Нарышкины, или Строптивая фрейлина

В то время блистала некая графиня Юлия Самойлова, если не ошибаюсь, постарше меня лет на семь, возлюбленная, к слову сказать, знаменитого художника Брюллова и персонаж многих его картин. Она была урожденная Пален, по матери Скавронская, по отцу… пожалуй, тут можно сказать, что происхождения она была довольно скандального: для примера, ходили слухи, будто к ее происхождению причастен муж ее бабушки, красавицы Екатерины Скавронской, известный куртизан и мальтийский рыцарь Юлий Литта! Конечно, это считалось семейной тайной, но, как о всякой скандальной тайне, о ней очень много болтали в обществе.

Эта скандальность сохранилась в поведении Юлии Павловны. Она была истинный Дон Жуан в юбке, с той лишь разницей, что статую командора она пригласила бы не к ужину, а в постель. Эпатировать публику она обожала: хлебом ее не корми – дай только выставить на всеобщее обозрение свои проказы. Когда бы я была Дюма, я непременно сделала бы ее героиней авантюрного романа, только роман тот вышел бы, к несчастью, совершенно неприличным! Пожалуй, она скорей была бы подходящей героиней для Понсон дю Террайля или вовсе для Поля де Кока, фривольнейшего из всех французских писателей! По сравнению с ней я, которую называли львицей, звездой и бальзаковской женщиной, просто скромнейшая пансионерка. Вот она была истинная львица, без всякой лести!

По этому вступлению можно предположить, что графиня Самойлова стала очередной пассией Жерве, однако врать не стану – просто не знаю, хотя всякое возможно! Вот ведь был же ею страстно увлечен Пушкин – даже стихи оставил в ее честь:

Ей нет соперниц, нет подруг,Красавиц наших бледный кругВ ее сиянье исчезает…

Ну да, Пушкин видел в ней чистейший тип итальянской красоты, но на самом деле только кисть влюбленного Брюллова придавала лицу графини Юлии высокую одухотворенность: наяву же это было нечто дикое, безудержное, сладострастное и порочное. А может быть, она была немного не в себе. Одной из самых любимых забав ее было усесться на облучке вместе с кучером, с трубкой во рту и в мужской шляпе на своей кудлатой голове. Юлия Павловна могла весь день ходить нечесаной, немытой и с трубкой в зубах. Очень любила рядиться в мужское платье. При ней жила юная итальянка невероятной красоты, которой графиня положила миллион в год, а девушке было всего четырнадцать лет.

Разведясь с мужем (неохота мне перебирать толки, которые на сей счет ходили, они тоже относились к разряду позорных семейных тайн, да и позабылось уже многое!), Юлия Павловна стала жить в имении, которое называлось Славянка. Я там не была, но рассказывали об этом имении сущие сказки Шахерезады: дескать, это истинное сокровище, и невозможно-де представить себе ничего более элегантного в смысле мебелей и всевозможных украшений. Толпа гостей рассматривала, словно сокровища галереи Уффици, розово-мраморную ванную комнату с цветными стеклами, из-за которых все вокруг тоже казалось светло-розовым. Можно было представить, как из-за этого потом болели глаза!

Графиня обожала собирать у себя гостей, преимущественно кавалергардов, и устраивать им на потеху всякие забавы. В одной из таких особенно диких забав участвовал и Жерве. Хозяйка Славянки затеяла состязание между своими крестьянками – наподобие праздника в «Белом Доме», бесстыдном романе Поля де Кока. К верхушке высокого шеста привязали подарки – сарафан и повойник. Какая баба первой вскарабкается на высокий шест, той эти призы и достанутся.

Не надо напрягать воображение, чтобы представить, что могли созерцать снизу пьяные мужчины: ведь крестьянки панталон не носят! Приз получила баба лет сорока пяти, толстая и некрасивая. Однако муж ее, узнав о забаве, прибежал, поколотил жену и все выигранное побросал в костер. Тогда графиня велела дать ей другой сарафан и другой повойник и приказала носить его всегда как награду за ловкость.

Назавтра императору было доложено о непристойной забаве. Конечно, графиня могла в своем доме выделывать все что угодно, однако участие в такой мерзости господ офицеров показалось государю позорным и оскорбительным для чести мундира.

Кара воспоследовать не замедлила. Жерве и всех кавалергардов, участников этой развеселой компании, уволили из гвардии и перевели в армейские полки. Жерве оказался в Нижегородском драгунском на Кавказе. Там он через некоторое время за храбрость, которая, по слухам, граничила с безрассудством, получил чин штабс-капитана, окончательно сдружился с Лермонтовым, став его секундантом на роковой дуэли, а вскоре был тяжело ранен и после двухмесячной болезни умер. Не знаю, истинно ли он страдал из-за нашей разлуки или просто принимал такой меланхолический вид, чтобы выставить себя в более выгодном свете, а все упреки пали бы на меня, однако отчего-то стало общим местом винить в нашем расставании – а вскоре даже и в его разгуле, приведшем к окончательному падению и к смерти! – не его собственную распущенность, а меня. Князь Михаил Лобанов-Ростовский сочувственно сообщал всем желающим слушать, стараясь, чтобы и я находилась поблизости:

– У него при нашей встрече был такой вид, как будто он погибнет в первом же деле!

