В одном лице

Мэри Маршалл Дин больше не решалась покидать дом; мир слишком глубоко ранил ее. Она осталась жить с моей бабушкой — неизменным источником пренебрежительных и шаблонных замечаний, — которая относилась к паршивой овечке столь же неодобрительно, как и надменная тетя Мюриэл. Только у дедушки Гарри всегда находилось доброе и ободряющее слово для его «малышки», как он звал мою мать. Он обращался к ней с особенной интонацией и, кажется, считал, что мама еще не до конца оправилась от случившегося. Я восхищался дедом — он не только старался поддержать мамину то и дело падающую уверенность в себе, но и мне частенько поднимал настроение, когда я в этом нуждался.

Помимо исполнения обязанностей суфлера в театре Ферст-Систер мама работала секретарем на лесопилке и лесном складе; владелец и управляющий (то есть дедушка Гарри) предпочел закрыть глаза на то, что курсы секретарей мама так и не окончила, — его вполне устраивали ее навыки машинистки.

Должно быть, о моей матери поговаривали за ее спиной — работники лесопилки, я имею в виду. Мужчины отпускали замечания отнюдь не о скорости ее печати, но готов поспорить, что они всего лишь повторяли услышанное от жен и подружек. Конечно, работники отмечали, что моя мать хороша собой, но я уверен, что источником слухов о Мэри Маршалл Дин, ходивших на лесопилке — и, что гораздо хуже, в лагерях лесорубов, — были их вторые половины.

Я говорю «гораздо хуже», потому что за лагерями лесорубов присматривал Нильс Боркман; конечно, без травм на этой работе никогда не обходилось, но не были ли причиной некоторых «происшествий» неосторожные замечания в адрес моей матери? На складе леса тоже время от времени происходили несчастные случаи — и порой я готов был биться об заклад, что пострадавшим оказывался как раз тот парень, который повторял слова своей жены или подружки о моей матери. (Ее так называемый муж не особенно-то рвался на ней жениться; вместе они не жили, расписались там они или нет, и у этого парнишки не было отца — думаю, о маме говорили что-нибудь в таком роде.)

Дедушка Гарри никогда не отличался боевым характером; я догадываюсь, что Нильсу Боркману не раз приходилось вставать на защиту своего друга и партнера — и его дочери.

— Эх, Нильс, теперь он не сможет работать месяца полтора — со сломанной-то ключицей, — иногда выговаривал ему дедушка Гарри. — Каждый раз, когда ты, по твоему выражению, вправляешь кому-нибудь мозги, мы вынуждены выплачивать компенсацию!

— Мы можем себе позволить выплатить компенсацию, Гарри, — а он раз-другой будет думать, что говорит, — обычно отвечал на это Нильс.

— «В другой раз», Нильс, — мягко поправлял старого друга дедушка Гарри.

В моих глазах мама была не просто на пару лет младше своей вредной сестры Мюриэл; из них двоих мама была намного красивее. И не важно, что у нее не было внушительной груди и звучного голоса старшей сестры. Мэри Маршалл Дин была в целом лучше сложена. Мне чудилось в ней что-то азиатское: у нее была миниатюрная фигурка, миндалевидное лицо и необыкновенно большие (и широко поставленные) глаза, не говоря уже об удивительно маленьком ротике.

«Золотко» — так окрестил ее Ричард Эбботт, когда они начали встречаться. И так он с тех пор ее и звал — не Мэри, а просто Золотко. Имя прижилось.

Сколько же прошло с того дня, как они начали встречаться, до момента, когда Ричард Эбботт обнаружил, что у меня нет собственной библиотечной карточки? (Не так уж много; я помню, что стояла ранняя осень, листья еще только начали желтеть.)

Мама рассказала Ричарду, что я не большой любитель чтения, и в результате Ричард выяснил, что мама и бабушка сами приносят книги из городской библиотеки, чтобы я их читал — или не читал, что случалось намного чаще.

