Война кончается войной

— Что за странная манера, — гнусаво заметил старик, — называть незнакомых людей папами, мамами и другими близкими родственниками. А ведь мы с вами даже не знакомы. Если вы пришли по делу, так излагайте. Впрочем, вас, молодой человек, я вижу здесь второй или третий раз.

Шаров кивнул и развел руками.

— Да, я приходил к вашей соседке — Оксане Акулович.

— Вы ее жених, и это написано на вашем убитом горем лице. Вы, кажется, спрашивали меня, не видал ли я девушку на днях? Уверяю вас, молодые люди, с тех пор ничего в этой ситуации не изменилось. Оксана по-прежнему не известила меня о сроках возвращения, как и о месте своего нынешнего пребывания.

— Стоп, стоп, стоп, — взмолился со смехом Васильев. — Мы хотели задать вам только один вопрос.

— Так задавайте, — пожал старик плечами, и капля с его носа упала-таки на край пледа. — Только вы сразу скажите: если вы Оксану на пикник ждете, — это одно, но если с ней беда, а это в наше неспокойное время бывает сплошь и рядом, это — другое. Тоже скажите. Я же ей не чужой.

— С ней что-то случилось, — тихо ответил Шаров, и все посмотрели на него. — Она должна была прийти ко мне на свидание третьего дня. Никогда такого не было, чтобы Оксана опаздывала или не приходила совсем. Понимаете? А в городе стреляют.

— Да-да, — покивал старик головой, потом задумчиво посмотрел на Васильева. — Скажите, товарищ командир, а вы давно из Киева?

— Очень давно, папаша, — погрустнел Васильев. — Так, значит, ничего вы про Оксану нам нового не расскажете?

— Да откуда новое, — пожал старик плечами и замолчал.

— Ладно, спасибо все равно, — улыбнулся Шаров и пошел по коридору к двери следующей квартиры. Васильев двинулся было следом, но старый еврей остановил его, как-то странно поглядев в глаза.

— А вы бы на секунду задержались, товарищ командир. Я тут про Киев вас хотел расспросить. Пусть ваш товарищ идет, а вы на секунду.

Васильев внимательно посмотрел старику в глаза, потом вслед напарнику. Весь его большой опыт оперативника сейчас подсказывал, что старик его остановил не из-за пустого любопытства. И речь пойдет не о Киеве.

— Да, я слушаю, — серьезно сказал Васильев.

— Я не хотел травмировать молодого человека, — тихо заговорил старик, — я не знаю, насколько вынослива его юношеская психика, но вы, как старший товарищ, сможете повлиять на юношу. Дело в том, что его Оксана встречалась с другим мужчиной, и он бывал у нее в квартире.

— И она встречалась с ним так открыто, зная, что Олег может узнать все от вас? — не поверил Васильев.

— Видите ли, товарищ командир, — старик грустно посмотрел на Васильева, — ваш юный друг немного ошибался на счет своей любимой. Она думала, что я старый, глухой и слепой, потому и не таилась. А я все слышал.

— У нее была любовь с тем, другим мужчиной? — удивился Васильев и поморщился.

— Боже вас упаси. У них были чисто деловые отношения. Не знаю за что, но он ей платил деньги. И это не было платой за любовь. И еще я вам скажу, товарищ командир, Оксана всегда делала вид, что относится ко мне с симпатией, жалеет меня, старого одинокого человека. А ведь она не любит нас… евреев. Этого не скрыть.

— Вы это серьезно? — удивился Васильев и снова покосился на Шарова, который уже беседовал с какой-то женщиной в самодельных бигуди под шелковой косынкой.

— Я еврей, — горестно ответил старик, — и был евреем всегда. И до 39-го года в Польше, и во время немецкой оккупации. И сейчас я остаюсь евреем, евреем, наверное, и умру. И всю жизнь живу в таких местах, где евреев, мягко говоря, не любят. Вы вот равнодушно ко мне относитесь, вам плевать, что я еврей. И я это чувствую. И чувствую, когда мной брезгуют. Вы не понимаете, а я вот чувствую. Так вот ваша Оксана брезговала мной, но тщательно это скрывала. Почему? Ее не заставляли со мной общаться и любить меня, как родного, зачем ей нужен был этот спектакль?