А Софи Бобринская, которая, ревнуя императрицу ко всем на свете, никогда не упускала случая бросить в меня камень или хоть шпилькой ткнуть, пересказывала всем, кто хотел слышать, что государыня прислала ей письмо следующего содержания:

«Вздох о Лермонтове, об его разбитой лире, которая обещала русской литературе стать ее выдающейся звездой. Два вздоха о Жерве, о его слишком верном сердце, этом мужественном сердце, которое только с его смертью перестало биться для этой ветреной Зинаиды».

Грех мне судить ее величество, которая всегда была ко мне необыкновенно добра и ласкова, а все же порой такие несправедливые суждения света – да ладно бы только света, он суетен и завистлив, но, главное, людей, которые мне были истинно дороги, – доводили меня до слез, но этого я, впрочем, никому и никогда старалась не показывать. Потому я и прославилась как жестокая львица, которая с легкостью разбивает сердца и наслаждается хрустом их осколков под своими каблуками.

Ветреной же меня назвала государыня за то, что в это время утешителем моим после расставания с Жерве вновь вознамерился выступить император!

Помню, он как-то раз сказал:

– Женщина возводит вокруг себя неприступные укрепления исключительно для того, чтобы мужчина пробил в них брешь как можно скорее.

И посмотрел на меня своими сияющими голубыми глазами так, что я почувствовала, как краснею, и пролепетала какую-то банальность, вроде:

– А может быть, есть стены, в которых невозможно пробить брешь!

Он снисходительно пожал плечами:

– Вы так упорно не желаете понимать, чего я от вас хочу! Вы так упорно своевольничаете! Ну что ж, я признаю силу вашей натуры, но тем больше стремлюсь сделать из вас игрушку…

– Своих страстей или ума? – откликнулась я, принимая добродетельный вид.

– Того и другого, – усмехнулся он… И так все в очередной раз свелось к шутке.

Наверное, в то время мы еще оба хотели, чтобы все к шутке сводилось!

Вообще император, честно сказать, ухаживал за всеми красавицами подряд, и я не понимала, почему именно со мной государыня после малейшего, даже самого невинного знака высочайшего внимания делается столь холодна, даже порою оскорбительно холодна, а на откровенную связь с госпожой, к примеру, Борх, которая одно время весьма успешно конкурировала с Нелидовой, внимания вовсе не обращает, хотя об этом все знали и все говорили вслух, вот уж это никакой тайной для света не было! Например, Данзас, бывший, как известно, секундантом Пушкина на роковой дуэли, рассказывал мне, и не только мне, что, когда они ехали на Черную Речку, навстречу им попались сани четверней, в которых были супруги Борх, и Пушкин весело воскликнул: «Вот два образцовых сожителя!» Данзас удивился, смысл шутки не дошел до него, и Пушкин тогда пояснил: «Ведь жена живет с кучером, а муж – с форейтором». Под кучером он, конечно, подразумевал государя, держащего бразды правления Россией, а слова о форейторе намекали на непристойные пристрастия Борха, которые принуждали его супругу развлекаться на стороне. В том роковом пасквиле, из-за которого так взбесился бедный Пушкин, Борх титуловался «непременным секретарем» ордена рогоносцев: всем было известно, что родной дед Любови Борх по матери, Арсеньев, бывший воспитатель великих князей, получил от государя десять тысяч рублей и передал их Борху. Видимо, напрямую заплатить мужу за пользование женой на сей раз показалось отчего-то неудобным!

Из-за увлечения государя эта миниатюрная особа была одно время в большой моде в свете, ее приглашали все наперебой. У Любови Борх были очень красивые ярко-синие глаза и крошечные ножки, а больше ничего особенного: не слишком, как мне казалось, умна – но самодовольна; не грациозна – но умела выставлять себя напоказ.

Можно рассказать и о баронессе Амалии Крюденер, которая одно время очень сильно привлекала его величество. Она была таинственна, опасна, очаровательна, распутна, пленительна, этого даже женщины не могли не признать, пусть и с ненавистью, а уж мужчины-то… Весельчак Петр Васильевич Вяземский, который, впрочем, мог быть поехидней, чем даже Россет, называл ее Крюденершей (подозреваю, потому, что она, красавица, его, толстяка и увальня, просто не замечала), но мне она всегда почему-то нравилась – возможно, потому, что не стеснялась любить тех, кого хотела, а возможно, потому, что ее воспел Тютчев в некоторых своих стихах – в том числе и в этом, самом лучшем:

Я встретил Вас – и все былоеВ отжившем сердце ожило:Я вспомнил время золотое —И сердцу стало так тепло…

Восхитительные стихи!

