Президент и другие рассказы, миниатюры, стихотворения

Что-то взмывало.

Что-то вращалось.

Что-то взвихривалось.

Это была она, Земля, никем не видимая, никем не слышимая, никем не осязаемая. Беззащитно летела она под градом Вселенной, которая все еще рождала сама себя, изрыгая из своих пралегких метеориты, которые таили в себе дыхание, таили в себе влагу, которые оставались на Земле и медленно отдавали ей свой воздух, и медленно отдавали ей свою воду.

Так миллионы лет.

Жар из сердцевины шара стремился наружу, все больше огненных рек постепенно остывало, Земля примеривала на себя свой каменный плащ. Его омывали океаны, но плато и вершины громоздились все выше, простирали под солнцем свои берега и приглашали к жизни.

Так миллионы лет.

Что-то в воде начинало вздрагивать и трепетать, живое питалось тем, чем делились вода и камень, и прочие жизни.

Так миллионы лет.

Появились растения, папоротники пронзали корнями почву, по их стеблям карабкались насекомые. Из морей поднимали свои головы земноводные, выползали на сушу, осматривались и принимали приглашение. Плавники превращались в конечности. Рептилии волочили свои чешуйчатые животы через болота. Хвойные деревья решались ступить на землю.

Так миллионы лет.

Ледяные ветры смешивались с жарким дыханием муссонов. За возникновением жизни следовало вымирание жизни.

Динозавры ревели и гибли от своей собственной величины, вулканы доносили свои вести из глубины и затухали, птицы поднимались в воздух и кружили над частями света, которые, гонимые перепадами температуры, постоянно отдалялись друг от друга. На смену хрупкому яйцу пришло живорождение, новорожденные звери пили молоко своих матерей, летучие мыши шныряли в дебрях тропического леса и уже не боялись вымирания.

Так миллионы лет.

Возникли Альпы. Распри между каменными гигантами, их имена гнейс, гранит, доломит, известняк, сланец. Из южной пустыни прибыл один из них, чтобы принять участие в битве, Веррукано, старец, рыжеватый, сын огненной матери-магмы, он ринулся на юнцов и прижал их к земле, пока они не сдались. Но тот, кто занял место наверху, больше всех оказался под натиском бурь, града, снега и льдов и скорее выветривался, то тут, то там отрывалась глыба от великана и с грохотом падала вниз, рассыпаясь на мелкие части.

Еще двадцать миллионов лет до того, как человек увидел горы и в страхе заглянул в другие глаза, услышав грохот падения скальных обломков.

Ледники расползались и отступали снова, снова расползались и гнали прочь племена людей на поиск более приветливых мест. Один из них, что расположился у подножия древнего Веррукано, взял с собой все эти обломки в дальнюю дорогу, и в своем более чем тысячелетнем странствии он только рос, и у него было достаточно времени, чтобы своим ледовым нажимом отшлифовать эти камни, и когда его язык начал таять и он сам отправился в обратный путь, их он оставил лежать на новых местах. Он оставил после себя углубление для морского ложа, следы глетчера постепенно затянулись почвой, которая покрылась травой и деревьями, углубление заполнилось водой, откуда вытекла река, на берегу которой на холме кельты построили поселение, где позже римляне воздвигли крепость: Турикум.

Принято считать, что камень ничего не чувствует, ничего не слышит и ничего не видит. Так что приходится сказать, что камень, который двадцать тысяч лет назад с глетчером дошел до Цюриха и был здесь укрыт землей, вел монотонную жизнь, ибо он остался лежать под почвой, землей отторгнут от своих прежних спутников, быть может, порой на него натыкался своим носом крот, быть может, скользил по нему порой дождевой червь, но о том, что творится там на земле, не ведал он ничего. Без него Карл Великий основал Гросмюнстер, без него обезглавили Ганса Вильдманса, что ничуть его не тронуло, как не тронули и проповеди Гульдриха Цвинглиса, и пушечные выстрелы, которыми французы во время войны коалиций изгнали из города русских и австрийцев, не проникли в глубину почвы и были лишь отголосками того грохота, с которым в палеоцене проволоклись пенниновые слои по коре Европы.

Камень не думает, камень не радуется, камень не грустит, камень не голодает, камень не испытывает страха, камень не любит, камень не ненавидит, у камня нет ни друзей, ни врагов. Камень не действует. Он испытывает только то, что творят с ним внешние силы, силы инерции, силы тяготения. Он, как говорится, кувыркается, если катится с высокой насыпи вниз. Собственно говоря, его катят и его кувыркают.

Когда ковш экскаватора выгребает его из-под груды развороченного щебня и бросает в контейнер для строительного мусора, поскольку обновляется канализация, он в первый раз после двадцати тысяч лет заключения снова выходит на свет. Мы бы дали ему с удовольствием вздохнуть и почувствовать свежеть весеннего дня, если бы мы не понимали, что это непозволительное очеловечивание. К тому же он покрыт слоем грязи, и даже если она к концу недели, пока он лежит на самом верху кучи, постепенно высохнет, несколько осыплется и обнажит его красноватую гладкую поблескивающую поверхность, все останется по-прежнему: Камень ничего не чувствует.

Четырнадцатилетний подросток из местной общины, который вместе со своим школьным товарищем вечером 1 мая приехал в Цюрих, поскольку прослышал, что здесь происходит нечто неслыханное и что в этом неслыханном можно принять участие, уже битый час слонялся среди людей в масках, надвинув на лоб капюшон своей футболки и прижав к лицу носовой платок, пытаясь избежать облака слезоточивого газа, исходящего со стороны строя голубых марсиан, марширующих, прикрываясь щитами, по всей ширине улицы в противогазах и шлемах. «Свиньи!» и «нацисты!» — слышал он крики слева и справа от себя. И тут он проходит мимо контейнера, немного помедлив, хватает камень, оборачивается и запускает его в преследователей.

Камень подчиняется законам физики, которые придают ему определенную начальную скорость и направляют по некоторой баллистической кривой. Он попадает вовсе не в голубой мундир, а в бегущую девушку, которую оттеснили в переулок. От удара в голову девушка падает, два полицейских склоняются над ней, третий вызывает по рации машину скорой помощи.