Остальные книги переходили ко мне по наследству от назойливой тети Мюриэл; в основном это были женские романы, которые уже прочитала и забраковала моя неотесанная двоюродная сестра. Время от времени сестрица Джеральдина выражала свое презрение к сюжету романа или главным героям прямо на полях книги.

Джерри — только тетя Мюриэл и бабушка называли ее Джеральдиной — была на три года старше меня. Той осенью, когда Ричард Эбботт начал встречаться с моей матерью, мне было тринадцать, а кузине Джерри — шестнадцать. Поскольку Джерри была девочкой, она не могла учиться в академии Фейворит-Ривер. Ее жутко бесило, что посещать частную школу разрешено только мальчикам, поскольку каждый учебный день ей приходилось ехать на автобусе в Эзра-Фоллс — в ближайшую к Ферст-Систер публичную школу.

Часть своей ненависти к мальчикам Джерри изливала на полях романов, которые потом доставались мне; ее презрение к девочкам, которые сходят с ума по мальчикам, также находило отдушину на этих страницах. Как только тетя Мюриэл любезно делилась со мной очередным женским романом, я бросался читать комментарии Джерри на полях. Сами романы были скучными до отупения. Но рядом с заунывным описанием первого поцелуя героини на полях стояло: «Поцелуй лучше меня! У тебя десны полопаются! Я тебя так поцелую, что ты обоссышься!».

Героиня романа была самодовольной занудой и в жизни не позволила бы своему ухажеру дотронуться до ее груди — и Джерри на полях откликалась: «Я бы твои сиськи стерла в ноль! И попробуй-ка мне помешать!».

Что же до книг, которые приносили мама и бабушка из публичной библиотеки Ферст-Систер, это были (в лучшем случае) приключенческие романы: истории о мореплавателях, обычно с участием пиратов, или вестерны Зейна Грея; хуже всего были неправдоподобные научно-фантастические романы и не менее невероятные футурологические рассказы.

Разве мама и бабушка Виктория не замечали, как одновременно восхищает и пугает меня жизнь на Земле? Мне ни к чему были дальние галактики и неизвестные планеты. Я слишком мало понимал в настоящем и вечно боялся, что неправильно поймут меня самого; одна мысль о будущем уже была для меня настоящим кошмаром.

— Но почему бы Биллу самому не выбирать себе книги? — спросил маму Ричард Эбботт. — Билл, тебе же тринадцать, верно? Что тебе интересно?

За исключением дедушки Гарри и неизменно дружелюбного (и обвиняемого в пьянстве) дяди Боба, никто раньше не спрашивал меня об этом. По-настоящему мне нравились разве что пьесы, которые ставили в театре Ферст-Систер; я мечтал, что однажды выучу их наизусть слово в слово, как всегда делала мама. И тогда, воображал я, если она заболеет или попадет в аварию — в Вермонте автокатастрофы не были редкостью, — я стану суфлером вместо нее.

— Билли! — сказала моя мать, рассмеявшись как будто бы невинно, как она это умела. — Расскажи Ричарду, что тебе интересно.

— Мне интересен я, — ответил я. — Какие есть книги про кого-то вроде меня? — спросил я Ричарда Эбботта.

— Билл, ты не поверишь, — сказал мне Ричард. — Тема взросления, перехода от детства к юности — в общем, есть множество чудесных романов, исследующих эти таинственные земли! Пойдем-ка посмотрим.

— В такой час? Куда это вы пойдете? — с тревогой спросила бабушка. Все это происходило после раннего ужина, обычного для учебных дней, — еще не стемнело окончательно, но сумерки уже сгущались. Вся семья собралась в столовой.

— Ричард ведь может сходить с Биллом в нашу городскую библиотеку, Вики, — сказал дедушка Гарри. Бабушке как будто влепили пощечину; она была настолько Викторией (пусть и только в своей голове), что никто, кроме деда, никогда не называл ее «Вики», и каждый раз это обращение вызывало у нее негодование. — Спорить готов, мисс Фрост не закрывает библиотеку часов до девяти.