И потом, Амалия Крюденер в самом деле была сказочно красива и настолько гармонична, что эта красота у меня зависти не вызывала, хотя и должна была бы – по-женски. А впрочем, я отродясь не была завистлива. А вот долговязая Натали Пушкина однажды очень приревновала супруга к баронессе, об этом при мне Вяземский как-то обмолвился: поэт-де ему жаловался, что у его «мадонны» рука тяжеленькая.

Амалия Крюденер, как и многие, о ком я здесь вспоминаю, могла бы похвалиться скандальностью и необычностью своего происхождения. Ее рекомендовали как дочь графа Максимилиана фон Лерхенфельда, дипломата во втором поколении, баварского посланника в Берлине и Вене. Однако все в обществе знали, что Амалия лишь воспитывалась в семье графа и пользовалась всеми привилегиями его родной дочери. Там ее называли Амели, на французский лад. На самом же деле – это, конечно, держалось в тайне! – она была дитятею прусского короля Фридриха-Вильгельма III и владетельной немецкой принцессы Турн-унд-Таксис. Однако это происхождение было не позором, а привилегией. Голубая – тем паче королевская – кровь много значила, и среди степенных графов и князей некоторые гордились, если могли отыскать в себе хотя бы несколько капель ее. Амалия же, откуда ни взгляни, была отпрыском королевской фамилии, а также двоюродной сестрой принцессы Шарлотты, то есть нашей императрицы Александры Федоровны. Когда ей было лет пятнадцать, у нее начался роман с молодым дипломатом Федором Тютчевым, и это был роман всей их жизни, хотя эту жизнь они провели не вместе, а с другими людьми.

Амалию выдали за барона Александра Крюденера, секретаря русской дипломатической миссии в Мюнхене. Спустя какие-то годы баронесса приехала в Россию из Мюнхена и тотчас заблистала при дворе. Император, коего злословцы называли иногда «сатиром на троне», немедля начал описывать вокруг нее круги. Сашенька Россет забавно рассказала в письме ко мне – я больна была и не присутствовала – про один бал. Потом дочь Россет, Ольга, когда собирала ее заметки, чтобы публиковать, обратилась ко мне за письмами матери, я их отдала, конечно, но успела сделать себе список, так что привожу его. К слову, это послание очень характеризует госпожу Россет с ее склонностью преувеличивать свою роль в происходящем и жестоко унижать всех прочих женщин, имевших несчастье быть красивее ее и пользоваться расположением государя дольше, чем пользовалась она:

«В Аничковом дворце танцевали всякую неделю в Белой гостиной; не приглашалось более ста персон. Государь занимался в особенности баронессой Крюденер, но кокетствовал, как молоденькая бабенка, со всеми. Я была свободна, как птица, и смотрела на все эти проделки, как на театральное представление, не подозревая, что тут развивалось драматическое чувство зависти, ненависти, неудовлетворенной страсти, которая не переступала из границ единственно из того, что было сознание в неискренности государя. Он еще тогда так любил свою жену, что пересказывал ей все разговоры с дамами, которых обнадеживал и словами, и взглядами, не всегда прилично красноречивыми.

Однажды в конце бала, когда пара за парой быстро и весело скользили в мазурке, усталые, мы присели в уголке за камином с баронессой Крюденер; она была в белом платье, зеленые листья обвивали ее белокурые локоны; она была блистательно хороша, но невесела. Наискось в дверях стоял царь с Е.М. Бутурлиной, которая беспечной своей веселостью, более чем красотой, всех привлекала, и, казалось, с ней живо говорил; она отворачивалась, играла веером, смеялась иногда и показывала ряд прекрасных белых зубов; потом, по своей привычке, складывала, протягивая, руки, – словом, была в большом смущении. Я сказала мадам Крюденер: «Вы ужинали вместе с государем, но последние почести сейчас для нее». – «Он чудак, – ответила она, – нужно, однако, чем-нибудь кончить все это, но он никогда не дойдет до конца – не хватит мужества, он придает странное значение верности. Все эти уловки с нею не приведут ни к какому результату».

Я поулыбалась, читая это письмо, восхищаясь проницательностью баронессы.

Да, сказано было со знанием дела! «Эти уловки» государя с нею, с Амалией, уже не привели «ни к какому результату», но вряд ли ее это огорчило. Любовь императора… Ну, она и сама была отпрыском точно такой же любви, побочным отпрыском, поэтому произвести тайно на свет очередного побочного отпрыска – такое будущее ее не слишком-то привлекало. К тому же императрица Александра Федоровна являлась ее кузиной… У Амалии были не слишком строгие понятия о нравственности, однако какие-то все же были. И вообще, она, видимо, благоразумно полагала, что есть мужчины для любви, а есть мужчины, с которыми лучше поддерживать платонические отношения.

