капельным путем, когда оппоненты во время споров брызгают во все стороны слюной). Именно те, кто первым понял абсолютный и полный идиотизм родной интеллигенции и сочинили поговорку: «Так они и жили — спали врозь, а дети были».

Из этих двух выводов, можно сделать третий — интеллигенция является тупиковой (несмотря на столь прогрессивный способ «размножения») ветвью человечества, и является носителем опасного инфекционного заболевания. К великому нашему счастью Фридрих Энгельс, задолго до Дарвина, сделавший открытие, что с помощью труда, даже из обезьяны можно сделать человека, одновременно подсказал человечеству и рецепт лечения страшной болезни, распространяемой интеллигенцией. Рецепт очень простой — труд. Особенно хорошо помогает и лечит труд на свежем воздухе, вдали от городов — например, на лесоповале. Но мы отвлеклись от нашего повествования и поэтому вернемся к нашей истории.

Командиры «Блюхера» и «Гнейзенау» не были интеллигентными людьми, и увидев Фортуну, в узких обтягивающих джинсах, какое-то время пытались ее уговорить раздеться, или сменить брюки на платье, но она упрямо не хотела этого делать, а Карл и Фридрих будучи людьми воспитанными, применять насилие по отношению к капризной и чертовски соблазнительной фрау не могли. Похоже, что фрау была не в настроении, или чертовски устала от общения с кем-то еще. Но, поскольку и Карл и Фридрих были ее хорошими знакомыми, то она решила подать им совершенно непрозрачный и почти неприлично-открытый намек, на то, что им ничего от нее не обломиться. Она ведь тоже была воспитанной барышней, не какая-то там отмороженная безбашенная муза обкурившаяся опиума и нанюхавшаяся кокаина в салонах творческой интеллигенции. Папа у фортуны был военный — бог войны, и к военным она относилась уважением. Правда не ко всем, а только к тем, которые были ей симпатичны, ибо она одна, а военных как известно много. Это всякие там литературные музы за щепотку кокаина готовы раздвинуть ноги каждому встречному, лишь бы кайф от прихода испытать а там не важно с кем, а она девочка воспитанная и из приличной семьи! Поэтому хоть и благоволила Фортуна к Карлу и Фридриху, хоть и числила в числе своих близких друзей, но вступать с ними в связь она на тот момент не хотела, в конце концов женская физиология имеет свои особенности, и у любой женщины бывают дни, которые с подачи дельцов рекламного бизнеса политкорректно называют «критическими». И командиры «Блюхера» и «Гнейзенау» ее намек заметили и поняли.

Огромный двух трубный корабль стремительно несся по проливу Каттегат, его появление было настолько неожиданным, а скорость была настолько велика, что ни Дениц, ни Канарис, не сумели ничего предпринять, и разочарованно смотрели вслед исчезающему красавцу. О таинственном стремительном госте они радировали на базу, и вскоре оттуда пришла команда сменить позиции и выдвигаться в район Мемеля.

Глава 39 Глупый Осел Лотар

«А вот и мой новый дом, — подумала Светлана, осматривая доставшуюся ей каюту, — и похоже, что надолго». По сравнению с каютой на «Шеере», здесь было танцевать вальс. Да и обстановка не давила обилием железа — мебель была деревянная, а главное был иллюминатор, через который проникал дневной свет. «Интересно, он специально подобрал мне каюту рядом со своей? Похоже он продолжает за мной ухаживать. Самое интересное, что мне это нравиться. Сказать бы кому до войны, что мне вместо букета цветов, который принято дарить в процессе ухаживания, подарили многомоторный бомбардировщик! Точно бы засмеяли!». Светлана присела в глубокое кресло и задумалась. Из того, что она узнала о самолете, было ясно, что он способен долететь до Петрограда. То есть у ее экипажа появился шанс вернуться к своим. «Шанс, то появился, но как быть с Лотаром? Ведь это будет нечестно, по отношению к нему. А если быть откровенной до конца, то такой поступок ничем как подлостью не назовешь. Я разбила его отношения с Бертой — чтобы она не говорила между ними что-то все-таки было, он рискуя жизнью спас мой экипаж, сделал невозможное — достал для нас самолет, а я? Я размышляю о том, как обмануть человека, который рисковал ради меня всем — и жизнью и карьерой? В конце концов враги у России и германии общие, что мешает вести войну здесь? Или это будет считаться изменой Родине? Но ведь Родина это не только земля, это еще и люди! В том числе, которые ее защищают! И если они будут проявлять подлость по отношению к друзьям и союзникам, то придется воевать в одиночку! Или я таким способом пытаюсь прикрыть нежелание вернуться в Петроград? А причина нежелания? Лотар? Да, Лотар! Может не таить все это и сказать ему в открытую? Решено!»

Командир «Шеера» сидел на берегу и любовался русской фрау — ее фигурой, лицом, сменой эмоций на нем. Он тоже задумался над этим вопросом, и еще до того как к нему пришла Светлана и предложила поговорить. Ему чертовски не хотелось, чтобы она покидала его базу, но ведь это неправильно, то что она ему нравится, то что фрау из ее экипажа стали объектами ухаживаний его офицеров, совершенно не дает ему права задерживать их здесь. Если они хотят вернуться, то пускай возвращаются. Да ему будет наверное очень больно, и он будет мечтать о возможности следующей встречи, но что поделаешь? А ничего! Он воспитанный человек и не вправе удерживать женщину. А поэтому скрепя сердцем он сказал Светлане, что решение принимать ей. Он увидел, как побелело ее лицо, и какая-то странная гримаса исказила его черты. Какое-то время русская фрау стояла в раздумьях, а потом попросила подождать его здесь на берегу, после чего развернулась и побежала вболь берега шхеры на базу. Лотар посмотрел на вечернее небо и ему стало грустно. Вот так и заканчиваются прекрасные сказки. Сказки после которых остаются мучительные грезы того, что не сбылось. Завтра утром они сядут в самолет, запустят движки, прогреют — взлет по воде и все — маленькая точка на горизонте, которая исчезнет. И вместе с ней исчезнет сказка. Сколько он так просидел смотря на небо, он не помнит — его думы были преваны внезапно прозвучавшей над ухом фразой, сказанной тихим но уверенным голосом: «Мы остаемся здесь.» Лотар повернул голову и взглянул на внезапно появившуюся Светлану, на ее искусанные губы, бледное со следами румянца лицо, которое под его взглядом начало краснеть. Именно тогда Лотар и сделал эпохальное открытие, которое касалось самокритичной оценки им самим своих умственных способностей. Эта мысль родилась в голове как яркая вспышка, как ослепительная молния — «Ты, осел Лотар! Самый большой и глупый в мире осел! Она любит тебя, а ты сидишь и пялишься как осел! Вместо того, чтобы встать и подойти!» И тогда он встал и подошел. Подошел и обнял за плечи, и легкий бриз швырнул ему в лицо пряди ее волос и того самого аромата духов, от которого он уже сошел с ума[6]…

Вечерний бриз шевелил занавеску приокрытого иллюминатора, сквозь который пробивался свет розого неба. Это было немного странно, но Лотар подумал, что это не военная база, и не каюта блокшива, а комната особняка или замка. Вроде бы ничего не изменилось. Ничего, кроме появления запаха духов в каюте — все тот же подволок, все те же стены что и раньше, все та же обстановка, та же мебель, а ощущение казенности каюты исчезло. Теперь это не каюта, а его дом. Дом, который он обязан защищать. Дом в котором есть хозяйка — Светлана фон Арнольд. Он не говорил ей громких слов. Она тоже не говорила ничего высокопарного. Они решили это без слов. Сами для себя. А зачем слова? Есть вещи, которые решаются людьми просто и без слов. И то, что решается именно таким способом не разрушить и не сломать никому. Так же как и современной науке никогда не объяснить почему железный блокшив, вызывавший ощущение какой-то гостиницы, в одночасье превратился в фамильный замок. А ведь всего-то добавился запах духов. Но вместе с этим запахом изменилось мироощущение Лотара, а вместе с его ощущением изменилось и мироощущение всех окружающих — куда-то исчезла вся казенность, хотя ничего физически не поменялось — то же железо, та же деревянная палуба, те же люди, профессия которых убивать.