Подростку удается протиснуться в проход между домами, резво перебежать через двор и выйти с другой стороны, дальше он идет с неспешностью непричастного в сторону вокзала. Он прижимает носовой платок к глазам и вытирает слезы, отдающие едким запахом, но слезы продолжают и продолжают течь, уже без запаха газа. Он был вынужден присесть на уступ витрины. Ему хотелось, чтобы не случилось того, что только что случилось.

Но это случилось. Девушку увезли в приемный покой университетской клиники. Полицейский положил на носилки и камень. Врач, который поставил диагноз черепно-мозговая травма, заставил санитарку вымыть камень и сопоставил его с нанесенной раной. С точки зрения судебной медицины причиной ранения явился «удар тупым предметом».

Четырнадцатилетний подросток, родителей которого не было дома, вечером включил, дрожа от страха, новости и услышал, что был нанесен ущерб на несколько сотен тысяч франков и одна молодая женщина была тяжело ранена брошенным камнем. Когда он услышал, что ее жизнь вне опасности, он вздохнул и с плачем опустился на постель. Он об этом никому не расскажет, и он никогда больше не совершит подобного.

После операции и долгого лечения в клинике девушка постепенно поправилась. По иску ее родителей было заведено уголовное дело против неизвестного, но следствие не дало результата и со временем было прекращено. По желанию девушки камень отдали ей, и она его сохранила.

Когда ей исполнится восемнадцать лет, в этот день она вместе со своим другом отплывет на лодке на середину озера, достанет из сумки камень и бросит его в воду.

И тогда он станет медленно погружаться, пустив несколько пузырей на поверхность, прежде чем исчезнет в глубине.

Камень делает то, что делают с ним.

Теперь он лежит на дне озера. Немного ила взметнулось со дна, чтобы уступить ему место.

Камень ничего не помнит. Камень не мечтает. Камень не питает надежды.

Нельзя даже сказать, что он пребывает в ожидании.

Памятник

Он только что расплатился за кофе.

Пожилой седоусый мужчина с портфелем, который только что одиноко сидел за столиком, теперь вышел из ресторана и остановился на перевале, не чувствуя никакого желания садиться в свой автомобиль, ведь ему предстояло еще не менее часа ехать до места назначенной встречи. Как армейскому эксперту по ущербу ему надлежало определить, была ли сверхзвуковая скорость причиной разрушения стекол, следует ли признать требование некоего крестьянина о компенсации по поводу заезда танков на его пашню, а в Андерматте, куда он теперь направлялся, речь шла об оползне, который, по всей вероятности, был вызван артиллерийским огнем, это весьма серьезное дело со многими участниками, поэтому он старался прибыть туда точно вовремя, не позже, но и не раньше.

Его взгляд упал на табличку с туристической картой местности на краю парковки. В надежде найти на ней указание на самый короткий путь к своей цели он подошел к ней, отыскал на ней ближайшие окрестности и замер. Памятник Баумбергеру, прочитал он, напрямик 1 час 15 минут. Баумбергер, это же его собственное имя, Рудольф Баумбергер, и он доселе не слыхал о существовании такого памятника. Тот находился, очевидно, на холме прямо над перевалом, и ему вдруг захотелось непременно увидеть этот памятник. Он рассчитал, что времени, кажется, достаточно, чтобы это сделать; он отметил про себя данные высоты, и пока он огибал автобус с пенсионерами, который въезжал на парковку, он прикинул, что до холма и обратно ему понадобиться не более часа, плюс двадцать минут езды до Андерматта, где он должен быть у вокзала через полтора часа, так что ему еще остается десять минут на весь этот маневр. Он пересек дорогу через перевал и вышел на тропинку, на которую указывал желтый щиток со стрелкой. Если он через сорок минут не достигнет цели, он вернется, такое он принял решение. Ему по роду деятельности приходилось часто удаляться от проезжей дороги, поэтому он всегда носил основательную и крепкую обувь. Погода казалась не совсем благоприятной для прогулки, было довольно облачно, полосы тумана нависали на склонах, к тому же, как он слышал по радио еще в машине, ожидались осадки, но на нем была плотная черная кожаная ветровка, и путь ему предстоял не такой уж долгий. Лишь через какое-то время он заметил, что даже не оставил в машине свой портфель с бумагами, он нес его в правой руке, как будто уже отправлялся пешком по делам службы.

По дороге он размышлял, что это за Баумбергер, за что он заслужил здесь памятник. Может быть, это один из первых летчиков, перелетевших через Альпы, как Блерио или Миттельхольцер, но никакой внятной истории ему не приходило в голову. Но о каком-то летчике Баумбергере он слыхал, поскольку был его однофамильцем. Если таковой был на самом деле, то он то ли разбился, то ли оказался первым, кому удалось выполнить какую-то фигуру высшего пилотажа, то ли действительно совершил первый перелет через Альпы, иначе чего ради он удостоился здесь памятника? Баумбергер вглядывался в гору, как следопыт, но памятника все еще не было видно.

Он миновал расположенный в долине военный фуникулер, его крепление на Готтарде и проволочный канат с желтыми сигнальными шарами терялись в облаках по ту сторону перевала. Он не знал, действует ли это устройство там наверху, оно, вероятно, служило ориентиром для самолетов, или, в связи с растущими затратами на их содержание и все более неопределенными соображениями об опасности, оно было отключено и заброшено, как большая часть подобных сооружений в центральной Швейцарии. Действительно, Баумбергер не совсем понимал, почему какая-то другая властная структура не возьмет на себя ответственность за содержание этого главного альпийского перевала, почему он должен оплачиваться из доходов Цюриха, Берна или Женевы.

Он уже прошел значительную часть пути и добрался до небольшой седловины. На дорожном указателе были обозначены селения Руерас и Седрун. Но его целью был холм Баумбергера, который назывался Пицц Кальмот, стрелка показывала, что идти к нему нужно было вправо.

Путь теперь стал более крутым, это была проезжая дорога, по обеим склонам холма стояли подъемники для лыжников, до их горной станции, вероятно, можно было добраться на местном транспорте. Баумбергер уже вспотел от напряженной ходьбы, снял с себя куртку и закинул ее через левое плечо, держа ее на указательном пальце. С некоторым удовлетворением он заметил, что облачная гряда уже протянулась между ним и верхней точкой перевала, снизу еле слышался шум моторов, это говорило о том, насколько он уже удалился от суеты этого мира.