При этом она легко вскружила голову графу Владимиру Адлербергу, бывшему намного старше ее, ну а потом окончательно лишила разума Александра Христофоровича Бенкендорфа и растопила его ледяное сердце. Помнится мне, граф Бенкендорф был под таким ее влиянием, что тайно от государя – мне муж об этом рассказал – ввязался в придуманную ею политическую интригу, которую, к слову сказать, осуществлял не кто иной, как Тютчев, коим Амалия властвовала всю жизнь, в то время как он властвовал множеством других женщин. О, это был опасный мужчина! Я уже выражала изумление, что у него была такая скучнейшая дочь.

Суть этой секретной интриги состояла в том, что Тютчев написал на французском языке, которым владел получше иных французов, несколько панславистских статей и опубликовал их во Франции, Англии и некоторых германских странах под видом секретных документов, добытых из кабинета русского императора. Эти документы произвели впечатление поистине устрашающее. Европейские государства стали готовиться к войне против славянского объединения. Однако журналисты Пьер Лоранси и Жюль Мишле разоблачили обман – и под удар попали русский государь, для которого открытие сего секрета было полной неожиданностью, и Бенкендорф…

Граф Александр Христофорович от потрясения серьезно заболел; вдобавок Амалия влюбилась в девятнадцатилетнего Ники Адлерберга – ей в это время было тридцать – и заявила, что больше никого для нее не существует. В том числе и государя.

Ее для нашего императора тоже теперь не существовало – и потому, что откровенно предпочла другого, и потому, что скомпрометировала его в глазах европейцев. И вообще, кто-кто, а он не терпел никаких тайн! Императрица и ее дочери, которые откровенно не любили Амалию, вздохнули свободно. Но, конечно, даже когда баронесса Крюденер удалилась от двора (к слову, в конце концов они с Ники поженились и жили очень счастливо, и она навестила Тютчева в последние дни его жизни), государь продолжал их постоянно нервировать – чего стоило хотя бы его настойчивое ухаживание за Натали Пушкиной!

И как печально это кончилось…

Столько разговоров ходило об этом кошмарном происшествии – дуэли и гибели Искры, – кого в нем только не винили, даже государя, а по мне, так все дело в проклятой интриге, замысленной и осуществленной пакостной, ревнивой, завистливой Идалией Полетикой!

Настало время открыть и эту тайну.

Я уже упоминала, что когда-то Идалия была с Пушкиным довольно дружна, а потом он написал ей в альбом шуточное стихотворение, которое Идалия, лишь прочитав, тотчас разорвала в клочки. Пушкин, рассказывая мне и кому-то еще в обществе – кажется вездесущей Россет или Долли, а впрочем, не помню – об этом, делал вид, что обижен: зря расточал фимиам! – хоть Идалия твердила, что это был не фимиам, а ядовитый дым. Лукавый поэт нанизал в этом стихотворении целое ожерелье комплиментов, но написал в конце «1 апреля», хотя на дворе стоял июль. Это значило, что ни единому комплименту нельзя было верить!

Конечно, это была только шутка, и, конечно, не только из-за этой чепухи Идалия так обиделась, что решила сжить поэта со свету, буквально испепеляла его всеми видами недоброжелательства, а потом, когда появился Дантес, сделала его орудием своей обиды, злобы, ненависти к Пушкину. Причиной была лютая обида, которую Искра нанес Идалии как женщине.

Конечно, она держала это в секрете, но уж коли я взялась тайны открывать, расскажу.

Идалия просто из себя выходила оттого, что не смогла прельстить поэта! Ей до смерти хотелось видеть у своих ног знаменитость, но… как раз ноги-то ее не были такими, какие могли бы его прельстить. Однажды они ехали вместе в карете, смеялись, шутили, и поэт, расшалившись, воскликнул, что в карету вскочила мышка. Идалия завизжала, подхватила юбки выше колен… и Пушкин расхохотался, увидев ее некрасивые ноги. Ну что ж, он не зря писал: «Едва ль найдете вы в России целой три пары стройных женских ног…» Но, короче говоря, он не пошел по пути, который ему так красноречиво указывали поднятые юбки.

К несчастью, поэт наш во хмелю бывал болтлив и где-то обмолвился об этой истории, да еще и присовокупил, что, если верить баснословным сказаниям, нечто подобное испытала и царица Савская. Царь Соломон решил узнать, каковы ее ноги, которые она всегда тщательно прятала. Он приказал настелить в одной из комнат своего дворца стеклянный пол, под который была налита вода. Царица испугалась, что сейчас вступит в воду, и высоко подняла юбки… После этого царь расстался с ней, потому что зрелища ее кривых, поросших черными волосами ног перенести оказался не в силах.

Конечно, Пушкин был не единственный мужчина, который видел ноги Идалии: у нее всегда имелись какие-то любовники (к слову, в их числе был и Ланской, который спустя много лет станет мужем вдовы Пушкина!). И никого эти ноги не отпугивали. Так что Полетика обиделась чудовищно. Теперь она то и дело распускала тонкие сплетни о жизни Пушкиных – ведь она, повторяю, была кузиной Натали и все о них знала. Многие думали, что Идалия лопается от ревности к своей кузине, перед красотой которой склонились две верховные персоны: властитель страны и ее первый стихотворец. Однако ревновала Идалия вовсе не к Натали, а к ее сестре.