— Мисс Фрост, — произнесла бабушка с нескрываемым отвращением.

— Ну-ну, терпимее, Вики, терпимее, — сказал дед.

— Пошли, — повторил Ричард Эбботт. — Получишь собственную библиотечную карточку — уже неплохо для начала. Потом настанет черед и для книг; я полагаю, что скоро они потекут рекой.

— Рекой! — радостно воскликнула мама, но в ее голосе отчетливо слышалось недоверие. — Ричард, ты плохо знаешь Билли, — он не большой любитель чтения.

— Увидим, Золотко, — ответил ей Ричард и подмигнул мне. Моя влюбленность в него становилась все менее излечимой; если мама уже начала влюбляться в Ричарда Эбботта, то она была не одинока.

Помню тот удивительный вечер — в компании неотразимого Ричарда Эбботта мне казалась романтичной даже такая обыкновенная вещь, как прогулка по Ривер-стрит. Было тепло и душно, как в летнюю ночь, где-то вдалеке ворчала гроза. Все соседские дети и собаки высыпали играть на задние дворы Ривер-стрит, и колокол на часовой башне академии Фейворит-Ривер отбивал время. (Было всего семь часов сентябрьского вечера, и мое детство, как и сказал Ричард, уступало дорогу юности.)

— Билли, а что именно в тебе самом тебя интересует? — спросил меня Ричард Эбботт.

— Мне интересно, почему у меня возникают внезапные, необъяснимые… влюбленности, — сказал я ему.

— Ах, влюбленности — скоро у тебя их будет еще больше, — с воодушевлением сказал Ричард. — Это обычное дело, так и должно быть — и нужно получать от них удовольствие! — прибавил он.

— Иногда я влюбляюсь в неподходящих людей, — попытался объяснить я.

— Не бывает «неподходящих» людей, Билл, — уверил меня Ричард. — Нельзя влюбиться или не влюбиться в кого-либо по своей воле.

— А-а, — сказал я. Мне было тринадцать, и я понял только, что влюбленность — нечто еще более страшное, чем я себе представлял.

Забавно вспоминать, что всего через шесть лет, когда мы с Томом отправились в то летнее путешествие — в поездку по Европе, которая не совсем удачно началась в Брюгге, — сама мысль о влюбленности уже казалась мне невозможной. Тем летом мне было всего девятнадцать, но я был уверен, что никогда не полюблю снова.

Не знаю точно, чего ждал от этого лета бедный Том, но я был еще так неопытен, что вообразил, будто навсегда распростился с влюбленностями, способными причинить мне боль. Я был, по правде сказать, столь удручающе простодушен — как и Том, — что решил, будто теперь у меня есть вся жизнь на восстановление от того незначительного ущерба, который нанесли мне муки любви к мисс Фрост. Я еще не приобрел достаточного опыта в отношениях, чтобы осознать глубину влияния мисс Фрост; ущерб оказался не таким уж незначительным.

Что касается Тома — тут я просто решил быть более осторожным, когда буду поглядывать на юных горничных или других женщин с маленькой грудью, которых мы с Томом встретим в поездке.

Я осознавал, как легко обидеть Тома; я видел, как чувствителен он к «маргинализации», как он выражался, — ему вечно мерещилось, что его не замечают, или же принимают как должное, а то и откровенно игнорируют. Мне казалось, что я веду себя крайне осторожно и не позволяю себе явно засматриваться на кого-то еще.

Но однажды ночью — мы были в Риме — Том сказал мне:

— Лучше бы ты просто пялился на проституток. Им нравится, когда на них смотрят, Билл, и, честно говоря, мне больно знать, что ты думаешь о них — особенно о той высокой, с еле заметными усиками, — но даже не взглянешь в их сторону!