Постоянный рост затрат и постоянная нехватка средств, все это были поначалу только слухи в среде администрации, слухи, которые камуфлировались фразами вроде — «Если это и дальше так пойдет»… Баумбергер вступил в свою должность более 20 лет назад, это было время, когда существование армии не вызывало никаких сомнений и резервы военной казны казались неисчерпаемыми. Но тут было проведено народное голосование по явно неприличному вопросу, не следует ли вообще отказаться от армии, и на этот вопрос 36 % населения ответили положительно. Баумбергер хорошо помнил, как они на следующее утро несколько смущенно здоровались друг с другом. Конечно, результатом было решительное «нет», 64 % в условиях демократии это уже подавляющее большинство. Тем не менее, противники армии праздновали свое поражение как победу. С тех пор в дискуссиях вокруг армии больше не было табу, с тех пор можно было публично высказывать мнения, не следует ли заменить армию какой-нибудь международной охранной фирмой, и никто не принимал таких реформаторов за сумасшедших или предателей родины, с тех пор маневры стали проводить совместно с австрийцами, летчики тренировались в Норвегии, где они уже чуть ли не через 5 минут оказывались у границы и должны были тут же возвращаться, а русские кадеты маршировали вместе со швейцарской пехотой через перевал Кинциг в честь генералиссимуса Суворова, и с тех пор, прежде всего, военный бюджет сокращался почти каждый год. С тех пор ему настоятельно стали предлагать пользоваться более строгими критериями при оценке нанесенного ущерба, а жалобщики стали чаще требовать процессуального решения, они, как правило, опасались чрезмерных затрат, даже когда речь шла о совсем незначительных суммах. И снова ходили слухи, которые камуфлировались такими фразами: «Сейчас этот вопрос прорабатывается», — и затем высказывались предположения, например, что всё страхование могут вообще разогнать и приватизировать.

Из земли торчали трубы, забетонированные, с заглушками сверху, и Баумбергер не мог определить, принадлежали они к военным или спортивным сооружениям, и металлический куб, который нелепо торчал у холма, поросшего альпийскими розами, он тоже не мог идентифицировать. Повороты проезжей дороги показались ему слишком длинными, и он свернул на первую же сокращающую путь тропинку, которая круто вела наверх к следующей петле. На горизонте уже показалась горная станция лыжного подъемника, но памятника еще нигде не было видно.

Он был уверен, что шел по всем расчетам правильно. 30 минут марша, как указывали его наручные часы, и поднялся он уже достаточно высоко, так что через 10 минут он должен достичь вершины холма. Когда на новом повороте он глянул вверх, то увидел только облака, белесую, мутную пелену, которая заволакивала все остальное пространство. Но тропинка, которая от поворота вела прямо по склону, должна быть последней сокращающей путь, в этом он не сомневался. Итак, он шел этой дорогой дальше в гору. И пока он шел вверх, он оставался, в любом случае, на верном пути, и, впрочем, он снова мог повернуть назад. Но прежде чем не миновали 40 минут, которые он рассчитал для себя, поворачивать он еще не собирался.

Издалека послышался ясный колокольный звон, и он спросил себя, что бы это значило. Этот звон странно задел его за живое, наконец, в его памяти всплыл колокол капеллы, в которой он когда-то венчался. Его жена умерла несколько лет назад от слишком поздно распознанного рака, и он никогда прежде не предполагал, что ему настолько будет ее не хватать, ему даже показалось, что только после ее смерти он по-настоящему полюбил ее. Их единственная дочь жила в Канаде, была там замужем за пилотом и родила двоих детей. С тех пор как телефонные разговоры подешевели, Баумбергер звонил ей каждую неделю, обычно по воскресеньям. Он переживал оттого, что она была так далеко, его зять был ему не особенно симпатичен, и он втайне мечтал, что его дочь раньше или позже разведется и вернется вместе с внуками обратно в Швейцарию, самое позднее к его выходу на пенсию.

Сократив путь, он достиг следующего поворота дороги и теперь искал новую тропинку, чтобы двинуться дальше по ней своей пружинистой походкой. Недаром он почти каждый вечер полчаса упражнялся на своем домашнем тренажере. Тренажер стоял перед телевизором, и он часто во время тренировки смотрел последние известия. Единственным недостатком при этом была невозможность делать свои заметки. После смерти своей жены он уже почти не мог сосредоточиться на том, о чем говорится в вестях, он только привычно следил за сменой картинок, которые немилосердно сопровождали каждое сообщение. Когда сообщалось о переговорах, он разглядывал наряды и прически участников, и когда он пытался понять, о чем собственно ведутся переговоры, этот сюжет уже завершался. Ему не хватало собеседника, ему стало ясно, что он воспринимал новости как новости только тогда, когда он пересказывал их своей жене или обсуждал их вместе с нею. Поэтому он завел себе тетрадь, в которую заносил основные общие места, чтобы потом повторить их еще раз в пустой комнате: врачи критикуют новую тарифную систему; пособие по безработице несколько выросло; новая атака смертника в Израиле; военный вертолет врезался в скалу, двое тяжело ранены. Даже такие сообщения ему приходилось записывать, чтобы утром они не стали для него неожиданностью, когда его коллеги по службе начнут говорить об этом. Когда же он упражнялся на тренажере, он неохотно прерывал свой темп, особенно когда он включал более высокую степень сопротивления, 8-ю или 9-ю. То есть, и это его весьма испугало, ему стало абсолютно безразлично, что происходит в мире, ибо он себя уже больше не ощущал его частью, во всяком случае, его деятельной частью.