О нет, не к старшей, глупенькой и хорошенькой Катрин, которая по уши влюбилась в красавчика Дантеса и стала его рабой! Идалия откуда-то проведала тайну Александрины, средней из сестер, безумно любившей Пушкина, и узнала, что эта ее восторженная страсть, которая граничила с обожанием, не осталась безответной. Александрина тоже была высока ростом и безукоризненно сложена, подобно и Катрин, и их младшей сестре Натали, но черты лица, хотя и напоминали правильность гончаровского склада, были некрасивы. Домашние ее называли Азинькой…

Ах, Боже мой, я отлично помню случай, когда Александр Трубецкой, уже упомянутый кавалергард императрицы, со слов Идалии рассказывал в узком кружке фрейлин и в присутствии самой государыни:

– Катрин краснеет под жаркими взглядами своего зятя, Натали направляет на них свой ревнивый лорнет, Александрина по всем правилам кокетничает с Пушкиным, который серьезно в нее влюблен и если ревнует жену свою из принципа, то свояченицу – по чувству.

Кто-то хихикал, императрица, хоть и качала укоризненно головой, не могла скрыть задорного блеска в глазах, видимо предвкушая, как перескажет сию историю мужу и, очень может быть, наконец-то столкнет с пьедестала эту меланхолическую бледную немочь, которая очаровала императора. Я втихомолку бесилась от злости, что открывают тайны Искры, что перемывают его грязное белье, и ненавидела, ненавидела, ненавидела Бархата-Трубецкого.

Честно признаюсь, при всей своей красоте он был мне всегда безотчетно неприятен, как и вся его семья, как его сестра, которую выбрали, чтобы цесаревич познакомился с женскими ласками… А впрочем, это не мое дело, хотя все происходило на моих глазах и я могла бы кое-что интересное порассказать о том, как однажды наследник престола задержался в покоях фрейлин своей сестры Мэри, а потом девица Трубецкая сказалась больной…[39] Впрочем, я не желаю об этом говорить, ибо сын императора Николая Павловича вовсе не был достоин своего отца и той страны, которую получил в наследство. «Держи все, держи все!» – вот были последние слова, которые государь сказал ему, – а он?! Он все, все выпустил из рук, все бросил, променял на любовь молоденькой вертихвостки… за что благодарные подданные и метнули ему под ноги бомбу, которая разорвала его на куски.

К сожалению, злость моя усиливалась тем, что я чувствовала: тайные слухи об Искре и Азиньке вполне могут быть правдивы.

Конечно, я не относилась к числу подруг Натали и даже с трудом заставляла себя разговаривать с ней, за что Пушкин очень обижался и сам надолго переставал со мной разговаривать, однако иногда мне было по-женски жаль ее. Наш «урожденный Ганнибал», как его ехидно называли в свете, устраивал чудовищные сцены ревности по каждому пустяку… Например, и он, и, с его легкой руки, очень многие его приятели даже в свете с упоением, хотя и шепотком, как бы по секрету, злословили о том, как оскорбил государь поэта, дав ему самый низший придворный чин – камер-юнкера, – чтобы Натали могла присутствовать на балах, где государь упивался ее красотой. Укоряя за это жену, которая, по его мнению, кокетничала с императором, Пушкин очень злобно прохаживался насчет камер-юнкерского мундира, оскорбляющего его честь. Но не мог же государь дать ему чин, скажем, камердинера или флигель-адъютанта! Надо было с чего-то начинать, и, думаю, дальнейшие повышения не заставили бы себя ждать, если бы наш поэт не ввязался в эту роковую дуэльную историю. А что до мундира, то и парадные, и вицмундиры придворных чинов второго класса ничем не отличались от мундиров чинов третьего класса, и, если не знать, кто есть кто, невозможно было на взгляд отличить камер-юнкера от камергера – все одинаково блистали щедрым золотым шитьем!

Так вот, я говорю, что наш Искра беспрестанно ревновал Натали, но он и ее заставлял ревновать, потому что, женившись, отнюдь не «погряз» в любви и счастье: он совершенно не собирался отказываться от того образа жизни, который вел, когда был свободен. А она оставалась дома одна, с детьми, но и здесь не могла быть спокойна от ревности. Ее собственная сестра… Ладно бы Азинька только поклонялась Пушкину, однако болтали, что она стала его любовницей.