В другую ночь — не помню, где мы остановились, но мы уже легли, и я думал, что Том уснул, — он произнес в темноте:

— Как будто тебе прострелили сердце, Билл, но ты не замечаешь ни раны, ни кровотечения. Сомневаюсь, что ты даже выстрел-то услышал!

Но я забегаю вперед; увы, это извечная повадка писателя, которому известен конец истории. Лучше вернемся к Ричарду Эбботту и нашему походу за моей первой библиотечной карточкой — и к героическим стараниям Ричарда убедить меня, тринадцатилетнего подростка, что не бывает «неподходящих» объектов для влюбленности.

Тем сентябрьским вечером библиотека практически пустовала; как я потом узнал, так бывало почти всегда. (Еще удивительнее было то, что я никогда не видел там детей; лишь годы спустя я понял причину.) На неудобном с виду диванчике примостились две пожилые дамы; в торце длинного стола сидел старик, обложившийся стопками книг, но, по-видимому, он не столько намеревался их читать, сколько стремился забаррикадироваться от своих соседок.

Я заметил также двух унылого вида старшеклассниц, страдавших в публичной школе Эзра-Фоллс вместе с кузиной Джерри. Наверное, они пришли делать то, что Джерри называла их «максимально минимальным» домашним заданием.

От пыли, скопившейся за многие годы на бесчисленных переплетах, я чихнул.

— Надеюсь, это не аллергия на книги, — отозвался кто-то — это были первые обращенные ко мне слова мисс Фрост; обернувшись и увидев ее, я потерял дар речи.

— Этому мальчику нужна библиотечная карточка, — сказал Ричард Эбботт.

— И кто же у нас «этот мальчик»? — поинтересовалась у него мисс Фрост, не глядя на меня.

 — Это Билли Дин — вы ведь знаете Мэри Маршалл Дин, — объяснил Ричард. — Ну вот, Билл ее сын…

— Ах, боже мой, ну конечно! — воскликнула мисс Фрост. — Так это тот самый мальчик!

В таком маленьком городке, как Ферст-Систер, штат Вермонт, все знали обстоятельства моего появления на свет — как знали и то, что муж моей матери был мужем только номинально. У меня сложилось ощущение, что каждый горожанин знал историю моего отца-связиста. Уильям Фрэнсис Дин сбежал, и все, что осталось от сержанта в Ферст-Систер, — его фамилия, с приставкой «младший», прилепившейся в конце. Хоть мисс Фрост и не была со мной знакома до этого сентябрьского вечера 1955 года, она, без сомнения, знала обо мне все.

— Но вы, я так понимаю, не мистер Дин — вы ведь не отец этому мальчику, не так ли? — спросила Ричарда мисс Фрост.

— Нет-нет… — начал было Ричард.

— Я так и подумала, — сказала мисс Фрост. — В таком случае вы… — она сделала паузу, явно не собираясь заканчивать свою фразу.

— Ричард Эбботт, — представился Ричард.

— Новый учитель! — провозгласила мисс Фрост. — Приглашенный в отчаянной надежде на то, что хоть кто-то в академии Фейворит-Ривер сможет донести до этих мальчишек Шекспира.

— Да, — ответил Ричард, удивленный, что библиотекарше известны такие подробности — его задачей действительно было не только преподавать английский, но и заставить мальчиков читать и понимать Шекспира. Я был удивлен еще больше; хотя я слышал, как Ричард рассказывает дедушке о своем интересе к Шекспиру, я впервые узнал о его просветительской миссии. Похоже, Ричарда Эбботта наняли, чтобы Шекспир у мальчишек из ушей полез!

— Ну что ж, удачи, — сказала ему мисс Фрост. — Поверю, когда увижу, — добавила она, улыбнувшись мне. — А вы собираетесь ставить что-нибудь из Шекспира? — спросила она Ричарда.

— Я уверен, что это единственный способ заставить их читать и понимать Шекспира, — ответил Ричард. — Им нужно видеть эти пьесы на сцене — а еще лучше самим участвовать в постановках.