Кстати, о людях. Почему-то принято разделять на «у них» и на «у нас», о первом — «у них» принято говорить восторженно и с соплями взахлеб до самого пупа, о втором — «у нас» принято говорить с каким-то чувством скарбезности, гадливости, насмешки и презрения. Скорее всего это болезнь, свойственная интеллигенции, и тем кто к ней примкнул. Можно затеять идиотский спор на страницах данного романа, о разных точках зрения по данному вопросу, но для такого спора необходимо, чтобы хотя бы один из авторов был болен такой болезнью, и восхищался тем, как «у них». Увы, авторы данного романа отстойные и консервативные люди, и с душевным здоровьем у них все в порядке, и им не понять того, кто восхищается тем, что нормальный уважающий себя человек постесняется делать или говорить. Можно посмеяться над нашими героями, покритиковать за их примитивизм, за отсутствие возвышенного, обозвать тупыми солдафонами, невоспитанной военщиной и так далее. Но им, как-то вот нет никакого дела, до того кто и что про них думает. Учеными замечено, что в любом человеческом обществе всегда существует мутная грязная зловонная пена, сотоящая из моральных выродков-импотентов. Все на что способны эти люди — гадить. Она не читала Маркиза де Сада! Какой позор! Он русский! Какой позор! Он живет с женой и не имеет любовника! Какой позор и консерватизм! — вот немногие из многочисленных высказываний, которые могут произнести данные люди по поводу наших героев. Ну не читала, ну и что с того? Ну русский или русская и что? Почему наши герои должны брать пример с кривляющихся обезьян? Если эти обезьяны не посажены в клетку в зоопарке, то это ведь не значит, что они являются людьми и с них нужно брать пример для подражания. Да наивны, да не читали Маркиза де Сада — а разве это плохо? То, что наши герои не имеют времни и возможности найти способ уничтожить эту мутную пену — вот это действительно плохо. Впрочем для борьбы со всякими уродцами и извращенцами есть один достаточно проверенный способ — относиться к ним, как к сирым и убогим — от этого они приходят в бешенство, и показывают и доказывают всем свой идиотизм публично. К счастью, война имеет свои особенности — там где опасно, там где есть шанс погибнуть, этих обезъян и близко не бывает, и там никто не мешает нормальным людям проявлять нормальные человеческие чувства, которые на войне обостряются, и обостряются до такой степени, что очень многое происходит на уровне телепатии, без каких-то слов. Да и не умеют наши герои произносить высокие и красивые слова — модных книжек увы не читали — некогда.

А поэтому объяснить происходящее на блокшиве с одной стороны очень легко, а с другой очень сложно. Легко, потому что все произошло как-то молча сразу и без красивых фраз — между русскими летчицами и германскими офицерами возникли серьезные отношения. Сложно, потому что объянить так, как это принято «у них» мы не сможем, а объяснение того, как это принято «у нас», мы уже дали в предыдущем предложении. Сложилась мозаика, сложились недостающие пазлы в целую картинку — и мир получил точку опоры вокруг которой стал разворачиваться. Вы скажете — магия! Мы скажем механика, только не теоретическая а небесная. Два человека встали спиной к спине, прикрывая и защищая друг друга, и от этого начал меняться мир. Они просто выполняли свой долг, но теперь они делали это вместе. Вы скажете, что они жестоки и чудовищны, что у них руки в крови. Мы скажем, что руки в крови не у них, а у тех, кто развязал эту войну, у тех кто кутаясь в теплый плед в личном кабинете, покуривает трубку, пьет коньяк и считает прибыли от развязанной мировой бойни, у тех кто, читая сводку об отправленных на фронт батальонах новобранцев, сразу же пересчитывает через сколько дней эти батальоны будут уничтожены, и сколько денег он получит с проданного армии обмундирования и военного снаряжения. Вы возразите, сказав, что это честный бизнес и политика. Мы возразим в ответ сказав, что это не бизнес и не политика а как раз таки убийство. Наши герои выполняют свой долг, и защищают свою Родину. Вы возразите, сказав, что наши герои убивают людей без угрызений совести, а родина это там где комфортно. Мы ответим, что Вы в таком случае не наш читатель, и подстраиваться под Вас мы не намерены. То, что герои не думают об общепринятом возвышенном, а думают о своем приземленном, не их вина, а вина ситуации в которой они оказались. Впрочем они и не должны думать о возвышенном, ибо как и большинстов из нас они живут сегодняшним днем, и строить планы о том, что будет потом, они не хотят, ибо несмотря на пожелание одного известного поэта, перо никогда не будет равно штыку. По причине того, что большинство пишущих обладателей перьев никогда не ходят в штыковые атаки.

Лотар и Светлана знали что им делать сейчас, знали и то, что они будут делать дальше, знали и то, что они будут делать когда война закончиться. Громких фраз о жизни и смерти на борту плавбазы никто не произносил — к чему сотрясать воздух без толку. Гораздо важнее как приблизить победу, как сделать так, чтобы она наступила как можно раньше. Ведь чем раньше наступит победа, тем больше шансов, что у них будет нормальная мирная жизнь. А на базе шла обычная суета — на «Шеер» грузились торпеды и снаряды, механики перебирали его механизмы, готовя подводный кресер к выходу в море. Экипаж Светланы изучал новый бомбардировщик, готовясь к предстоящим боевым вылетам. Вообщем все как всегда — обычная военная рутина, которую не принято включать в текст литературных произведений. Не будем и мы рассказывать читателю о процедуре погрузки торпед, или диагностики подшипников с помощью слуховых трубок. Что касается вечеров, то по вечерам суровый и неуютный остров становился фамильным парком — по его берегам бродили пары, которых абсолютно не смущала убогость и скудость его природы. Не было ни менестрелей поющих серенады, ни букетов роз — есть времена, когда все это не обязательно и неестественно. Да и зачем менестрели и розы, если дамы и так прекрасны? Если вместо серенад их кавалеры запоминают то, как работают двигатели бомбардировщика в нормальном режиме — это ведь гораздо важнее, знать что с их Валькириями все в порядке, когда они там, наверху.

На этом острове нет алтарей Сварога. А они и не нужны людям войны. Здесь каждый человек Бог. Бог войны. Здесь верят в своих товарищей. И эта вера вертит земной шар в другую сторону. И процесс этот уже не остановить. Не нужно было лить кровь потомков на алтари богов, которых они по нерадению своему и легкомысленности забыли. Древние Боги проснулись, и не только на небесах, но и в людях. И четыре пары бродящие по вечернему острову, с каждым своим шагом разрушали старое и создавали новое. Даже если с ними что-то случиться, уже ничего не изменить и не остановить, ибо процесс уже вышел из под контроля. Не будет этих влюбленных людей найдутся другие, которые наплевав на вой демократов и политиков, наплевав на национальность и религиозные предрассудки захотят обычного счастья. Счастья в лесу, окопе, блиндаже, концлагере. И это уже ничем и никем не остановить. А они ходят по берегу балтийского острова и о чем-то болтают, смеются, и им наплевать на то, что о них скажут. Они еще не знают того, что то, что им наплевать — самое страшное в этом мире оружие. Потому, что теперь мир начинает делиться не на тех кто умеет говорить, и тех кто обязан слушать, а на тех кто умеет что-то делать и тех кто не умеет делать ничего, кроме как говорить. Время красивых и глупых слов ушло, пришло время действий и людей дела.