Но, услышав об этом впервые, я возмутилась несказанно! Я воскликнула, что Александра Николаевна является у Пушкиных истинной хозяйкой, она смотрит за детьми, входит во все мелочи…

– О да, – самым невинным голосом подтвердил Трубецкой. – Например, мягка ли та или иная кровать…

– Что вы имеете в виду? – взвилась я, но тут мы увидели, что к нам прислушивается императрица, и осторожный Бархат не решился при ней продолжать скабрезности, только пожал плечами и буркнул, что это лишь фигура речи, а каждый судит о вещах по своей испорченности. Однако, увы, после гибели Пушкина я получила подтверждение, что это была отнюдь не фигура речи, что Трубецкой, к несчастью, оказался прав…

Княгиня Вера Федоровна Вяземская рассказывала направо и налево, как она осталась на какой-то миг наедине с умирающим Пушкиным, и он вдруг вынул откуда-то крест – нет, не свой, а другой нательный крест на цепочке – и хладеющей рукой вручил княгине Вере, сказав, чтобы та передала его Александрине. И сказано сие было с таким значительным выражением, что княгиня Вера поняла это как приказание передать крест непременно наедине. Она так и поступила – и была очень изумлена тем, что Александра Николаевна, принимая этот загробный подарок, вся вспыхнула… Конечно, это возбудило в княгине Вяземской подозрения, которые она позднее высказала своему мужу. Разумеется, всех интересовало, откуда взялся этот крест и почему Пушкин отдал его Александрине.

И только потом тайна раскрылась. Оказывается, это был ее собственный крест! Все стало известно со слов старой няньки пушкинских детей. Однажды, когда Натали рожала в очередной раз, Александрина заметила пропажу нательного креста, которым очень дорожила. Всю прислугу поставили на ноги, чтобы его отыскать. Тщетно обшарив комнаты, уже утратили надежду, как вдруг через несколько дней камердинер, перестилая на ночь кровать поэта, нечаянно вытряхнул из простыней искомый предмет… Разумеется, он отдал крест не Александрине, а хозяину, а Пушкин, не желая любовницу конфузить, крестик у себя спрятал и вернул, только когда смерть в глаза глядела. Слуги-то всегда знали, что он был грешен перед Натали, ну а теперь и весь свет узнал.

Конечно, Дантес сыграл свою губительную роль!

Он пользовался большим успехом в свете – был красавец, на взгляд многих, в том числе и государыни, которая очень быстро сделала этого безродного улана, игрушку барона Геккерна, своим кавалергардом. Был он большой выдумщик, как это мило называлось в обществе, а попросту сказать – врун, каких мало: прибыл на службу в Россию с лживой историей о себе, будто после Июльской революции он участвовал в вандейском восстании, поднятом герцогиней Марией Беррийской. Я уже писала, как отнесся наш государь к Июльской революции, поэтому понятно расположение двора к этому «герою». Впрочем, говорили, у него и в самом деле имелась рекомендация герцогини, хоть о Вандее в ней и слова сказано не было.

Дантес часто посещал Пушкиных и ухаживал за Натальей, как и за всеми красавицами, но вовсе не особенно «приударял», как тогда выражались, за нею. Частые записочки, полные комплиментов, приносимые горничной Лизой, ничего не значили: это было в светском обычае. Пушкин отлично знал, что Дантес вполне невинно волочится за его женою, он вовсе не ревновал, но, как сам он выражался, Дантес был ему противен своею манерою. Конечно, у Пушкина был непростой характер, с его-то самолюбием! Все боготворили его музу, однако он частенько считал, что пред ним мало преклоняются. Дантес же держался с ним совершенно запросто, никогда не упускал случая подчеркнуть, что этот знаменитый поэт маленького роста, некрасив. Конечно, это Пушкина оскорбляло, и он не раз высказывал желание отделаться от его посещений. Натали не противоречила, но, увы, в ней не было ума, не было светскости, не было должного воспитания, и она никак не умела прекратить свои встречи с Дантесом. Быть может, ей было лестно, что красавец француз всегда у ее ног. Однако Пушкин больше всего опасался, как бы Дантес не увлек Александрину, к которой тот относился с искренним восхищением и даже как-то раз в мужской компании обмолвился, что, будь он Пушкиным, он выбрал бы не младшую, а среднюю сестру, ибо младшая годится только разбивать сердца и предъявлять счета из модных магазинов, а средняя – то есть Александрина! – способна быть родной душой, истинным другом для мужчины и в горе, и в радости.

Почему я знаю об этом? Мне рассказал князь Борис Николаевич, который это своими ушами слышал, и, не успела я подивиться такой разумности Дантеса, коего всегда полагала пустяшным вертопрахом, несмотря на склонность к нему государыни (а может быть, именно поэтому!), как мой муж присовокупил:

– Пушкин хотя и ошибся, но ему все же было среди кого выбирать…

И выразительно вздохнул.

Я эти его подходцы уже наизусть знала – сия интермедия означала: а мне-де не из кого было выбирать, вот я и получил супругу, которая не может мне быть родной душой, а только счета присылает! Я могла бы напомнить, что выбирать ему и впрямь было не из кого, потому что ему в шести домах отказали, когда он сватался, несмотря на то что открывалась возможность заводить счета хоть во всех модных магазинах, – но не стала свариться, ибо надоело до смерти.

И вообще я не о том!