За пару часов они обошли почти весь дом. Кто-то видел Оксану «на днях», как они выражались, кто-то чесал в затылке. Но никто не мог подтвердить, что видел девушку с вещами, собиравшуюся в отъезд или в состоянии нервного срыва или истерики. Никто не мог назвать причин, по которым она могла бы срочно и неожиданно уехать. В управлении Васильев быстро убедил Бессонова, что Оксану Акулович нужно незамедлительно заявлять в оперативный розыск. Владимир Сергеевич выслушал напарника, с сомнением пожевал нижнюю губу, но согласился. Правила и внутренняя этика требовала отстранить Шарова от расследования обстоятельств исчезновения Оксаны, но и тут Бессонов согласился с доводами Васильева и ничего не стал менять.

Они приехали на последний адрес, который им удалось установить. Оксана Акулович была сиротой. Ее мать родилась и прожила до тридцати восьми лет в Полесье под Пинском. Там же сохранилась и ее могила. А также выписка, свидетельствующая, что Акулович Зося Яновна умерла в результате пневмонии и отека легких в 1934 году. Отец семью оставил давно, его следы затерялись еще до революции.

Сама Оксана с 16 лет батрачила в окрестных деревнях, установить которые не представилось возможным. Во время оккупации она попала в списки подлежащих отправке на работы в Германию.

Это все Шаров знал от самой Оксаны, ничего нового розыск ему лично пока не открыл. Наступил момент, когда молчать было больше нельзя, и Васильев начал рассказывать. Сначала о подозрениях старого еврея — соседа Оксаны, потом о неясностях биографии девушки.

Они сидели на заднем сиденье оперативной машины управления. Васильев говорил и говорил.

— Стойте, — перебил капитана Шаров, — но неясности и отсутствие данных — это еще не доказательства ее вины, не подтверждение, что она враг.

— Ты сам понимаешь, что я близок к истине, а то бы давно с кулаками на меня кинулся, — серьезно возразил Васильев. — А слова соседа?

— Старик явно выжил из ума. Бред полнейший.

— А то, что она исчезла так неожиданно, явно не имея возможности и даже мотива куда-то уезжать? Это тебе как? А то, что она даже на работе в госпитале не отпросилась и не оформила отпуск? Это как? Знаю, скажешь, что она не собиралась уезжать, просто с ней что-то случилось? Так я тебе скажу, что с ней случилось. Ты извини меня, Олег, что сразу не признался. Боялись мы, что ты сорвешься. Ведь у вас все серьезно было. По описаниям мужчина, что приходил к ней на квартиру, похож на Сергея Аркадьевича Горохова, заместителя председателя областной Продовольственной комиссии.

— Она его любовница? — играя желваками, спросил Шаров.

— Все гораздо хуже. После того как нам удалось установить, что Коваленко встречался с Гороховым, мы заинтересовались его личностью и запросили сведения из Лиды, откуда родом Горохов. Настоящий Горохов умер от ран в военном госпитале и похоронен в братской могиле в 43-м году.

— Тогда этот кто? — спросил Шаров. Стало ясно, что профессиональный интерес пересилил личное, что угнетало его в последнее время.

— Нам повезло, что в руки партизан в Белоруссии попал архив СД. Помнишь, когда гитлеровцы пытались бороться с белорусскими партизанами руками украинских националистов? Так вот, одним из руководителей того сборного подразделения был некто Плужник Николай Генрихович, уроженец Львова. Нам его фотография попала в руки. Так вот Горохов — это Плужник.

— Оксана связана с националистическим подпольем?

— Видимо, да, — со вздохом кивнул Васильев. — И, судя по всему, была специально к тебе приставлена с заданием получать сведения о твоей оперативной работе.

— Ясно, — зло оскалился Шаров. — Теперь начнутся вопросы ко мне. А не сболтнули ли вы, товарищ старший лейтенант, чего-нибудь лишнего при своей дивчине в минуты нежного общения? Не задавала ли вам означенная дивчина странных вопросов?