Четыре семьи гуляют по острову, гуляют, и надеются, что они победят, доживут до победы, и смогут жить так, как захотят. Они не знают того, что то, что они сечас делают это чистейшей воды магия. Магия Высшей степени посвящения, которой подвластно все. Секрет этой магии очень прост — поверить в тех кто рядом, в себя — те, кто достигают этого не на словах, а на деле могут абсолютно все. И они могут абсолютно все — те, кто гуляет вокруг базы — четыре мужчины, и четыре женщины. Только они этого еще не знают, да и вряд ли узнают когда-нибудь. Потому что им наплевать на это знание, и оно им не нужно, потому что рядом есть те, кого они искали всю жизнь, а это гораздо важнее тайн мироздания.

Глава 40 Август 1919 года. Черный на черном

Согнанная в район Мемеля рабочая сила в лихорадочном темпе строила новую дополнительную ветку железной дороги. Собирались ангары, бараки, расчищались места под склады и палаточные городки. Вскоре стали прибывать и войска. Правда график их прибытия был не совсем упорядоченный. По слухам несколько раз эшелоны слетали под откос. Но генералам нет дела до слухов, для этого есть охранение — отряды на мотодрезинах проверяющие сохранность полотна железной дороги. И действительно, стоило приложить усилия и выждать тяжелый традиционно полный неразберихи период, как все наладилось и нормализовалось — контингент прибывал вовремя, строительство велось в соответствии с графиком.

Наконец прибыла и эскадра, вместе с многочисленными судами для перевозки десанта, а также вооружением и боеприпасами. Процесс подготовки стал вступать в завершающую фазу. Час за часом близился момент, когда будет пришита последняя пуговица к мундиру последнего солдата силы вторжения. Единственным проколом в подготовке сил вторжения стала гибель авианосца «Аргус» на минах выставленных русскими кораблями или подводными лодками. Во время нахождения эскадры в Мемеле «Аргус» вышел в море под прикрытием противолодочных сил для тренировки пилотов авиагруппы — предполагалось, что его самолеты нанесут удар по русским кораблям на рассвете, или вечером на зыбкой границе светового дня и ночной тьмы — чтобы снизить потери среди летчиков. Первый же учебный выход стал последним для авианосца.

Что, до экипажа «Валькирии-2», то атака в сумерках хорошо освещенного британского авианосца, стала первым успешным боевым вылетом на самолете нового типа. Разглядеть с кораблей эскорта ее бомбардировщик выкрашенный в черный цвет никто не успел, что до авианосца — то с него никто не спасся, и свидетелей появление на Балтике новой угрозы, наносящей удар торпедой с воздуха не было.

* * *

Что, до Лотара, и некоторых его офицеров, то они чуть с ума не сошли в ожидании возвращения черного самолета на базу. Они открыли для себя ситуацию с другой стороны. Одно дело уходить самим, и оставлять на берегу тех, кто тебя ждет, другое дело ждать самим. И ведь не запретишь этим сумашедшим девчонкам! Все таки это неправильная война. И техника у нас неправильная. Осененный этой мыслью Лотар несколько дней не мог найти себе покоя. Да, точно! Сейчас конечно не время, но должен быть способ соединить подводную лодку и самолет. Может не сразу, вначале самолет, возимый на подводной лодке, или наоборот, впрочем наоборот наверное не получится, а в перспективе сделать подводный самолет, или подводную лодку-самолет. Только увы такое за год или даже за два не создать. Но наверное можно. И Берту можно озадачить уже сейчас. Если она не хочет, чтобы он сошел с ума в ожидании прилета Светланы, то она наверняка озадачит конструкторов, и те смогут скрестить две несовместимые вещи. Потому, что такое положение вещей просто невыносимо — сидеть и ожидать когда она вернется! Вот вернется, он все ей выскажет! Ну, наверное не сейчас, а потом.

* * *

— Слышь дядя, тебя, что штыком в мягкое место подгонять? — произнес паренек лет двенадцати, с винтовкой за плечом, наблюдая, как согнанные на работу члены какого-то эстетического общества делают вид, что роют окопы.

— Я бы таких наручниками к пулемету приковывал, — вторил ему его напарник, судя по внешнему виду страше собеседника на год.

— Мальчики, — произнес один из копавших, судя по виду — один из тех, кто принадлежал к какому-то новомодному течению, каких-то «- систов» — копать землю должны те, кого этому учили — землекопы, каждый должен заниматься тем, для чего предназначен, вот я например, просвящаю непросвещенное…

— Слышь! Просветитель! Будешь тут лясы точить, вместо окопов могилу себе выроешь! — оборвал младший мальчишка, — не сегодня завтра тут ляхи в атаку пойдут, а то вас взрослых придурков проку никакого — ни окопы рыть не умеете, ни раны перевязывать, ни патроны подносить! Серега, а может этих землекопов в расход, да сами выроем траншею? Мы вдвоем быстрее управимся чем эти двадцать чокнутых!

— Куда в расход! Мы завтра этих придурков будим военному делу обучать! Или забыл, что нам комроты сказал? То, что Родине нужны герои, а в ней народилось куча дураков ничего не меняет! Будет перевоспитывать этих шутов! Превращать в настоящих мужчин! А то вишь, стихи они там сочиняют! Стихи и я умею сочинять! Только пользы от этого никакой! Нам бы бетона сейчас, и рельсов побольше — глядишь бы какую-нибудь огневую точку соорудили! Помнишь прапорщик Леонид Каннегисер нам схему чертил?

— Он бы Вас чему полезному научил, этот Леонид, такой поэт пропал! — проворчал один из землекопов.

— А вот мы дяди завтра Вас и научим полезному! А сейчас шустрее лопатами работайте! Берите больше, кидайте дальше, отдыхайте пока летит!

Германия Из детских сочинений:

«Ворвались какие-то страшные люди, совсем не похожие на людей, вооруженные чем попало, схватили папу и увели, кинув нам только, что до 8-ми часов он будет повешен».

«Я очень испугался, когда пришли французы, начали грабить и взяли моего дедушку, привязали его к столбу и начали мучить, ногти вынимать, пальцы рвать, руки выдергивать, ноги выдергивать, брови рвать, глаза колоть, и мне было очень жаль, очень, я не мог смотреть».

«Отец перед смертью попросил передать кольцо и часы жене, но получил насмешки, тогда отец ударил по лицу француза, грянул выстрел и он упал, тяжело раненный, тут его добили прикладами… Два мои старшие брата тоже погибли от француза».

«Стали обыскивать, отца стащили с кровати, стали его ругать, оскорблять, стали забирать себе кресты… отец сказал: я грабителям не даю и ворам тоже не даю. Один красноармеец выхватил наган и смертельно его ранил. Мать прибежала из кухни и накинулась на них. Они ударили ее шашкой и убили наповал. Моя маленькая сестра вскочила и побежала к нам навстречу. Мы пустились бежать в дом. Прибегаем… все раскидано, а их уж нет. Похоронили мы их со слезами, и стали думать, как нам жить».