Он так и не нашел сокращающую путь тропинку, он просто пошел дальше вверх по склону, по траве и зарослям черники. Теперь туман уже настолько сгустился, что он не видел, дошел ли он до последней петли проезжей дороги или она готова сделать еще одну. Он остановился на какой-то момент и решил, что будет разумнее вернуться на надежную проезжую дорогу. Он сделал несколько шагов по пути вниз. Этот путь показался ему вдруг неоправданно длинным, и он подумал, не заблудился ли он. Вообще-то заблудиться здесь было почти невозможно, ведь он просто развернулся и стал спускаться там же, где уже шел. Во всяком случае, он почувствовал облегчение, когда снова оказался на петле проезжей дороги, пока не заметил, что он перескочил одну из петель, так как вышел на тропинку, по которой он уже однажды поднимался. Пройдут еще три минуты, и его сорок минут будут исчерпаны, а туман был настолько непроницаем, что дальше пяти метров ничего не было видно. Будет лучше всего, решил Баумбергер, будет разумнее, если он сейчас повернет назад, но к своему удивлению, он снова начал подниматься. Хорошо, он все-таки хочет дойти до этого памятника. Все-таки он носит его имя, и в другой раз вряд ли он снова окажется здесь.

Он снова попытался сократить свой путь, но времени оставалось в обрез, и он свернул с петли на том же месте и пошел со всей возможной поспешностью в гору. Он радовался своей выносливости, и это благодаря его тренировкам на тренажере. Поначалу он приобрел этот прибор, чтобы как-то снизить свое повышенное давление. Его злило, что ему приходится каждый день глотать таблетки, он видел в этом признак наступающей старости и слабости. Если меня вдруг возьмут в заложники, рассуждал он как-то, тогда надо будет указать похитителям, что я срочно нуждаюсь в медикаментах. Но кому вдруг понадобится меня похищать, скромного чиновника военного страхового ведомства?

Он слишком поздно осознал, что дела армии идут все хуже и вместе с этим уменьшаются его шансы подняться выше по служебной лестнице, что оклады падают, и что такие отделы, как тот, где он служит, не имеют вообще никакой карьерной привлекательности. В технических службах, где дело касалось вооружения, там, как и прежде, коллеги фланировали по своим коридорам с высоко поднятыми головами и многозначительными лицами, там все еще крутились миллионы, и близость к промышленности, к ее возможностям и коррупции можно было оценить по костюмам и портфелям этих кадровых служащих. Если бы он своевременно постарался переучиться и перевестись в технический отдел, он стоял бы теперь на более высокой ступени. Но стало ли бы тогда все действительно по-другому? Его жены все так же не было бы в живых, и его дочь была бы так же вдали от него. Баумбергер отчетливо почувствовал, что даже его служебное положение стало ему абсолютно безразлично.

Он уже превысил свое расчетный лимит времени на две минуты, когда оказался под мачтой одного из лыжных подъемников. Начинался легкий дождь. Баумбергер шел теперь дальше по линии лифта и попытался еще ускорить шаги. Когда он увидел перед собой очертания горной станции, то сошел с трассы и стал подниматься выше, туда, где, как он предполагал, должна быть вершина. Во всяком случае, у него еще оставались в запасе эти две минуты, которыми он еще мог сейчас воспользоваться. Он шел, ступая на небольшие скальные выступы, торчащие из травы то там, то тут, ему приходилось при этом делать большие шаги, и он закашлялся. Мокрая поверхность была коварна, он поскользнулся, сделав слишком широкий шаг, и ударился голенью о камень, на который намеревался ступить. Он снова быстро поднялся, потер ушибленное место и с удовольствием удостоверился, что он все еще способен идти. Про себя он заметил, что следует быть осторожнее, так как вокруг не было ни души, и даже если он растянет себе ногу, это может доставить ему много неприятностей. Тем не менее, поворачивать назад он не собирался, действительно, еще пара минут, и он будет у памятника. Между тем дождь не утихал, и видимость была отвратительная. Тропинка, которую он сейчас нащупал, предназначалась скорее для скота, а не для человека, так как вела она не на вершину, а начинала кружить вокруг холма, чтобы через какое-то время упереться в большую лужу. Рядом стояла скамейка для отдыха, Баумбергер рисовал в своем воображении, какие фотоснимки можно было бы сделать здесь при солнечной погоде, лужа превратилась бы в голубое горное озерко, в котором отражались бы на заднем плане трехкилометровые вершины, такой снимок можно было бы сделать, если бы фотограф чуть ниже присел на коленях.

Куда он попал? Подул ветер и заставил холм зазвенеть, впрочем, он слышал только дождевые капли, которые падали на поверхность лужи и на кожу его куртки. Потом снова раздался звук, продлился какое-то мгновение и потом снова замер. Мотор где-то вдалеке, но откуда? Позади скамейки был еще небольшой подъем, там должна же быть, наконец, вершина! Баумбергер поставил свой портфель на скамью и застегнул верхние пуговицы своей куртки. Потом снова взял портфель и решительными шагами двинулся сквозь туман. В ту же минуту его потряс сильный порыв ветра и окатил противными водяными брызгами. На нем не было головного убора, и маленькие ручейки потекли с его щетины по лицу и за шиворот. Он стер воду с лица тыльной стороной ладони, и когда опустил руку, уже увидел цель.

Это был он, памятник в человеческий рост, мрачный гранитный крест, и на цоколе была выбита крупными буквами фамилия: БАУМБЕРГЕР. Ни имени, ни годов жизни, только его фамилия. И на нижней части постамента еще надпись: E MONTIBUS SALUS[3]. Баумбергер не знал латыни, и надпись его рассердила. Если это так важно для памятника, то почему бы не сделать эту надпись по-немецки? С его точки зрения это звучало как-то слишком несерьезно: фокус покус монтибус. Он взглянул на крест, который был на основательной высоте, и затем он обошел вокруг памятника в надежде обнаружить где-нибудь табличку о месте крушения или триумфа Баумбергера, но очевидно, здесь исходили из того, что любому посетителю должно быть известно, кому этот крест посвящен. Знаменитому Баумбергеру, только он не слыхал о нем. Дома он обязательно заполнит этот пробел, наконец ему пригодится Швейцарский лексикон, который когда-то приобрела его жена и который занимал так много места. Порыв ветра так сильно толкнул его в спину, что он в какой-то момент уцепился за памятник. Звон холма превратился в сплошной рев. Баумбергеру следовало срочно возвращаться. Он сделал несколько шагов под гору, позволил ветру, так сказать, буксировать его вниз по склону. Он шел не по направлению к луже, она как раз по его прикидкам находилась на другой стороне холма, не той, которая ведет к перевалу. Когда он в последний раз попадал в такой туман? И в такую штормовую погоду? Его ботинки не выдержали, он чувствовал, что даже его носки промокли. Где эта тропа для скота, на которую он надеялся выйти? Да вот она, перед ним. Он сделал широкий решительный шаг, поскользнулся на пучке травы и упал на задницу. Тотчас же поднялся, ничего не случилось, бывает, но мокрые пучки травы были подобны силкам, весь холм был расчесан дождем и ветром сверху вниз. Так что лучше держаться тропы. Левая рука заныла, он ее выставил вперед при падении. Теперь, очевидно, ему надо дойти до лыжного подъемника, тогда, думал он, он сможет пойти коротким путем вдоль подъемника и тогда он уже не заблудится.