Словом, Пушкин ревновал к Дантесу больше не жену, а Александрину, и, когда блестящий француз женился на Катрин, поэт вздохнул свободно. Но вскоре молодые супруги задумали отправиться за границу к родным мужа. И оказалось, что с ними собирается ехать и Александрина! Пушкин вышел из себя и решил во что бы то ни стало воспрепятствовать их отъезду. Он опять стал придираться к Дантесу, начал повсюду бранить его, намекая на его ухаживания, но не за Александриною, о чем он вынужден был умалчивать, а за Натали! Он беспрестанно искал случая поссориться с Дантесом, чтобы помешать отъезду Александрины. Случай вскоре представился.

В то время несколько шалунов из молодежи – Урусов, Опочинин, Строганов (кузен Идалии Полетики) и некоторые другие – стали рассылать анонимные письма по мужьям-рогоносцам. В числе многих получил такое письмо и Пушкин. «Кавалеры первой степени, командоры и кавалеры светлейшего ордена рогоносцев, собравшись в Великом Капитуле под председательством достопочтенного великого магистра ордена, его превосходительства Д.Л. Нарышкина, единогласно избрали Александра Пушкина коадъютором великого магистра ордена рогоносцев и историографом ордена. Непременный секретарь граф И. Борх»… И все же поначалу Пушкин отнесся к этому как к шутке!

Он, который раньше дрался по поводу и без повода! Даже самый примерный перечень его дуэлей достоин того, чтобы здесь его привести!

Он с молодых лет был страшный задира. Рассказывали, что, едва выйдя из лицея, как-то раз принялся шуметь в театре; сосед, майор Денисевич, его одернул… И была дуэль, на которой оба промахнулись и разошлись как ни в чем не бывало. И в Кишиневе своей задиристостью славился. Однажды в офицерском собрании схватился с каким-то прапорщиком, желая, чтобы играли не вальс, а мазурку. Вспыхнул скандал, после чего на рассвете состоялась дуэль с подполковником Старковым, командиром прапорщика. На счастье, оба противника вновь промахнулись, и секундантам удалось их примирить. А то раз не поладили слуги Пушкина и его лицейского одноклассника, барона Корфа. Пушкинский слуга был пьян и получил от барона палкой. На следующий день от Пушкина последовал вызов Корфу. Однако тот счел ниже своего достоинства стреляться из-за перебранки крепостных и ответил на картель: «Не принимаю вашего вызова из-за такой безделицы».

Граф Соллогуб мне сам рассказывал, как и он едва не был поставлен Искрой к барьеру из-за того, что Наталья Николаевна принялась графа бестактно расспрашивать о деталях его печально закончившегося романа, а тот ей сказал какую-то колкость. Отвязаться от «урожденного Ганнибала» Соллогубу удалось, только написав ему прекудрявое объяснительное письмо.

Господи, это просто невозможно представить: за тридцать семь лет жизни у Искры была двадцать одна дуэльная история! Причем во все дуэли он бросался очертя голову, друзья его едва порой удерживали, тогда как к последней врагам пришлось его толкать изо всех сил…

Этого добилась коварнейшая Идалия.

Она написала Натали письмо с просьбой 2 ноября прийти к ней в гости.

Общим местом стало пересказывать со слов княгини Веры Федоровны Вяземской, которой это поведала Натали, что Дантес вынул револьвер и грозил застрелиться, если Натали не отдастся ему. Она якобы не знала, куда деваться от его настояний; ломала руки и старалась говорить как можно громче, и, по счастью, ничего не подозревавшая дочь хозяйки дома явилась в комнату, так что гостья немедленно бросилась к ней. Это же повторял барон Густав Фризенгоф, женой которого впоследствии стала Александрина. А между тем тайна в том, что Идалия заманила Дантеса, посулив ему устроить свидание именно с Александриной! Дантес написал ей письмо, однако Идалия, которая должна была его передать, бросила письмо в печку. И на то же время, на которое было назначено свидание, зазвала к себе Натали.

Оба, жена поэта и Дантес, были страшно растерянны, но тут появилась дочь Идалии. Натали убежала, рыдая и понимая, что попала в двусмысленную ситуацию, которая может грозить ей позором, а дома рассказала обо всем мужу. Он словно чувствовал, что здесь что-то не то, и оставил историю без ответа. А потом к нему начали приходить анонимные письма. Все думали, что их авторами являются князья Долгоруков и Гагарин, недоброжелатели Пушкина, однако и эти письма были делом рук Идалии. Слухи о них пошли, как круги по воде… Теперь Пушкину просто ничего не оставалось делать, кроме как послать Дантесу вызов. Если бы он не захотел драться, его заклеймили бы позором навеки! Пушкин написал Софии Карамзиной: «Мне нужно, чтобы моя репутация и моя честь были неприкосновенны во всех уголках России, где мое имя известно!» И отправился получать свою пулю от человека, который не любил ни Россию, ни русских, а потому не мог, просто не способен был «понять в сей миг кровавый, на что он руку поднимал», что он творит…