«Явился к нам француз, который нам предлагал конфет и угрожал только, чтоб мы ему сказали, где наш отец, но мы хорошо знали, что они его хотят убить, и молчали».

«Отец скрылся в поле. Я остался один с лошадьми в поле, чтобы снабжать отца пищей; меня притесняют, не позволяют возить много пищи в поле и всячески стараются выпытать, где отец, а я молился Богу, чтобы Он сохранил моего отца и меня от соблазнов, которые мне эти разбойники предлагали».

Глава 41 Лето-осень 1919 года. Das Motorrad unter dem Fenster in den sonntag Morgen

(Мотоцикл под окном в воскресное утро)

Огромный зал в багряно-золотом убранстве, орлы и свастики, окна до потолка, смутно знакомые лица в раззолоченных наградами и эполетами мундирах и как всегда на самом интересном месте сон прервался посторонними шумами. Ефрейтор открыл глаза. С улицы через открытое окно доносился шум мотоциклетного мотора и ненавистная английская речь. Они уже здесь, значит пора. Мундир, кираса, амуниция, стальной шлем, парабеллум, гранаты. Ну и что там на улице… а под окном несколько «Томми» возились с мотоциклом, причем с чужим мотоциклом. Это был мотоцикл Михеля Эйзеля, сына зеленщика, а живым Михель своего железного коня не отдал бы никогда и никому. «Мотоцикл под окном в воскресное утро» помимо воли всплыло в мозгу художника название будущей картины. Ребристое тело гранаты щелкнув соединилось с рукояткой, зашипел запал, 123, 124 — зашептали губы. Он хищно подкрался к окну, кошачьим движением швырнул наружу Kugelhandgranate 15 и бросился животом на пол под подоконник. За окном блеснуло, с потолка посыпался мусор. перед окном взлетел дым, какие-то клочья, и взвилось мотоциклетное колесо, весело сверкая на солнце многочисленными спицами, и плавно полетела вниз.

Вначале он думал, что Германия закончилась. Но потом он прочел:

«Мы не смогли защитить Отечество от оккупации врагом. Все героические усилия офицеров и солдат не были оценены нашим государством и оно погибло. Мы должны выполнить свой долг перед Германией с твердой уверенностью и верой в ее возрождение. Нас могут осмеять и оклеветать современники. Нас могут забыть и презирать потомки. Но все воины в Германии должны преодолеть все препятствия и бороться за возрождение нашей великой Родины. Чтобы она могла жить вечно!».

Тогда он понял, что Германия еще существует, и пошел искать таких же как сам. Нашел он их быстро — по армейским шинелям и гимнастеркам. Теперь правда было отличие — они были не одни, с ними были и люди в черных рубашках с повязками на которых были вышиты три сплетенных вместе кольца. Этот же символ стоял и на воззвании. Он знал его. И знал ту, кто это воззвание составила. Не лично, ибо он был нее круга. Но это для Адольфа Шилькгрубера не имело значения. Война продолжается. И его идея написать книгу о борьбе пока несвоевременна, ибо борьба о которой он мечтал, борьба, которая должна вернуть Германии ее величие началась. Все вернется на круги своя и каждый получит по заслугам. И тот вагон в Компьенском лесу, снова извлекут на свет божий, только условия будут диктовать другие. И даже если их забудут и будут презирать, все равно найдутся те, кто продолжит борьбу до конца. Однажды, при Наполеоне Германия уже стояла на пороге гибели. Спасло ее только унижение русского царя. Нынешний враг оказался хитрее, столкнув Германию и Россию лбами — и это столкновение стало причиной гибели трех империй — еще и Австро-Венгрии. Впрочем о последней Адольф не жалел. А вот если бы Россия тоже восстала из пепла, и в союзе с Германией устроила этим лягушатникам новый Седан! Впрочем мечтать не время, ибо впереди бой.

Эти «чернорубашечники» абсолютно не умели воевать, и гибли в бою очень глупо — к такому выводу пришел Адольф в первом же бою. Но их фанатизм и стремление уничтожить оккупантов любой ценой заражал ветеранов германской армии, заставляя драться яростно и не взирая на потери. Потери эти были не оправданны, но с другой стороны именно эта ярость и приносила свои плоды — противник стал бояться. Бояться этих людей в черном, самоубийственно бегущих под пули, ибо знал, что если они пройдут сквозь огонь, то пощады не будет никому. И они проходили. Все чаще и чаще. Когда наступил этот психологический перелом никто не заметил. Не заметили и того, что крупповцы и все кто себя к ним причислял быстро учились. Их атаки становились все более умелыми, но оставались все такими же яростными. Более того, они привнесли кое-что новое в эту войну, точнее не они, а их коллеги оставшиеся работать у станков. Пистолеты-пулеметы «Бергман» оснащенные глушителями стали настоящим бичом божьим для оккупационных войск. Особенно в уличных боях и ночных рейдах.

Постепенно в их добровольческом отряде он стал лидером. Сам Адольф считал, что главная заслуга в этом принадлежит Матери Германской Нации — Берте Круп, ибо ее речи и воззвания он понимал с полуслова, а ораторские таланты, которые в нем открылись привлекали в его отряд все новых и новых сторонников из числа тех, кто еще не поднялся на борьбу с оккупантами.

В замке Нойшванштайн был батальонный склад Черного Рейхсвера и Маленький Адди проверил в пригороде Мюнхена свою идею по использованию «Блуждающих пулеметных гнезд». Проблема была только одна, баварские гвардейцы, составлявшие костяк Мюнхенского Вервольфа, предпочитали воевать только в полной форме (хорошо хоть полевой), что впрочем давало хороший пропагандистский эффект. Видя подтянутых гвардейцев ведущих бой, даже самые инфантильные ветераны вливались в ряды Крупп-Верфольфа. В свою очередь, пулеметные засады очень нервировали оккупантов и приносили им ощутимый урон. Тактика была простая… По ленте в упор с двух пулеметов, гранаты от пехотного прикрытия и смена позиций. Ефрейтор Адди за два месяца боев вырос из командира группы до командира летучего полка Крупп-Верфольфа. Но в каждую редкую минуту отдыха, он старался рисовать. Адольф всегда мечтал быть художником или архитектором, но война нарушила его планы.

Из детских сочинений:

«Я была совсем малюсенькая, но помню отлично, как нас поляки мучили. Нам давали всякую гадость, как например: черный хлеб с соломой, гнилую картошку, конину протухшую, потом глумились над нами, дадут мне кулек (из-под?) конфет, а маме только одну. Мама не боялась, что ее могут расстрелять и всегда ругала поляков и выгоняла их из нашего дома, а я начинала ужасно плакать, сама не знаю почему. Мой папа убежал в Екатеринодар, мы тогда поехали за ним, а потом уже поехали в Новороссийск вместе с милым папочкой.

«Увидя солдата с погонами, я плакал от радости, и в ту же минуту я решил во что бы то ни стало поступить в отряд. На другой день я отправился к командиру отряда, полковнику Дроздовскому, просить, чтобы он взял меня к себе, он мне отказывает, говоря, что я еще маленький. Я решил без его разрешения поступить в отряд, зная, что он меня во время похода не выгонит».