Вдруг он услышал звон совсем близко, удивился, как он мог принять его за колокол капеллы. Колокольчик висел на шее козла, который вдруг возник, стоя между рельсов подъемника. Зрачки, которыми козел уставился на него, показались Баумбергеру огромными, и когда он попытался обойти его, стремясь в долину, тот со свистом выпустил воздух из ноздрей и сделал два шага ему навстречу. «Ого, — произнес Баумбергер и поднял перед собой свой портфель, как щит, — вот ты как со мной?» Но козел наклонил свои большие рога и начал рыть землю передней ногой, и при каждом его движении звенел колокольчик на его шее. Баумбергер отказался от идеи пробиваться вниз напрямик и попытался осторожно перейти трассу, но козел и тут двинулся на него, Баумбергер отбежал несколько шагов назад к вершине, пока не убедился, что козел замер. «Теперь доволен? — крикнул ему Баумбергер и добавил. — Свинья!» — и ринулся затем наискосок но склону в ту сторону, где он предполагал снова увидеть в седловине щит с указателем пути. Скоро, как он рассчитывал, он должен выйти на проезжую дорогу, и тогда он будет следовать по ней, больше не пытаясь искать более кротких тропинок. Но дороги нигде не было видно, и он опять поскользнулся, на сей раз среди кустов альпийской розы, теперь он рухнул на свой портфель. Какое-то время он так пролежал, с ненавистью глядя на толстую ветвь альпийской розы, за которую он зацепился ботинком. «Проклятье, — пробормотал он, — черт возьми!» — и только потом со стоном поднялся. Теперь снова короткий осмотр, все ли в порядке: кроме ноющего плеча никаких повреждений. Однако сырость медленно просочилась сквозь его одежду до самой кожи, и когда он взглянул на свой портфель, он увидел, как на него падают снежные хлопья и тут же превращаются в жижу. Он глянул вверх. Шел снег. Он огляделся. Снег шел из серой пустоты, которая окружала его, и сквозь нее что-либо разглядеть не было никаких шансов. Правда, ветер несколько утих. Тем не менее, Баумбергер продрог, и что еще более скверно, он уже не знал, где находится. Ему казалось, что так, как он шел, он уже давно должен был выйти на проезжую дорогу, вместо этого он видел перед собой россыпь камней, которая уходила в поблескивающую черную сланцевую промоину. Здесь он уж точно не поднимался. Он посмотрел на часы. Через пять минут он должен быть на месте парковки, если он верно рассчитал время. Ему стало ясно, что он уже не уложится в свой план. Он не помнил, когда в последний раз опоздал к положенному сроку, это было много лет назад. Может быть, подумал он, я был всегда слишком точен, слишком надежен, может быть, я сейчас воспользуюсь этим опозданием и запишу это себе как сверхурочную работу. Может быть, думал он, может быть, меня там хватятся, если я не прибуду туда вовремя.

И вдруг он понял, что никто его не хватится. Разве что его младшая сестра, которая вместе со своим мужем владеет Домом престарелых на Тугерзее? Пожалуй, прошло уже почти полгода, как они что-то слышали друг о друге. Его дочь в Канаде? Он обычно звонил ей, не она. Может быть, надо было попробовать не звонить ей до тех пор, пока она сама не объявится, просто, чтобы узнать, нужен ли он ей? Да, так он и сделает, когда снова будет дома. Но он пока еще не был дома, он был в кантоне Граубюнден на горной вершине, на которую он хотел взойти лишь ненадолго, и теперь он потерял дорогу в снегу и тумане.

Сейчас очень важно, подумал он, помыслить трезво. Первое, надо предупредить своих партнеров в Андерматте, что он опаздывает. Он открыл свой портфель, вынул папку с документами и нашел номера участников. Лучше всего сейчас попытаться позвонить по мобильному телефону дежурному офицеру в крепости. Он зажал папку под мышкой, закрыл портфель и поставил его рядом с собой на травяной покров. Портфель тут же заскользил дальше, проехал вниз пару метров и остановился, зацепившись в ольховнике. «Дерьмо!» — услышал свой голос Баумбергер, и снова вспомнил о договоре с самим собой, согласно которому он должен мыслить трезво. Прежде всего, звонок. Он точно отметил для себя, где лежит его портфель, на тот случай, если туман еще усилится. Потом он достал телефон из кармана кожаной куртки, включил его и ввел свой пароль. Он долго настраивался, и когда, наконец, настроился, на экране появился знак: «только экстренные вызовы!» Баумбергер закусил губу. Этого еще не хватало! Мертвая зона! Он еще немного подумал и снова спрятал телефон во внутренний карман своей куртки, не выключив его. Он не хотел бы извещать Андерматт через экстренный вызов, такого позора он хотел бы избежать. Он был, возможно, в затруднении, но явно еще не в опасности, и он может снова через несколько минут оказаться в радиусе действия телефонной связи, в конце концов, перевал где-то недалеко и лыжная горная станция тоже.