Геккерн боялся за своего приемного сына и любовника (все знали, что они жили с Геккерном как живут мужеблудники, хотя Трубецкой и уверял, что в этих сношениях тот был только пассивным импудикусом[40]… Только!!! Боже мой! Да уж лучше быть tante, чем tapette[41], они хоть ведут себя как мужчины!), а потому удерживал его от принятия вызова. Тогда Пушкин написал письмо ему самому, Геккерну, где простыми русскими словами охарактеризовал наклонности как отца, так и приемного сына, отказал им от дома и заявил среди прочего, что молодой Дантес болен сифилисом. Такое оскорбление снести невозможно, даже если оно было правдой. В тот же день Геккерн объявил Пушкину, что его вызов в силе и Дантес готов принять его.

О подлинных причинах дуэли мало кому известно теперь, это прикрыто покровом некоей тайны, а в былые времена об этом очень многие говорили. И государь, который всегда знал о каждом из своих подданных порою больше, чем сам этот человек, был осведомлен об интриге, которую сначала полагал просто светской игрой. Он ужаснулся, узнав о смертельном ранении Пушкина, но не собирался судить Дантеса более жестоко, чем можно судить орудие, а он был именно орудием неистовой Идалии и ее мести…

Конечно, когда Идалия выстраивала свою тайную интригу, она должна была учитывать риск, что Пушкину повезет и под пулю попадет Дантес. Но, во-первых, он еще на младшем курсе Сен-Сирской военной школы во Франции завоевал первый приз за стрельбу. Кроме того, в Идалию вселяло надежду пророчество какой-то гадалки, которая посулила Пушкину, что он умрет от белой лошади или беловолосого человека. А Дантес обладал белокурыми волосами! Кроме того, он был бледен лицом, носил белый мундир кавалергарда и ездил на белой лошади…

Наверное, об этом пророчестве помнил и Пушкин, именно поэтому так долго уклонялся от дуэли.

Словом, настал тот черный день, когда самая светлая Искра нашей поэзии погасла. Я тогда еще не знала, какую ужасную роль сыграла в этом Идалия, и не видела для Дантеса ни малейшего оправдания. Впрочем, я и потом этого оправдания не видела. И слышать пылкие заступничества за него императрицы мне было невыносимо. Я не понимала, как можно не горевать и не жаждать мести, когда мы лишись истинного сокровища России. Я не понимала, как может государыня со вздохом бросить: «Бедный Жорж, как он должен был страдать, узнав, что его противник испустил дух!»

Я их величествам тогда такого наговорила… Об этом в то время много сплетничали во всех слоях общества! В ком-то моя решительность и бесцеремонность вызвали ужас, в ком-то – негодование, в ком-то – восхищение.

Пустое тщеславие, конечно, но я не могу удержаться и не вспомнить некие незамысловатые стихи, которые написал тогда один литератор – Борис Михайлович Федоров:

Восторгом мысль моя согрета:Вы были дивный идеал,Когда любимого ПоэтаВаш голос славу защищал.Ценя и мысль, и выраженье,И чувства пламенной мечты,Вы сами были вдохновеньеИ чистый гений красоты.Хоть мимолетно Вы касалисьСтрун лиры Пушкина златой,Их звуки в сердце отзывались,Чаруя, властвуя душой.Вот лучший лавр его могилы.О, если б он услышать мог,Кто был его защитник милый,Покров бы смертный он расторг…Он возвратился б снова миру;Душою Гений не угас;Но Вам бы – посвятил он лиру,И все звучал бы он – о Вас!..

Наверное, во многом я была несправедлива и жестока к государю в своих обвинениях, однако кто знает: если бы не моя несправедливость, взял ли бы граф Строганов (заметим, сводный брат Идалии Полетики!) на себя все издержки по похоронам Пушкина и приказал ли бы государь дать разрешение на погребение по православному обряду: ведь жертвы дуэлей приравнивались к самоубийцам, не заслуживали отпевания и должны были быть похоронены вовсе за церковной оградой, прислал ли бы умирающему прощальную записку: «Если Бог не велит нам уже свидеться на здешнем свете, посылаю тебе мое прощение и мой последний совет умереть христианином. О жене и детях не беспокойся, я беру их на свои руки», взял ли бы их действительно «на свои руки», распорядившись заплатить все долги, в том числе и по заложенному имению, назначить вдове и дочерям пенсион по замужество, сыновей определить в пажи и выдать по полторы тысячи рублей на воспитание каждого вплоть до поступления на службу, сочинения Пушкина издать за казенный счет в пользу вдовы и детей, а также отправить семье единовременно десять тысяч рублей.

Натали, повинуясь последней воле мужа, уехала на некоторое время в деревню, а потом вышла замуж за Ланского. Государь никогда не мог избавиться от власти ее красоты. Говорят, медальон с ее изображением он всегда имел при себе…

Еще одна его тайная любовь – ах, Боже мой, сколько их было, и я попала в их число…