«Было больно и хотелось кричать: «Спасите». Наконец пришли добровольцы… Россия зовет! — Я слышал ее призывный голос и повиновался ему — со счастливой улыбкой взял в свои слабые руки винтовку. С радостным лицом… шли мы в бой… провожаемые родными… И трижды проклят тот, кто не сумел оценить нашей любви, кто не сумел поступиться своими предрассудками ради величия России».

«Я сел на пароход, поехал в Севастополь… Приехали в Новороссийск. Все мы жили в кинематографе. Через неделю я пошел на вокзал, влез на крышу вагона и поехал в Екатеринодар; там не знал что делать, т. к. денег не было и около трех дней ничего не ел. Наконец решился, стыдно вспомнить, но что же делать, стащил в одной лавке булку, в другой колбасу и съел все это под забором. Ночевал на вокзале. Екатеринодар надоел. Поехал в Ростов, опять на крыше. Там опять нечего было есть — продал свою шинель. Но ее хватило не на долго. Потом, шатаясь по городу, прочел: «N-ские уланы зовут под свой родной штандарт» и адрес. Я пошел записываться».

Почему ефрейтор командует отрядом, равным по численности бригаде Эриха Людендорфа абсолютно не интересовало. Война происходила не по правилам, и главное в ней было наличие тех, кто может воевать, а не соответствие их воинских званий занимаемым должностям. В конце концов это не регулярная часть, а партизанское соединение или отряд ополчения. Ну большой, ну и что с того? Окопы, блиндажи, противотанковые заграждения это все там в Эссене, Руре, а здесь в Штетине другие правила, да и поляки как противник похуже французов. Поэтому отряд Адольфа Шилькгрубера «Гроссе Муттер Берта» был официально приравнен к бригаде с одноименным названием. Он собирал силы для организованной борьбы с поляками. Время партизанских боев потихоньку отходило в прошлое — для уничтожения крупных гарнизонов оккупантов требовались крупные подразделения, плюс угроза возможного наступления польских и французских дивизий для возвращения статус-кво. Правда у поляков теперь серьезные проблемы в России — там сейчас происходит то же, что и в Гемании, с той разницей, что расстояния в России огромны, а дороги плохие. Но сунутся поляки посерьезному или уже нет, но сухопутную армию нужно воссоздавать и делать это как можно быстрее — есть еще САСШ, которые пока еще не сыграли в этой игре, а последствия их вмешательства могут стать фатальными. Нужно торопиться вывести противников из игры поодиночке.

Глава 42 Август 1919 года. Идущие на смерть…

Пока шло формирование экспедиционного корпуса адмирал Сеймур решил попрактиковать своих комендоров на более безопасных мишенях. Благо и Лондон дал на эту акцию разрешение. Ситуация в Штеттине начинала выходить из под контроля — полякам ведущим ожесточенные уличные бои с отрядами германских мятежников требовалась помощь. Войсками им помочь не могли — поскольку сейчас все силы были задействованы, а формирующиеся части предназначались для экспедиции на Петроград. А вот поддержать огнем с моря союзная эскадра вполне могла. Четыре британских дредноута под прикрытием крейсеров, эсминцев и противолодочных сил направились к Штеттину. То, что пробиться сквозь противолодочный эскорт немецкие субмарины не смогут стало ясно из полученного разведдонесения отправленного из Штеттина одним из агентов. Слишком большое охранение! Поэтому вся надежда была на четыре миноносца и десяток торпедных катеров — то есть на весь надводный флот Германии.

Германский флот выполнил свой долг до конца. К сожалению, как, стало ясно из донесения Сеймура в Лондон, германские корабли проявили смелость и отвагу, выйдя в торпедную атаку, но их гибель была абсолютно бессмысленной — только двум торпедным катерам удалось выйти на дистанцию торпедного залпа, но и они были расстреляны скорострельными орудиями кораблей охранения. Больше всего насладились победой поляки, два эсминца которых участвовали в данном рейде. Сказание о Великом морском бое при Штеттине заполнило все страницы польских газет. Как и следовало ожидать, журналисты превознесли результаты этой операции до небес, особенно действия кораблей Великой Польши. Под их пером четыре германских эсминца превратились в четыре линейных крейсера типа «Маккензен», а десяток торпедных катеров в полтора десятка легких крейсеров. Бой при Штеттине, польскими журналистами превозносился как самое эпохальное событие на море в двадцатом веке, превосходя по своим масштабам Ютландское сражение. Особенно старались польские художники маринисты, создавая для газет, так называемые рисунки «очевидцев боя» Айвазовский бы удавился от зависти наблюдая за буйным полетом фантазии своих потомков. От зависти удавились бы и лорды Британского адмиралтейства, если бы им довелось подержать в руках польские газеты посвященные данной теме. На вышеназванных рисунках очевидцев были нарисованы корабли с шести, восьми, десяти, и даже двенадцати орудийными башнями, общим числом не менее десяти пятнадцати штук (башен на каждом корабле). Отдел пропаганды поляков рассудил здраво — тех, кто знает как выглядит «Маккензен» в Польше нет, поэтому, чем страшнее и грознее будет изображен враг, поверженный двумя маленькими но отважными польскими миноносцами тем лучше. Поэтому от художников требовали больше орудий и больше башен, и они старались, ибо платили им за это золотом и сразу. Был учрежден морской орден за битву при Штеттине, трех степеней, а также медаль двух стпеней. День битвы внесен в состав польских государственных праздников. Что же до реальных событий в Штеттине, то бомбардировка позиций мятежников продолжалась порядка четверти часа, после чего британские дредноуты попали под огонь 210 мм орудий захваченного отрядом Шилькгрубера берегового форта, и получив пару попаданий решили отойти. Впрочем свое черное дело за пятнадцать минут обстрела они сделать успели — мятежники в центре и на западе города понесли ощутимые потери и были отброшены воспрявшими жолнерами со своих позиций.

Из детских сочинений:

«Сколько там погибло дорогих нам кадет».

«Сколько их было… героев, еще мальчиков, беззаветно отдавших жизнь свою за правое дело».

«Зато атака хороша. Забываешься в красоте полета. Шашка в руке блестит. Впереди одна заветная цель — сойтись, сшибиться грудь с грудью».

Они проснулись задолго до рассвета. «Валькирии-2» предстоял сегодня очередной вылет на патрулирование. Светлана прошла в небольшую кухоньку каюты, чтобы приготовить Лотару завтрак. За спиной раздались шаги. Обернувшись через плечо, она увидела мужа. Он был В брюках, его волосы были всклокочены со сна, в глазах застыло недоумение.

— Привет. Меня зовут Светлана, если не забыл, — сказала поручик, улыбаясь. Она тоже была не совсем одета, но стояла у плиты с таким видом, будто на ней вечернее платье. Лотар прекратил пялиться на ее фигуру, ему потребовалась почти минута, чтобы прийти в себя и вспомнить о приличиях.

— Простите, ради бога фрау, — пробормотал он смущенно. — я тут мимо проходил…

В ответ Светлана дружелюбно кивнула:

— Я так и поняла! Если хотите, я сварю вам чашечку кофе, господин капитан, — продолжила она непринужденно, поддерживая игру, начатую мужем.

— Спасибо, но… Я, пожалуй стесню вас такой просьбой. Извините, что я так… ворвался, — пробормотал он.

— Ничего страшного, — успокоила его Светлана. Пока Лотар приходил в себя, она сварила большую чашку кофе и протянула ему.

— Вы — надеюсь будете ждать моего возвращения, да? — спросила она самым светским тоном, — или у Вас есть любовница?