Теперь надо достать портфель. Он взял папку с документами в левую руку, принял положение параллельное к склону, выставил наготове правую руку, чтобы удержаться, если он вдруг заскользит. Снег все еще продолжал идти и уже лежал мокрым слоем на земле и растениях. Он осторожно переступал с ноги на ногу, приближаясь к ольховнику, где лежал портфель. Когда он уже был с ним почти рядом и уже хотел за ним нагнуться, он остановился, чтобы еще раз оценить ситуацию. Это был ползучий кустарник, портфель запутался в его ветвях, и сквозь листья ольхи можно было различить поблескивающую от влаги сланцевую промоину, которая круто обрывалась вниз. Внимание, Баумбергер, главное, внимание. Он прислонил папку к тонкому стволу. Потом он опустился на колени, схватился за крепкий ольховый сук правой рукой, которой он доверил весь свой вес, и стал выуживать левой рукой свой портфель. В этот же миг куст вывернулся из мягкой почвы, и Баумбергер покатился вниз в промоину, не выпуская сук из руки, ветки куста хлестали его по лицу, он сам перевернулся два или три раза, пока его не остановил небольшой уступ. Он цепенело продолжал лежать, и только когда уверился, что уступ его держит, попытался выпутаться из куста и выпрямиться. Он пошевелил поочередно руками и ногами и обрадовался, что они еще целы. Боль в суставе руки оставалась, и теперь, когда он уперся, чтобы приподняться с земли, он почувствовал резкую боль в левом боку.

Новая попытка рассуждать о своем положении трезво и ясно ни к чему не привела. Он сидел на небольшом уступе на краю крутой промоины, запутавшись в ветвях ольхового куста, который вместе с ним скатился по склону. Склон под ним был также крут и порос травой, на которой уже начинал схватываться влажный снег. Вокруг него за несколько метров все терялось в густом тумане. Он даже не представлял себе, на какой стороне холма он находится. Его портфеля уже нигде не было видно, как и папки с бумагами, подготовленными к заседанию. Ничего не было слышно, ничего, кроме ветра, который с переменной силой сквозил вдоль склона. Или кто-то там крикнул? Баумбергер вслушивался в неизвестность. Потом он закричал, во всю силу своего голоса: «Алло!» Его страшно испугал звук его собственного крика, испугало то, как он закричал. Никто не ответил. Даже звон колокольчика на шее козла был бы сейчас для него утешением.

Он решил больше не пытаться сдвинуться с места, пока туман не рассеется. Этот снегопад не может длиться вечно. Но он замерз. Он вспотел во время подъема, и теперь холод проникал в него, через мокрые ноги, через руки, и через бедра, так как рубаха и куртка у него задрались при падении. Он стал тщательно заправлять мокрую рубаху снова в брюки, и когда он управился с этим, увидел, что его руки в крови. Должно быть он поранился. Только тогда, когда он достал носовой платок и вытер им ладони, он ощутил, как они у него горели. Глубокая ссадина тянулась через всю его левую ладонь, сильный порез, и еще множество царапин на правой руке. Он зажал рану платком. Потом он скомкал платок, сжал его в левой руке и ощупал правой рукой больное место на груди. Два нижних ребра отзывались болью на малейшее прикосновение. Возможно, они были сломаны.

Баумбергер потянулся за своим мобильником в нагрудном кармане. К своему облегчению он нашел его на месте, но тот продолжал показывать все то же отсутствие связи: «только экстренные вызовы!» Итак, решился он, тогда с Божьей помощью пусть будет экстренный вызов, он набрал номер 117 и нажал клавишу «YES». В квадратике появился приказ: «соединение 117», и тотчас же снова: «только экстренные вызовы!». Он не поверил своим глазам. «Это же экстренный вызов!» накричал он на свой аппарат и еще раз повторил операцию, но он уже понимал, что это ни к чему не приведет. Слишком часто он уже убеждался, что все современные аппараты настроены к нему враждебно и что они бессовестно его обманывают и надувают.

Он осторожно сделал глубокий вдох и закричал громко, как только мог: «Спасите!» Он был очень испуган. Еще ни разу в его жизни ему не приходилось выкрикивать это слово, и он еще не хотел верить, что именно теперь оно ему понадобилось. Ему ответила зловещая тишина. Ему показалось, что здесь не хватило силы гласных звуков, и в своем следующем зове он снова прокричал «Алло!» с очень долгим А и протяжным О. Но и тут никакого ответа.

Его мучила жажда. Жареный картофель, который ему подали в Седруне к сосискам, оказался слишком соленым. Нет ли здесь где-нибудь поблизости ручья? Нет, ничего. Только ветер, неутомимый. Возле него на уступе был кустик альпийской розы, на листьях которой уже лежали белые хлопья. Баумбергер медленно наклонился и попытался слизнуть снег с листьев, но это утоляло жажду не больше, чем пивная пена. А если ему теперь придется здесь провести всю ночь? «Алло! — закричал он неожиданно громко. — Алло, помогите!» Никакого ответа. Он обследовал правой рукой карманы брюк и куртки с правой стороны, и также левый нагрудный карман, затем проделал то же самое левой рукой, что оказалось не так просто из-за боли в суставе и кровоточащей раны. В нагрудном кармане своей рубашки он нашел кусочек сахара, который он захватил в ресторане на перевале. Он обычно пил кофе без сахара, и каждый раз брал сахар, поданный к нему, с собой. Когда он дома предлагал гостям кофе, он выставлял к нему большую стеклянную сахарницу, полную пакетиков с сахаром. С тех пор как умерла его жена, сахарница была переполнена, но он не отказывался от этой своей привычки. Внимание, сказал он себе здесь, внимание, Баумбергер, это твой провиант.

Он снова достал мобильный телефон, еще раз набрал 117, прибор еще раз подтвердил соединение с номером 117, и снова то же издевательское сообщение, что доступен только экстренный вызов. «Дрянь, — выдавил он, — проклятая дрянь», и потом проревел отчаянно: «Алло! Помогите!» — и снова тянул гласные И и Е, насколько хватало дыхания. Он уже даже не пытался вслушиваться, есть ли какой-то отклик, и размышлял, как ему быть дальше, двигаться ли в левую или в правую сторону, чтобы приблизиться к основной дороге, а следовательно и к зоне радиоприема, но он должен был себе признаться, что он так и не находит выхода. Лучше всего было бы пойти снова в гору, пока он не вернется к памятнику, и уже оттуда искать проезжую дорогу. Еще лучше было бы, если бы погода наконец прояснилась настолько, чтобы он мог уже отсюда увидеть эту дорогу. Но сумеет ли он снова подняться по такому крутому обрыву, было сомнительно, однако, быть может, склон внизу под ним окажется пологим, так что он без риска сможет спуститься напрямик. Если бы только наконец рассеялся туман.