— А ты как думал? — разозлился Васильев, но тут же перешел на шепот: — А ты как думал? Ты не трактористом в колхозе работаешь! Естественно, вопросы будут, и расследование будет. Не удивляйся, если недоверие кто-то выскажет. Только обижаться не смей, понял!

— Ладно, не надо меня агитировать! Сам других так же агитировал не раз. Сейчас-то что? Меня отстранили от работы по этому делу?

— Нет, хотя и должны были. Видишь, доверяют тебе, и Воротников за тебя грудью встал. Ты сейчас очень важное лицо во всей операции. Мы не знаем, как дальше будет, но может случиться, что твоя роль станет ключевой, когда мы будем брать Оксану и Плужника.

— Мы объехали все адреса, где могла быть Оксана и где могли знать о ее месте нахождения. Ни подруга, ни завотделением в ее больнице, ни их общий друг, который собирает вечеринки для молодежи… Мы за эти два дня опросили почти полсотни людей.

— Вон в том доме с покосившейся калиткой и разросшимся кустарником, по нашим сведениям, сейчас находятся Коваленко и Плужник. Брать их придется сегодня, правда, хотелось бы понаблюдать, получить больше представления об их связях. Не исключено, что Оксана тоже там, хотя я больше склонен верить, что мы на нее выйдем через наблюдение за Гороховым-Плужником. Но, увы, время поджимает, и ситуация накаляется. Националистическое подполье что-то готовит, Москва приказывает поторопиться.

— Он мог послать ее с каким-нибудь заданием, — предположил Шаров. — Не обязательно, что она здесь. Мог в другой город отправить или вообще за пределы Украины. Вы же сами говорили, что у них сильный голод на кадры и большие потери за последние месяцы.

Васильев покосился на собеседника и внутренне порадовался, что старший лейтенант начал мыслить продуктивно и без особых эмоций.

Посмотрев на часы, капитан решительно открыл дверь машины. Вдоль стен узкой улочки скрытно двинулись автоматчики из полка НКВД. На противоположный стороне заняли позиции снайпер и пулеметчик с «дегтяревым».

К машине подбежал парень с автоматом, кивнул Шарову и быстро заговорил, обращаясь к Васильеву:

— Опоздали. Горохова и Коваленко там уже нет. Мотоцикл на месте, а они ушли.

— Черт, проворонили! — взорвался Васильев и выскочил из машины. — Когда они могли уйти?

— По показаниям свидетеля, около полуночи.

— Какого черта он вам не сообщил?

— Товарищ капитан, в интересах секретности операции ему такая задача не ставилась. Да и уверенности на сто процентов нет, что он предан нам полностью. Могла сорваться вся операция.

— Она и так сорвалась. Главные объекты ушли, а кто в доме, вы знаете? Они засекли оцепление?

— Там примерно шесть человек с автоматами. Сдаваться не хотят.

— Вот денек, а! — проворчал Васильев, отстегивая свой автомат от передней панели машины, где он был закреплен брезентовыми пряжками. — Огня не открывать, пока я сам не поговорю с ними. Вот вляпались! Теперь придется брать или уничтожать. А Плужник об этом узнает. И Коваленко узнает. И лягут на дно!

Они побежали к дому, где за забором, прикрываясь густым кустарником, затаились автоматчики.

Этот дом Васильев сумел разглядеть еще два дня назад, когда поступила оперативная информация, что его используют для конспиративных встреч представители подпольной ячейки ОУН. С одной стороны общий забор, отделяющий двор соседнего дома. Там живет осведомитель — полуглухой старик. Задняя часть двора выходит на пустырь, захламленный гнилыми досками, сухими ветками фруктовых деревьев. Пустырь спускается к речушке с топкими берегами, в которой целыми днями плещутся гуси да приходят на водопой коровы. Другая сторона двора примыкает к каменной стене разрушенного здания. Был тут какой-то магазин со складом до войны, в 41-м его разрушили до основания. Вот только стена из закопченного красного кирпича и осталась. А за стеной — груды битого кирпича, обгорелые балки, остатки торгового инвентаря. Одним словом, живописная куча хлама. И как же они ушли от наблюдателей?