— Все эти мальчишки в роли женщин и девушек, — раздумчиво произнесла мисс Фрост, покачав головой. — Вот вам и «намеренная приостановка неверия», и все прочее, о чем там говорил Кольридж, — заметила она, все еще улыбаясь мне. (Я вообще-то терпеть не мог, когда мне ерошили волосы, но когда это сделала мисс Фрост, я просто засиял в ответ.) — Это ведь Кольридж, да? — спросила она Ричарда.

— Да, он самый, — ответил Ричард. Я видел, что мисс Фрост его заворожила, и если бы он совсем недавно не влюбился в мою мать — то кто знает?.. По моему незрелому мнению, мисс Фрост была сногсшибательной красавицей. Одной рукой она ерошила мне волосы, но другая ее ладонь лежала на столе недалеко от рук Ричарда Эбботта; увидев, что я смотрю на их руки, она убрала свою ладонь со стола. Я почувствовал, как ее пальцы легко дотронулись до моего плеча.

— И что же тебе хотелось бы прочесть, Уильям? — спросила она. — Ты ведь Уильям, не так ли?

— Да, — ответил я ей, волнуясь. «Уильям» звучало так по-взрослому. Влюбленность в маминого ухажера смущала меня; гораздо более сильное увлечение статной мисс Фрост показалось мне намного более приемлемым вариантом.

Я заметил, что ее ладони шире, а пальцы длиннее, чем у Ричарда Эбботта, и пока они стояли рядом, я обратил внимание, что бицепсы у нее тоже побольше, а плечи пошире; да и ростом она была выше Ричарда.

Но кое в чем они были схожи. Ричард выглядел очень молодо — он сошел бы за ученика академии Фейворит-Ривер; вероятно, бриться ему приходилось не больше двух-трех раз в неделю. А у мисс Фрост, несмотря на широкие плечи, сильные руки и (я только теперь заметил) внушительную ширину грудной клетки, была совсем небольшая грудь. Ее грудь была юной, только наливающейся — или так мне показалось; впрочем, мне было тринадцать, и я лишь недавно начал обращать внимание на женские груди.

У кузины Джерри грудь была побольше. Даже у четырнадцатилетней Лоры Гордон, слишком фигуристой, чтобы играть Хедвиг в «Дикой утке», была более «заметная грудь» (по выражению моей наблюдательной тети Мюриэл), чем у импозантной во всех прочих отношениях мисс Фрост.

Я был слишком сражен, чтобы выговорить хоть слово в ответ, — но мисс Фрост (очень терпеливо) повторила свой вопрос.

— Уильям? Полагаю, тебя интересует чтение, но не мог бы ты сообщить, какая литература тебе нравится — художественная или нет, и какие темы ты предпочитаешь? — спросила мисс Фрост. — Я видела этого мальчика в нашем театре! — неожиданно сообщила она Ричарду. — Я заметила тебя за кулисами, Уильям, — похоже, ты очень наблюдателен.

— Да, — с трудом выдавил я. И вправду, я был столь наблюдателен в отношении мисс Фрост, что готов был начать мастурбировать не сходя с места, но вместо этого я собрался с силами и спросил:

— Вы знаете какие-нибудь романы о молодых людях… и опасных влюбленностях?

Мисс Фрост пристально посмотрела на меня.

— Опасных влюбленностях, — повторила она. — Объясни, что опасного во влюбленности.

— Влюбленность в неподходящего человека, — сказал я ей.

— Я сказал ему, что так не бывает, — вмешался Ричард Эбботт. — Не бывает «неподходящих» людей, мы свободны влюбляться в кого пожелаем.

— Не бывает «неподходящих» людей — вы серьезно? — спросила мисс Фрост Ричарда. — Напротив, Уильям, есть множество выдающихся произведений о влюбленностях в неподходящих людей, — сообщила она мне.

— Ну, это вот и интересует Билла, — сказал ей Ричард. — Влюбленности в неподходящих людей.