Но туман не рассеивался. И потому Баумбергер оставался там, откуда он не видел никакого выхода. Почти каждые пять минут он испускал очередной вопль о помощи в окружившую его серую пустоту, из которой не было слышно даже отдаленного гула мотора. С каждым новым воплем он менял свое положение. Он сидел на ветвях ольхи и пытался подняться, и как только он вставал, снова садился. Стоя, он еще пытался каждый раз слегка разминать себе руки и ноги, а когда сидел, он растирал себе пальцы. Ожидание измучило его, и боли в ребрах и в руке только усиливались. Кто бы мог подумать, что снегопад может так затянуться, прогноз погоды обещал только возможные осадки, вместо того, чтобы серьезно предупредить население. Медленно исчезали зелень травы и серая седина сланца под белизной снега. Если выпадет достаточно нового снега, лучше будет снова пойти в гору, нежели вниз по скользкому сланцу и мокрой траве. Время близилось к вечеру, на его крики о помощи не было никакой реакции, и снегопад не прекращался, Баумбергеру стало ясно, что он находится в серьезной опасности. Он весь промок до нитки и насквозь промерз, он уже не чувствовал пальцев на левой ноге. И тут он решил предпринять попытку выбраться. Он медленно рассосал свой кусочек сахара, чтобы хоть как-то подкрепиться, и отправил в рот горсть снега. Затем он обломил два крепких ольховых сука, чтобы можно было на них опираться, и начал впечатывать свои шаги в снег, один за другим, и медленно подниматься вверх по склону. Это оказалось легче, нежели он ожидал. Действительно, его ноги находили себе определенную опору Баумбергер приободрился, почувствовав возможность выбраться из своей западни, и он предпринял все усилия, чтобы ускорить свой шаг. С кряхтением он втыкал свои палки в снег, вперед, сказал он сам себе, надо только идти вперед, навстречу своему памятнику.

Когда снег под ним вдруг подался, и он по своему следу снова покатился вниз, то уже не смог удержаться на прежнем уступе и скользил, переворачиваясь и ударяясь о камни, неудержимо, бесконечно долго, как ему показалось, пока не наткнулся на невысокую ель. С помутненным сознанием он оставался лежать на спине. Его голова болела, как будто какое-то чужое существо вселилось в него. Он хотел приподняться, но какой-то невидимый великан снова прижал его к земле. И он заплакал, беспомощно заплакал. И потом он выкрикнул имя своей жены: «Аннемария!»

Когда он снова очнулся, туман уже рассеялся. Уже взошла полная луна и разлила всюду свой бледный свет. Баумбергер тотчас увидел, что он находится всего лишь в нескольких метрах от проезжей дороги, и издалека приближались медленно и почти бесшумно автомобильные фары. Ему удалось неожиданно быстро подняться и преодолеть по снегу те несколько метров, которые отделяли его от дороги. Небольшой автобус приближался к нему. Баумбергер взмахнул руками, и автобус остановился. За рулем сидела женщина. Когда Баумбергер открыл дверь, чтобы спросить, возьмет ли она его с собой, он содрогнулся. Этого же не могло быть.

— Ты? — спросил он недоверчиво, — но ты же…

— Да, — ответила она, — это я.

Баумбергер пытался найти какой-то довод, почему ее не могло быть здесь.

— Но ты же не умеешь водить машину, — сказал он, наконец, — тем более, автобус…

— Это не автобус, это montibus, — сказала она с улыбкой, — садись, дорогой, у тебя, без сомнения, будет, что мне рассказать.

Торт

Выходя из вокзала Локарно, через несколько шагов попадаешь в пассаж, где с картонками пом-фри и банками кока-колы сидят молодые люди в футболках и пестрых шапках. Там же на ступенях расставлены металлические столы и стулья, что не совсем отвечает атмосфере фаст-фуда, и если приглядеться, то можно заметить, почему. Эти ступени ведут в сад старого Гранд Отеля Локарно, который в окружении кипарисов, пальм и пышных рододендронов возвышается подобно чуду из других времен, со своей обширной центральной террасой, где среди колонн с цветочными вазами застыли каменные фигуры, как будто они только что закончили свой танец под музыку курортного оркестра.

Хотите пройти дальше к Пьяцца Гранде, или у вас найдется немного времени, чтобы услышать одну историю, начало которой связано с этим отелем?

Я услышал ее в одном доме, построенном в те же времена, но вовсе не похожем на Гранд Отель: в доме для престарелых в одной из долин в округе Локарно.

Это здание более скромное, средняя секция задвинута между двумя угловыми башнями, перед ней большая мощеная площадь, переходящая в крытую аллею глициний, а наверху, там, где в Локарно меняющими свой цвет светящимися буквами сияет название отеля, на этом приюте стариков непреходящей мозаикой выложено имя его основателя.

В этот приют привели меня в прошлом году личные дела. Кантон Тичино решил упростить распределение участков многочисленных земельных наделов и предложил их владельцам возможность объединения или обмена, и так как у меня есть в Альпах небольшой участок с сарайчиком, на котором мы летом с удовольствием проводим пару дней, подобное предложение пришло и ко мне, и я решил посетить владельца соседнего с моим надела. Тот с недавнего времени жил в этом приюте, мы были знакомы, и он обрадовался моему посещению, и долго сетовал на слабеющее зрение и на свой диабет, который доконал его ноги, так что он теперь едва может ходить, короче говоря, на всю разрушенную систему своего организма, для которого годится только одно простое слово — старость. Я предложил ему земельный обмен, с которым он быстро согласился. Он расспросил меня о состоянии тамошнего источника, о старых каштановых деревьях, и сам рассказал мне о временах своего детства, когда в его деревне было еще 600 голов скота, из которых в наши дни не осталось ни одной коровы.

Во время нашего разговора его сосед по комнате лежал в постели без движения с полуоткрытым ртом и только время от времени издавал тихий стон. Когда я попытался спросить его, что с ним, он никак не отреагировал.

«Он уже давно ничего не слышит, — сказал мой знакомый, — ему скоро стукнет сто лет, и мне кажется, что он уже давно хотел бы умереть, но все никак не может».