— Эй, в доме! — крикнул Васильев, прижавшись к березе, которая росла в переулке возле самого забора злополучного дома. — Вы окружены, уйти вам мы не дадим. Выход один — сложить оружие и сдаться!

— Кто ты такой? — грубо выкрикнули из дома.

— Капитан госбезопасности Васильев! А кто ты?

В ответ ударила автоматная очередь. Дерево, за которым прятался оперативник, задрожало от попавших в него пуль. Вот и весь ответ. Не хотят они разговаривать, не хотят сдаваться. В таких случаях, как Васильев знал по своему опыту, всегда есть два пути. Либо там собрались осатанелые фанатики, которым легче умереть, чем сдаться в руки ненавистного НКВД, либо… Бывало так, что переговоры пытался сорвать вожак. Он стрелял в ответ на все предложения, пытался убить парламентера, если такого отправляли к блокированным бандитам. Но это было не больше чем попытка заставить оперативников и солдат начать ответную стрельбу и всех перебить. Почему? Потому что тот вожак, что стрелял из блокированного здания, не был уверен, что все его дружки хотят смерти. Полагает, что найдутся и те, кто захочет сдаться. Надо разобраться в ситуации, чтобы не устраивать битву.

— Э-э, не дури там! — заорал Васильев. — Неужели жить не хочется? Даю время на размышление…

Договорить он не успел, потому что из окна снова ударил автомат. Но теперь пули попали не только в ствол дерева, но стегнули по кустам, расщепили несколько досок старого деревянного забора, за которым лежали изготовившиеся к атаке солдаты. Это уже явный расчет на то, чтобы разозлить. Хоть и знал Васильев повадки и характер фанатиков-националистов, но почти всегда ему не очень верилось в их желание умереть прямо здесь и сейчас.

Опустившись на землю, Васильев перебрался к углу забора, который не простреливался из дома. Шаров послушно ждал его там.

— Слушай, Олег! Что-то тут не так. Ладно бы орали, как они нас ненавидят, палили бы из всех окон. Но они как-то странно ведут себя. На переговоры не идут, отвечают автоматным огнем. Они хотят, чтобы мы пошли на приступ.

— Надо подобраться к окнам и забросать их гранатами. Вот и вся недолга.

— Я боюсь, что они этого и ждут. А на дворе у них запросто могут оказаться мины. Мы тут и людей положим, и ничего не добьемся.

— А что вы предлагаете?

— Не знаю. И времени на размышления у нас нет. Но сомнения меня одолевают серьезные. Ладно, давай повоюем, но по своим правилам. Отправляйся вон туда, за стену разрушенного здания, к которому двор примыкает. Возьми с собой десятка полтора автоматчиков и оперативников из вашего управления. Есть у меня подозрения, что Плужник и Коваленко ушли не огородами и не через соседний участок. Они могли уйти через эти развалины. Не знаю как, не спрашивай. Ты перекроешь это направление. Твоя задача не дать им уйти и взять живыми хоть кого-то. Помни, нам разговорчивые пленные нужны.

— Понимаю, — вздохнул Шаров, доставая из кобуры свой «ТТ». — А вы-то как здесь?

— Наша задача простая, но выполнить ее предстоит мне, потому что у меня есть боевой опыт, а у тебя нет. Пойдут на прорыв здесь, мы их остановим. Но мне кажется, что не пойдут. Мы пошумим, будем имитировать штурм, но во двор ни ногой. Понял?

— Понял! Разрешите выполнять?

— Давай. Будешь готов, дай мне знать. Твой знак — три взмаха фуражкой снизу вверх. Если отмена атаки, то трижды фуражкой из стороны в сторону.

Позвав к себе и проинструктировав командиров, Васильев передал по цепи приказ приготовиться и стал ждать сигнала Шарова. Чтобы бандиты в доме не заподозрили неладное или не попытались улизнуть через хитрую лазейку, о которой Васильев не знал, он продолжал делать попытки договориться и убедить их сдаться. В ответ, как и прежде, раздавались короткие автоматные очереди.

Наконец Шаров показался возле стены с фуражкой в руке. Он кивнул и сделал три движения вверх-вниз.