Лотар поставил чашки кофе на стол, обнял жену за талию и посмотрел ей прямо в глаза, — Попробуйте только не вернуться домой, с утренней прогулки фрау фон Арнольд! Из под земли достану! — он знал, что заводить разговор об опасности боевых вылетов — глупо, ибо в ответ услышит разговор о том, что выход в море на подводном крейсере еще опасней.

* * *

Не всех дураков войной убило. Шляхта жаждала развлечений, и гибель «Тадеуша Костюшко» ничему поляков не научила. Поэтому Выход лайнера «Ежи Третий» никто отменять не стал. Да и попробовал бы кто-то отменить — порвали бы этого незадачливого запрещальщика на мандариновые дольки. «Ежи Третий» был элитным круизным лайнером, и занимался перевозкой «золотой» польской молодежи, и любителей погулять на стороне. Если отбросить в сторону все условности, то шикарный белоснежный красавец был плавучим притоном и борделем, но мы то знаем, что так говорить невежливо и невоспитанно, поэтому скажем, что «Ежи Третий» был сосредоточием зарождающейся и развивающейся культуры молодого польского государства. Были на его борту и поэты и писатели и художники — элита интеллигенции.

Нравы на борту лайнера были самые, что ни на есть демократические. Конечно же были и на борту «Ежи Третьего» помещения, в которых запрещалось появляться нагишом, но чтобы не ущемлять демократические права граждан этих помещений было немного.

Из дневника профессора социологических наук Эммануэль Ксалан

«Моя следующая научная работа называлась «Свободная любовь как чувство самовыражения чувств и источник получения наслаждений». Я долго размышляла над тем где собирать материал для моего научного труда, пока не услышала от своей подружки Жаклин, о существовании «круизов свободной любви» на польском пароходе «Ежи Третий». Ах, моя милая Жаклин, какая ты чудная девочка! Помню, я исследовала тогда порог чувственной страсти у одного знакомого Жака. Ах, Жак! Как чудно ты охаживал меня сзади! Как страстно щипал ты мои ягодицы! Меня даже не обидело, что ты скрывал от меня, что у тебя есть подружка. Когда я застала Вас вдвоем, как чудно получилось у нас втроем!

Когда я зашла в гости на следующий вечер к Жаклин, меня сразу же поразило, как она обставили первый этаж своего дома на берегу канала. В огромной гостиной было несколько хорошеньких кушеток, толстые ковры, напольные подушки, а также комфортабельные кожаные кресла и большой бар.

Стены были увешаны современной живописью, и по всей комнате стояли эротические скульптуры, что привносило нужную чувственность в помещение с высоким потолком и покрытыми лаком деревянными стенами. Она была начинающей художницей.

Ее картина, довольно большая по размерам и выполненная в черно-белых тонах, изображала пару, занимающуюся любовью, и хотя подробности Жаклин не выписала, было очевидно, что люди совокуплялись. Картина отличалась хорошим вкусом, это было очень чувственное произведение, и я не могла не настроиться на красивые эмоции, любовь и эротику, излучаемые ею. Это был один из несметного количества объектов в доме, задававших чувственность. Она была высокого роста — около пяти футов и девяти и ей уже и было около тридцати. Ее волосы были рыжевато-светлого цвета, который так нравится мне у женщин. У нее были большие синие глаза и бледный цвет слегка веснушчатого лица. Ее груди, хорошей и твердой формы, похоже, были такого же размера, как и у меня.

— Я очень обрадовалась, когда познакомилась с Вами вчера у Жака, — сказала она.

— Мне это тоже доставило удовольствие… я надеюсь, — ответила я, многозначительно и чувственно взглянув на нее. Она рассмеялась и сообщила, что ее дом и предназначен для этого. Она любила кожу, рабское подчинение и была мазохисткой. Она попросила, чтобы я связала и стегала ее, и надевала на нее кожаные вещи. Мне это понравилось и я испытала прилив чувственной страсти и наслаждения. Потом она попросила ее избить, связать и капать на нее горячий воск и гасить сигареты об ее груди. Ах, милая шалунья Жаклин! Это было так ново и изысканно! Парижские женщины всегда такие романтичные! Потом мы поменялись местами, и я чуть не захлебнулась от волн новой страсти и необычных ощущений, которые нахлынули на меня!

Общение с Жаклин позволило написать мне научную работу «Жестокость в любви как чувство самовыражения чувств и источник получения наслаждений». А затем, понимая, что карьерный рост мне необходим, я купила билет на круиз на «Ежи Третьем».

По дороге в Мемель из Парижа, я и испытала немало чувственных наслаждений и открытий, как с мужчинами, так и с женщинами с привлекательной грудью. Страсть с привлекательной женской груди я приобрела два года назад в Париже, когда мы с Жаннет, предавались чувственным наслаждениям на смотровой площадке Эйфелевой башни. Ах, Жаннет! Какая ты милая и страстная! Своей поездке в Мемель я решила посвятить отдельную книгу под названием «Чувственная страсть Эммануэль». В Мемеле, в ожидании посадки на борт «Ежи Третьего», я продолжила исследование наслаждений с взводом американской пехоты! Самого симпатичного, из-за которого, я чуть не опоздала на пароход звали кажется Джон, или Смит, или Марк, не помню! Но, как он охаживал мой роскошный зад! Как он шлепал по нему прикладом в порыве страсти!

И вот я на борту! Бросив вещи в каюте, я устремилась на поиски новых наслаждений. Симпатичный стюард показал мне дорогу в один из салонов лайнера. Салон был обставлен современной мебелью — кожаными креслами и кушетками цвета натуральной шерсти, а на полу лежали толстые ковры. Все это выглядело весьма привлекательно. Через большое окно виднелся подсвеченный снизу большой бассейн. В нем проказничали две прелестные нагие девушки, лаская друг друга, нежно поглаживая груди и бедра.

Кстати, куда бы я не бросила взгляд, везде встречались только нагие привлекательные тела. Большинство людей были в возрасте от двадцати пяти до сорока пяти лет, и физически они выглядели неплохо. Я не имею в виду, что все были совершенными образчиками своего пола, но в большинстве они выглядели аккуратными, ухоженными и привлекательными. Поскольку все здесь были голыми, то я то же скинула с себя всю одежду. Я никак не могла сосчитать людей — их было больше, чем за две сотни, потом я заметила в окно некоторое оживление у бассейна. Две девицы продолжали играть друг с другом, но по бокам бассейна расположились пять или шесть мужчин.

Я добралась до бассейна и немедленно начала воссоединяться с одним из мужчин. Затем мы разъединились, а потом воссоединились, целовались и ласкали друг друга. Должно быть, это было приятное глазу зрелище — все эти тела, плавающие на поверхности бассейна; воображаю, мы выглядели, как громадный цветок, расправлявший свои лепестки, и затем закрывавший их. Мой партнер по бассейну тут же, пригласил меня пойти в салон. Его звали Тадеуш Гжжижговецкий. Он был ростом около пяти футов девяти дюймов — не очень-то и высок, но с широкими плечами и узкой талией. Его длинные волосы казались скорее рыжими, чем коричневыми, и он оказался одним из тех мужчин, у которых была не просто густо волосатая грудь: его плечи и спину сплошь покрывали слегка курчавившиеся волосы. У него было хорошо загоревшее тело, симпатичная задница и столь же симпатичный плоский живот. Мягко-синие глаза блестели, а легкая улыбка на губах предполагала наличие хорошего дружелюбного характера и мягкого чувства юмора. Он был великим польским князем. Потом мы пошли к нему в каюту и предались чувственной любви. Я рассказала ему о себе, и о том, чем я занимаюсь. Тадеуш (Ах, какой он милый, как он охаживал меня по ягодицам ремнем с медной бляхой, на которой изображен польский герб — орел! Все мои ягодицы покрылись отпечатавшимися орлами!), сказал, что знает как помочь мне в моих исследованиях. И немного передохнув, мы отправились в другой салон, расположенный на нижних палубах. По мере того как мы спускались вниз, где происходило главное действо, моего слуха достигли звуки сладкой музыки — безошибочно различаемые стоны и стенания десятков совокупляющихся пар.