Мы продолжили наш разговор, и я спросил его, видел ли он раньше там на склоне диких кабанов, и тут сосед на постели поднял голову и произнес: «Un giorno vanno trovare la torta»[4]. И снова опустил голову на подушку.

Мой знакомый усмехнулся и сказал, что это единственные слова, которые еще может произносить бедолага, и поэтому его здесь прозвали «Тортом», прозвище, с которым он появился в этом доме и которое он, очевидно, носил всю жизнь еще в своей деревне. Но что было причиной этого, никто не знал, и к нему не приходили родственники, которых можно было бы спросить об этом.

Я подошел к постели старика, склонился над ним и спросил: «Dove vanno trovare la torta?»[5]

He открывая глаз, он ответил: «Nel lago»[6].

Я спросил моего знакомого, не читал ли он тоже, что водная полиция недавно во время поиска утопленника в Лаго Маджоре обнаружила на его илистом дне большую жестяную коробку с надписью «Гранд Отель Локарно», в которой оказался запал, который мог быть частью какого-то взрывного устройства, и об этой находке появилось много разных догадок.

Едва я это сказал, как старик приподнялся в постели, широко раскрыл глаза и воскликнул: «L‘hanno finalmente trovata!»[7]

«Торт?» — спросил я и добавил: «Но там внутри был динамит!»

Тут появилась санитарка с обедом и весьма удивилась, увидев старика сидящим в постели, и удивилась еще больше, когда тот ясным голосом заявил мне, что мне стоит сейчас уйти и после обеда прийти опять, тогда он мне расскажет всю эту историю с тортом.

Я нашел поблизости остерию, где мне подали отличную поленту с ножкой кролика, и когда я после обеда снова вернулся в дом престарелых, я увидел, что старик как-то странно преобразился. Он сидел в кресле у окна в синем пиджаке с нагрудными галунами и в фуражке с надписью «Гранд Отель Локарно» и выглядел он так, будто бы он только и ждет, что его вот-вот кто-то попросит отнести чемоданы в номер. И рассказывал он без запинки, я даже не мог поверить, что это все тот же хрипящий человек, которого я увидел сегодня утром.

«Присаживайтесь, — сказал он мне и указал на стул для посетителей, — я с вами не знаком, но так как вы сообщили мне новость о найденной коробке, я хочу рассказать вам эту историю. С Ригетти, — он кивнул головой в сторону своего больного диабетом соседа, — я уже поговорил, он тоже хочет послушать».

«Меня зовут Эрнесто Тонини, я родился в 1904 году в этой долине, и я не знаю, имеете ли вы об этом представление — вы же из немецкой Швейцарии? — о том, как тогда здесь жили. Это была сплошная борьба за выживание, которая велась от низин долины до границ леса на склонах гор, каждый квадратный метр, на котором можно было хозяйствовать, был на счету, каждое каштановое дерево значило столько-то обедов для голодных желудков, детям часто приходилось на все лето уходить с козами и овцами к дальним альпийским лугам, и единственной пищей на всех было от трех до четырех литров козьего молока на день, во всех семьях было слишком много детей, и если мать умирала после рождения седьмого ребенка, а отца на покосе кусала гадюка и не было противоядия под рукой, то детей отдавали родственникам, где они обычно должны были вкалывать с первых петухов до заката солнца, или, если повезет, они попадали в сиротский приют. Мне повезло, я попал в сиротский приют, и мне еще раз повезло, после школы я получил место мальчика на побегушках в Гранд Отеле Локарно.

Естественно, и там пытались из нас выжать все, что только можно. Вставали мы в 5 утра, потом мы должны были мести большую террасу и площадь перед отелем, мы должны были бегать за булочками к пекарю, и горе тому, кого поймают, если он съест хотя бы одну из них, булочки на кухне подсчитывали и потом вычитали их цену из жалования, если можно было назвать жалованием 50 раппенов в день, а булочка стоила 10 раппенов. Я не хочу вас мучить дальше всем, что нам приходилось делать, скажу только еще, что младшие должны были отдуваться за все, что позволяли себе проделывать старшие. Мы жили по четверо в комнате с двумя двухэтажными кроватями, между которыми едва мог встать один человек, и для всех других, которые все были из Локарно, Асконы или Тенеро, я был болваном из долины, у меня не было даже возможности видеть моих братьев и сестер, короче, я был одинок, несчастен и беден, и я каждый день должен был прислуживать людям, которые были общительны, веселы и богаты. Вот так я стал коммунистом».

Эрнесто Тонини усмехнулся и посмотрел на нас обоих. Видимо, на наших лицах отразилось некоторое удивление.

— Вы такого не ожидали, если я не ошибаюсь?

Мы покорно кивнули, и он продолжал дальше.

«Мальчик из булочной, у которого я каждый раз покупал булочки, взял меня в один из моих редких свободных вечеров на собрание, которое происходило в маленькой типографии в Муральто, объясню, что значит собрание, это было скорее сборище заговорщиков, шесть или семь человек, иногда еще одна девушка, Джульетта, дочь печатника, который рассказывал нам, как Маркс выдумал такой мир, где больше не будет бедных и богатых, где все принадлежит всем, и как товарищ Ленин поехал из Швейцарии в Россию и низложил там царя, чтобы построить такой мир, и что все-таки лучше пока ничего не говорить об этих идеях там, где ты сейчас работаешь, потому что у нас все еще правят богатые и нас за эти идеи могут моментально вышвырнуть из этого Гранд Отеля Локарно.

Эту предосторожность я соблюдал, но с того момента, как я оказался среди коммунистов, мир стал выглядеть для меня иначе. Я стал спокойнее и делал мою работу лучше, так как уже знал, что это все изменится, и что однажды я смогу пригласить в Гранд Отель, в номер с видом на озеро моих братьев и сестер, которые работали батраками, служанками или на каменоломне, или оставались все еще в сиротском приюте.

Так как я выглядел опрятно и прилично, я получал время от времени чаевые и покупал себе маленькие учебники немецкого, французского и английского, их я носил в карманах и во время моих побегушек доставал, чтобы познакомиться с этими языками. Мы же, как повторял часто печатник, являемся ячейкой, и вполне возможно, что кого-то из нас рано или поздно могут послать за границу, туда, где творится мировая история.