«Ну, все, теперь будь, что будет», — подумал Васильев и поднял автомат.

— Эй, вы там! — заорал он на всю улицу. — Последнее предупреждение. Если вы не сдаетесь, пеняйте на себя. Учитывая особую опасность сложившейся ситуации для гражданского населения, я имею приказ не брать живыми никого. Считаю до пяти! Если вы не отвечаете и не начинаете выходить, подняв руки…

В ответ из дома снова ударил автомат. На этот раз пули прошли так близко, что Васильев сразу замолчал. Он приложил автомат к плечу, повел стволом и дал короткую очередь точно в окно, из которого только что стреляли. Брызнуло осколками оконное стекло, расщепилась и повисла на одной петле рама.

— Всем вперед! На штурм! — заорал Васильев, и его голос потонул в грохоте и треске выстрелов.

Из дома, наверное, было видно, что солдаты пытаются подняться в атаку, но их снова заставляет искать укрытие огонь из дома. Теперь оттуда бил не один, а три или четыре автомата. Пули били в деревянные оштукатуренные стены, выбивая известь, кроша в щепу дранку. Чтобы добавить обороняющимся нервозности, солдаты кидали во двор палки и камни. Это производило впечатление, что атакующие пытаются пролезть через кусты. Васильев к тому же пытался этим способом еще и подорвать одну-другую мину, если они во дворе дома действительно были. Скорее всего, если их там и установили, они были натяжного действия. А натянутую от предохранительной чеки проволоку можно сбить и палкой, и камнем. Даже случайно.

В какой-то момент Васильев все же уловил, что ответная стрельба становится менее интенсивной. Он даже успел понять, что солдаты разгорячились этой перестрелкой и действительно готовы ринуться на штурм дома, подобраться к окнам и забросать оборонявшихся гранатами.

— Назад, — зарычал капитан. — Не входить! Только огонь и перемещение.

Он не ошибся. Автоматы за стеной разрушенного строения затрещали неожиданно. Причем огонь там вели такой, будто позиции атаковал стрелковый батальон. Выругавшись, Васильев приказал одному из офицеров взять на себя командование здесь, а сам, пригибаясь, бросился вдоль по улице к развалинам. Когда он, пару раз упав и разодрав на колене форменные бриджи, вылетел на груды битого кирпича, все было уже кончено.

Трое бандитов в гражданской одежде лежали бездыханными в самых разных позах. Они выбрались из ямы у самой стены и бросились в разные стороны рассредотачиваться и отвечать огнем, который на них обрушила неожиданная засада чекистов. Этих срезали сразу.

Четвертый еще корчился на камнях, кровь хлестала из его груди и шеи, он явно был не жилец. Пятый стоял с поднятыми руками у стены, бледный, с трясущимися губами и с ужасом таращился на Шарова.

Старший лейтенант шел медленно, сжимая в руке пистолет. Он смотрел не на единственного оставшегося в живых оуновца, а куда-то правее него.

Только теперь Васильев заметил девушку. Серая юбка и старая вязаная кофта не бросались в глаза, девушка лежала на животе, выбросив вперед руку с зажатым в ней немецким «Вальтером». Глаза ее были открыты, смотрела она вперед, вся ее поза была такой, будто она пыталась ползти. Судя по крови на камнях, автоматная очередь попала ей в грудь, а одна пуля угодила точно в лоб. Несмотря на залитое кровью лицо, Васильев узнал в убитой Оксану — невесту Шарова.

— Лучше бы я ошибся, — прошептал он зло. А потом начал энергично командовать, чтобы только не смотреть на молодого оперативника. — К лазу не подходить, он может быть заминирован! Пленного в машину и охранять как следует. Сапера к дому, проверить подходы!

Без суеты начали собирать оружие оуновцев. Оперативники Ровенского УНКВД осматривали тела. Несколько солдат, прикрывая двух саперов от возможного нападения, держали наготове автоматы и внимательно смотрели по сторонам, держа под прицелом и сам дом, в котором могли еще оставаться бандиты. Живые или раненые, они были одинаково опасны.