Котельное отделение было уставлено большими кушетками и марокканскими скамьями, кожаными диванами и удобными креслами, оббитыми плюшем и вельветом. Пол был покрыт мраморной плиткой, и устлан толстыми коврами и шкурами животных. Стены выкрашены в белый цвет, там и сям в них были вкраплены символические орнаменты из мозаики, а также висели великолепные подлинники Дали и Пикассо. Через определенные интервалы на стенах встречались античные канделябры, и мигающие лампочки отбрасывали таинственные тени на многочисленные тела, находившиеся в помещении. Особый колорит придавали полуобнаженные люди с лопатами — кочегары, которые время от времени кидали уголь в раскаленное жерло котельных топок. Время от времени они похлопывали лопатами по ягодицам занимающихся любовью. Мы присоединились к совокупляющимся и тоже стали совокупляться. Ах, как это было мило, необычно и чувственно! Потом, сильно уставшие, мы вчетвером некоторое время отдыхали (я забыла сказать, что к нам присоединились Бжижек и Пьер — ах, какие они были милые!), нежно обнимая друг друга, а затем, спотыкаясь, пошли на верхнюю палубу. Там передохнув Бжижек и Пьер начали дарить наслаждение друг другу, а Тадеуш подошел и обнял меня. Я ощущала себя такой невинной… Жалела, что не девственница. В нем чувствовалась большая страсть. Он уставился на мои загорелые ноги, затем на пальцы ног с покрашенными в бледно-розовый цвет ногтями, а затем на мои руки. Его руки крепко обхватили мои, сжимая пальцы и в то же самое время нежно лаская подушечки.

— У тебя такие красивые пальцы, — прошептал он, прижимаясь ко мне.

Он с восхищением глядел на меня прекрасную и нагую в лучах восходящего солнца — я забыла сказать, что мы занимались любовью целые сутки, и мне даже не хотелось кушать. Не отрывая взгляда, он потянулся ко мне, дотронулся и поцеловал, будто я была не из плоти и крови. Постепенно он становился более смелым. Он поцеловал мой живот, а затем он с жадностью схватил мои упругие груди и начал их любовно ласкать. Мои соски стали твердыми, как пули. Я прижалась к нему. Взяв одну его руку, которая нежно ласкала мою грудь, я положила ее на густой коричневый треугольник между ног. В то время я еще не умела ровно подстригать волосики, поэтому растительность внизу была весьма богатой. Хотя я вообще-то натуральная блондинка с мягкими шелковистыми волосами, мои брови и растительность внизу живота всегда были темными.

Князь Тадеуш очень возбудился и стал умолять любить его так, как мне хочется, предоставляя мне тем самым лидерство.

Тесно прижимаясь к его разгоряченному телу, я начала медленно двигаться вперед-назад, обняв его ноги своими ногами.

— Ну давай же, Тадеуш, глубже, глубже, пожалуйста! — стонала я в экстазе.

Мы одновременно достигли высшей точки наслаждения. Это было долгое, восхитительное чувство, и я ощущала, как его наслаждение вливается в меня. Да, ради этого следовало подождать столько времени, сразу же сказала я себе.

Мы легли на палубу, изнемогшие, счастливые, в высшей степени удовлетворенные. Отдых после акта был таким же чудесным, как и оргазм. Мы шептали нежные слова, ласкались с закрытыми глазами, нежно трогая лица, груди, руки, пальцы друг друга.

Как маленькие невинные подростки, мы были ошеломлены свершившимся актом любви. Я чувствовала, будто никогда ни с кем не спала до этого. Мы лежали и смотрели на розовое в лучах восхода море, и немножечко щурились, от начинающего набирать силу солнца. А потом, мы увидели, что к нашему лайнеру приближается самолет. Вот он снизился, и от него отделилось и упало в воду, что-то продолговатое, мужественное и фаллическое. А самолет набирая высоту промчался над нашим «Ежи Третьим», но мы успели помахать ему руками. Это было так романтично! Бжижек с Пьером тоже ему помахали, и многие другие, кто занимался любовью на палубе. А то, что он сбросил в воду, двигалось к нашему пароходу. Я замерла в предвкушении, новых чувственных наслаждений. Мне казалось, что сейчас этот фаллический мужской предмет вопьется в борт нашего судна, и оно застонет и изогнется дугой в порыве нахлынувшего оргазма.

Так оно и произошло. Это был не стон, а какой-то взрыв — настолько силен был порыв страсти, охвативший «Ежи Третьего». Он изогнулся так сильно и резко, что мы, смеясь и хохоча, улетели в воду. Правда там я потеряла Тадеуша, но обрела Франка. Ах, какой этот Франк был милый и нетерпеливый! Как он торопился овладеть моим чувственным телом, изнывающим от нехватки новых чувственных наслаждений! Как он шлепал меня по ягодицам. А потом он поплыл отдыхать на какую-то деревяшку. Наш пароход в порыве страсти выпустил облако белого пара и в изнеможении от оргазма лежал на боку. А потом рядом со мной взбурлила вода, и на поверхности показалась подводная лодка. На мостик вышел бравый капитан с биноклем. Ах, какой он был милый, мне представилось, что он шлепает меня своим биноклем по моим чувственным ягодицам, и я воспылав к нему страстью стала приветственно махать ему рукой и кричать:

— Месье! Месье!

Моему чувственному нежному и страстному голосу, вторили голоса Бжижека и Пьера, которые тоже при этом махали капитану, не забывая при этом дарить друг другу сладостное наслаждение, тесно прижавшись друг к другу. Милый капитан нас заметил! Он посмотрел в мою сторону, а затем на Пьера и Бжижека, а затем смачно плюнув за борт, произнес:

— Швайне! — после чего исчез с мостика, и лодка стала погружаться под воду.

Грязный бош! Не удивительно, что мы воюем с этими недоумками, которые ничего не понимают в чувственности и наслаждениях! Я осталась в одиночестве, но не надолго. Вскоре ко мне подгребла шлюпка с матросом. Его звали кажется Иван или Айвэн. Ах, какой он был милый! Эти строки в дневнике, я пишу на шлюпке. Голова моя и руки, одной из которых я пишу дневник, покоятся под какой-то деревянной доской в ее передней части, а роскошный зад с прелестными ягодицами выставлен наружу. Айвэн или Иван время от времени дарит мне наслаждение, но чаще дарит мне новые чувственные страстные ощущения совершенно новым, доселе неиспробованным мною способом. Он шлепает меня по моим чувственным ягодицам веслом и нежно кричит:

— Da uberi ti svoy zad shalava nenasitnaya!

Я не знаю, что как это переводится, но мне кажется, что он восхищается моей страстностью, прелестной грудью, и чувственными формами моего роскошного тела. А еще, он дает мне весла и заставляет грести, а когда я делаю это медленно, начинает кричать:

— A nu grebi davay! Koshka nenasitnaya! — и я гребу, ах, какой он милый этот Айвэн! Какую мистерию чувственной страсти, я испытываю с ним!».