— Непростая тема, — сказала мисс Фрост; все это время она лучезарно улыбалась мне. — Мы с тобой начнем не спеша — доверься мне, Уильям. Не стоит бросаться во влюбленности в неподходящих людей очертя голову.

— И что же вы задумали? — спросил Ричард Эбботт. — Начнем с «Ромео и Джульетты»?

— Проблемы Монтекки и Капулетти — это не проблемы Ромео и Джульетты, — сказала мисс Фрост. — Ромео и Джульетта как раз друг другу подходили, это с семьями у них было херовато.

— Понятно, — сказал Ричард — небрежно брошенное «херовато» потрясло и его, и меня. (Так странно было слышать его из уст библиотекаря.)

— Я подумывала о двух сестрах, — быстро сменила тему мисс Фрост. Сначала мы с Ричардом неверно ее поняли. Мы решили, что она собирается сказать что-то глубокомысленное о моей матери и тете Мюриэл.

Когда-то я думал, что городок Ферст-Систер, что буквально означает «первая сестра», назвали в честь тети Мюриэл; она излучала достаточно самомнения, чтобы дать имя целому городу (пусть и небольшому). Но дедушка Гарри просветил меня относительно происхождения имени нашего городка.

Фейворит-Ривер, то есть «любимая река», была притоком реки Коннектикут; когда первые лесорубы валили лес в долине реки Коннектикут, они дали имена некоторым впадающим в нее рекам, по которым сплавляли лес, — по обеим сторонам большой реки, и в Вермонте, и в Нью-Хэмпшире. (Видимо, индейские названия им пришлись не по нутру.) Эти первые лесосплавщики дали имя и Фейворит-Ривер, «короткому пути» к реке Коннектикут, поскольку на ней почти не было поворотов, где могли бы застрять плоты. Что же касается нашего Ферст-Систер, он получил свое имя из-за плотины на Фейворит-Ривер. Благодаря этой запруде в городе построили лесопилку и склад леса, и мы сделались «первой из сестер» других, более крупных фабричных городов на реке Коннектикут.

Я счел объяснение дедушки Гарри намного менее волнующим, чем мое предположение о том, что наш городок назван в честь напыщенной маминой сестры.

Тем не менее, когда мисс Фрост сказала, что «подумывала о двух сестрах», нам с Ричардом Эбботтом одновременно пришли в голову дочери Гарри Маршалла. Вероятно, мисс Фрост заметила, что я выгляжу озадаченным, а Ричард на время утратил свою ауру героя-любовника; он выглядел смущенным и растерянным. Тогда мисс Фрост добавила:

— Я, разумеется, имею в виду сестер Бронте.

— Разумеется! — вскричал Ричард; на его лице явно читалось облегчение.

— Эмили Бронте написала «Грозовой перевал», — объяснила мне мисс Фрост. — А Шарлотта Бронте написала «Джейн Эйр».

— Никогда не доверяй человеку, у которого на чердаке живет сумасшедшая жена, — сказал мне Ричард. — И если встретишь кого-то по имени Хитклифф, держись настороже.

— Вот это влюбленности так влюбленности, — со значением сказала мисс Фрост.

— Но ведь это женские влюбленности? — спросил библиотекаршу Ричард. — Билл, наверное, подразумевал скорее истории о юношах.

— Влюбленность есть влюбленность, — ответила мисс Фрост без малейшего сомнения. — Все дело в том, как книга написана; вы же не хотите сказать, что «Грозовой перевал» и «Джейн Эйр» — это женские романы, правда?

— Конечно, нет! Безусловно, важно то, как книга написана! — воскликнул Ричард Эбботт. — Я всего лишь имел в виду, что более мужская история…

— Более мужская, — повторила мисс Фрост. — Ну, есть еще, конечно, Филдинг, — сказала она.

— Да-да! — воскликнул Ричард. — Вы о «Томе Джонсе»?