Шаров опустился на колени перед телом девушки и некоторое время смотрел на нее. Потом протянул руку и поправил локон длинных волос, упавший на губы. Васильев боролся с желанием подойти и поговорить с парнем. Или лучше оставить его пока наедине с ней, со своими воспоминаниями? Ведь сейчас рушится прошлое, сгорает то, что было живо и осязаемо. Уходит навсегда. Страшное, если вдуматься, слово — «навсегда».

Старший лейтенант, ни на кого не глядя, перевернул убитую на спину. Было заметно, как он стиснул зубы, как дрогнули его губы.

«А ведь он ее любил, — грустно подумал Васильев. — Вот ведь беда какая! Молодость, любовь, а тут война. И ладно бы с чужими, ведь свои со своими воюют. А теперь вот сиди и смотри».

Васильев был не намного старше Олега Шарова, но фронтовой опыт, опыт оперативной работы в НКВД, пусть даже на четыре-пять лет больший, чем у его младшего товарища, играл огромную роль. Люди в таких условиях взрослеют быстро, некоторые даже стареют душой безвозвратно. Не каждый может выйти из кровавых лет войны прежним молодым человеком.

А Шаров смотрел на тело мертвой девушки и думал о другом. Не о потерянном, не о том, чего уже не будет, чего не возвратить. Он грустно смотрел на Оксану и думал, какая удивительная вещь — смерть. Один миг, и белое меняется на черное. Ведь вот только жил человек, улыбался, смотрел на мир… Ну, пусть Оксана не улыбалась в последние минуты своей жизни. Она, видимо, случайно оказалась блокированной в этом доме с другими бандитами. Наверное, она после встречи со своими начальниками из ОУН просто не успела уйти.

«Вот и все, — думал Шаров, — холодеет тело, это уже не она, хоть я и смотрю на нее. Я целовал эти губы, ласкал это тело, смотрел в эти глаза, а что сейчас осталось от прежней Оксаны? Странно, а почему у меня нет к ней ненависти? Ведь она меня использовала, она была врагом, засланным играть роль влюбленной. Нет, все, я сейчас начну убеждать себя, что она по-настоящему меня полюбила, но не знала, как мне сказать, не сумела вовремя попросить помощи, чтобы избавиться от своих «друзей». Чушь, бред! И Оксаны нет, и любви нет… да и не было. Есть только мертвое, пробитое пулями тело».

— Олег, ты пойми, тот, кто стрелял в нее, не знал, да и не мог знать…

— Что? — Шаров поднял на Васильева абсолютно спокойное лицо. — А, вы об этом. Бросьте, мы же на войне, а она вышла с оружием. Так, что у нас в доме?

— В доме еще одно тело. Кажется, мы его застрелили во время перестрелки, а эти решили уходить тайным лазом. Пленный пока молчит, он сильно напуган, но это пройдет. По-моему, в доме как раз и погиб их старший. После чего они и решили спасаться.

— Значит, этим лазом могли уйти и Коваленко с Плужником. Будем подавать их в розыск? Они наверняка уже знают о том, что тут произошло…

Единственная лаборатория, которая могла в начале июня 1944 года в освобожденной Ровенской области выполнить химический анализ, была лаборатория Ровенского отделения Сельхозкооперации, располагавшаяся в поселке Коломенка. Ее создали еще в 1940 году для нужд сельского хозяйства, чтобы поддержать колхозников и частных производителей. Почему ее немцы не разграбили, непонятно. Кое-что, правда, было уничтожено в результате проходивших тут боев, но в целости осталось большинство реактивов и специального оборудования. И даже была жива-здорова жившая на соседней улице заведующая лабораторией тетя Глаша.

Дородная женщина с добрыми глазами чуть не прослезилась, когда мужчина в военной форме заявился к ней вместе с бывшим сторожем и с ходу попросил помощи. Уже на следующий день Бессонов снова сидел в чистенькой лаборатории, которую тетя Глаша с двумя девочками-лаборантками и сторожем привела в порядок. Истосковавшиеся по работе женщины принимали его как дорогого гостя, поили чаем с сушеными ягодами и рассказывали, как им удалось пережить годы оккупации.