* * *

Лотар подскочил к подрулившей «Валькирии-2» и помог Светлане спуститься на песок.

— Как полет? — спросил он.

— Нормально! Атаковали какой-то белый пассажирский лайнер. Я боялась, что это госпитальное судно, и тянула со сбросом торпеды до последнего, но никаких красных крестов на нем не было. И затонул слишком быстро для своих размеров — словно на нем никто не боролся за живучесть. Знаешь, там на палубах, я разглядела, было очень много голых мужчин и женщин, и они… Вообщем, какой-то плавучий Содом а не пароход!

Лотар удивленно приподнял брови.

— Голых людей? — переспросил он, — совсем эти поляки с ума посходили! Обедать будешь?

— Нет, устала. Приму душ и посплю пару часов, а потом самолет нужно проверить.

— Хорошо.

Лотар сидел в кресле и слушал шум воды в душевой. Как изматывают ее эти полеты! Наконец, шум воды стих, и спустя какое-то время, появилась его жена, в мягком халате, вытирающая волосы полотенцем.

— Может, все-таки пообедаешь? — задал он вопрос.

Светлана отрицательно мотнула головой.

Он проводил ее до кровати, подождал пока она уляжется, укрыл одеялом, и заметил, что она тут же погрузилась в сон. Лотар нагнулся и поцеловал жену в губы, она улыбнулась во сне и беспокойно заворочалась. Стараясь не шуметь он вышел из каюты, и направился по коридорам и трапам блокшива на «Шеер». Механик был обеспокоен протечками через дейдвуд правой линии вала — а это означало, что нужно менять уплотнение. Делать это можно было или в доке, которого на базе не было, или на плаву, наддув отсек воздухом высокого давления… Сделать это он хотел, до того момента, как жена проснется — вечерние прогулки по острову — у них стали семейным ритуалом. Когда же Берта скрестит самолет с подводной лодкой? В том, что скрестит он не сомневался, но хотелось, чтобы это было побыстрее.

Глава 43 Август 1919 года. Танк. Борец за величие Великой Польши Юзеф Пилсудский

Государство лишь тогда чего-нибудь стоит, если оно умеет защищаться — эту мысль раз за разом вколачивал Юзеф в буйные головы польской шляхты. Мы не должны зависеть от поставок союзников. Если мы хотим стать Великой Польшей не на бумаге, то мы должны оснащать армию оружие произведенным на польской земле. Именно поэтому, помимо покупки военного имущества у стран Антанты, Польша стала предпринимать усилия, для того, чтобы организовать производство оружия у себя на территории. Благо золото, русское золото, аннексированное в России, для этого имелось. Поэтому скоро на севере Варшавы руками восточных рабов стали возводиться корпуса нового предприятия. Польша приобрела у Франции технологическое оборудование для производства танков «Рено». Одновременно польские эмиссары вели переговоры с Армстронгом и Шнейдером о покупке оборудования для производства артиллерийских орудий, а также строились планы, по созданию авиационных и автомобильных предприятий на окраинах Варшавы. Как не покажется странным, а поляки столкнулись с двумя проблемами — союзники, не очень то были настроены на продажу технологического оборудования, предпочитая торговать готовой продукцией, и… поляки не желали работать на создаваемых заводах! Использовать восточных рабов Пилсудский опасался по причине наличия в России вируса большевизма, что до германских рабов, то здесь, после утечки информации о событиях в Данциге — грозили либо диверсии, либо создание отрядов мятежников из числа рабочих вооруженных построенными на польские деньги оружием. Поэтому проблему пришлось решить привлечением на работы еврейской части населения Варшавы. Естественно, что для этого заранее в несколько этапов были приняты законодательные акты об уменьшении прав еврейского населения на территории Польши. Юзеф Пилсудский посчитал, что еврейский вопрос — меньшее из зол в данной ситуации, тем более, что и евреи проживающие на территории Польши в перспективе подлежали «санации».

Но главным в данном вопросе Пилсудский считал не оснащение польской армии польским оружием. Главным он считал политический момент — не многие страны в мире могли похвастаться тем, что самостоятельно производят танки. Только страны входящие в число мировых держав — Англия, Франция, САСШ, Италия, а теперь и Польша. То есть Польша становилась настоящей мировой державой, становилось государством, чей голос оказывал решающее влияние на мировую политику. Именно поэтому, момент открытия Варшавского танкового завода был обставлен как событие мирового масштаба, и по размаху и пышности превосходил празднование в России трехсотлетие дома Романовых. На торжественное событие были приглашены руководители крупнейших мировых держав, многочисленные представители европейских государств поменьше, множество представителей царствующих домов Европы и Азии. Все было обставлено по высшему разряду, включая перенесение на сушу флотской традиции — Юзеф Пилсудский лично разбил бутылку шампанского о первый выкатившийся во двор с завода танк «Польский Рено». В дальнейшем он планировал изменить название на «Пан Пилсудский» или «Юзеф Пилсудский», но пока он решил не раздражать французских друзей, достаточно было и того, что танк носил его имя и назывался «Борец за величие Великой Польши Юзеф Пилсудский» и был выкрашен в цвета польского национального флага — корпус и гусеницы красного цвета, а башня белого. А художник декорирующий танк, решив что французы всеравно не знают польского, не мудрствуя лукаво гордо написал на танке — «JСzef Pi?sudski».Далее как водится торжественный банкет, сопровождаемый выступлением известных музыкантов Европы, а затем грандиозный салют и фейерверки над всей Варшавой. Праздник вступления Польши в ряды мировых держав удался. Но главный праздник был у вездесущих агентов Князя Калиты. Прямо с парада разноцветный танк был на тяжелом грузовике увезен к железнодорожным пакгаузам, где следы его терялись.

Из детских сочинений:

«Это были гады, пропитанные кровью, которые ничего не знали человеческого».

«Мама не могла приехать ко мне, потому что поляки буянили».

«У нас появилась легионеры и разные польские выдумки».

«В это время был сильный голод и каждый человек молился Богу, чтобы дожить свою жизнь до конца».

«Все стали грубыми, озлобленными и голодными».

«Наступило мучительное время, когда все забирают, и сам не знаешь, может быть и тебя возьмут».

Глава 44 Сентябрь 1919 года. Французский десерт или Последний бой Германа Геринга

Макс Шрамм, известный также как Глорх, командир отделения вервольфов, громко выругался опустив бинокль. Повадилась цапля на болото лягушек ловить! Именно так и обстояло. Цапля, она же четвертькилометровая сигара, она же дирижабль «Леон Гамбетта» переданный Германией Франции по условиям Версальского договора, самым наглым образом висела в берлинском небе. Если бы просто висела, то это еще куда ни шло, хотя конечно неприятно чувствовать на себе чей-то приглядывающий невидимый взгляд сверху, так эта «цапля» время от времени собирала свою жатву. И не лягушками, а человеческими жизнями. Периодически из ее нутра вылетали маленькие черные точки и со свистом устремляясь к земле, сея внизу смерть и разрушение. Переброска зенитных орудий из Эссена запаздывала по причине того, что Германия сейчас напоминала лоскутное одеяло — одни территории контролировали французы, другие поляки, третьи бельгийцы, четвертые сами немцы. Поэтому по прямой крупповские грузовик пройти не могли, а на город соответственно летела смерть с небес.

— Эх снизился бы он пониже, — произнес Серб, он же Вилли Хенке, — я бы в нем из винтовки дырок понаделал!.