Коротков

Самые сильные резидентуры — как легальные, так и нелегальные — действовали в Германии. На то было две причины. Первая — Берлин стал наряду с Парижем одним из двух главных центров русской эмиграции, в том числе контрреволюционной. В нем осело, по приблизительным подсчетам, более ста тысяч беженцев из бывшей Российской империи. Вторая — побежденная в Первой мировой войне Германия являлась центром притяжения, в котором сходились интересы таких тогда ведущих капиталистических держав, как Англия, Франция, Италия, набиравшие все больший вес в международных делах Соединенные Штаты Америки и даже Польша. Это означало, что Германия оказывалась кладезем политической и экономической информации всего западного мира.

На протяжении целого десятилетия между СССР и Германией существовали совершенно особые, не имеющие аналогов в истории отношения, Германия вышла из Первой мировой войны обезоруженной, потерявшей часть своей территории, униженной. По Версальскому мирному договору ее армия не могла превышать 100 тысяч человек (не более семи пехотных и трех кавалерийских дивизий). Ей было запрещено иметь танки, подводные лодки, военную авиацию. Генеральный штаб подлежал ликвидации. Численность личного состава военного флота не должна была превышать 15 тысяч человек (экипажи и береговые службы шести «карманных» линкоров, шести легких крейсеров, двенадцати контрминоносцев).

Эльзас и Лотарингия возвращались Франции. Создавалась Рейнская демилитаризованная зона. Управление Сааром на 15 лет отходило к Лиге Наций. Под ее же эгиду подпадал Данциг (Гданьск) с прилегающей территорией со статусом «вольного города». Польше возвращалась часть Верхней Силезии. «Польский коридор» фактически отрезал от Германии Восточную Пруссию с Кенигсбергом.

В стране царило всеобщее недовольство, усугубленное чудовищной послевоенной инфляцией и безработицей. Тем самым недальновидные политики стран-победительниц сами подготовили почву для роста реваншистских настроений и реакционного экстремизма, естественным результатом чего явилось зарождение и буйное распространение нацизма.

Те же самые западно-европейские демократии, к которым присоединились и США, стали поддерживать эти опасные тенденции, желая превратить Германию в плацдарм будущего похода на СССР. Парадокс заключался в том, что великие державы, поставив Германию в подчиненное положение и воздвигнув вокруг СССР пресловутый «санитарный кордон», прямо-таки толкнули две страны к вынужденному сотрудничеству друг с другом. На те самые десять лет.

Откровенная ненависть Запада к новому государству, возникшему на месте Российской империи, многолетняя изоляция СССР — достаточно напомнить, что США признали его лишь в 1933 году с приходом в Белый дом президента Франклина Делано Рузвельта — имели прямое и резко отрицательное воздействие на развитие советского общества. Враждебностью и опасностью капиталистического окружения, угрозой войны будут объясняться все беды и несчастья населения СССР его вождями. Отсюда — страх перед всем заграничным и болезненное недоверие к нему, изоляция от мировой науки и культуры, пренебрежение к правам человека и демократическим свободам, объявленным ложными ценностями буржуазного строя.

В конечном счете это тоже способствовало идеологическому обоснованию Большого террора тридцатых годов. Когда в СССР пройдут знаменитые «московские процессы», а затем начнутся массовые расстрелы, никто на Западе не выступит с протестом, ни одно демократическое правительство не отзовет своего посла, никто не осудит чудовищные по масштабам и жестокости необоснованные репрессии. Потому что объективно Большой террор ослаблял мощь, экономическую и военную, Советского Союза, а это было только на руку просвещенному, демократическому Западу, прекрасно осведомленному и о расстрельных подвалах, и о концлагерях на одной шестой земной суши…

Но вернемся к Германии двадцатых годов. После подписания в 1922 году Рапалльского договора, наша страна и Веймарская республика теснейшим образом сотрудничали друг с другом. Советский Союз вел взаимовыгодную торговлю. От Москвы до самых до окраин в домах стрекотали швейные машинки фирмы «Зингер», горожане чистили зубы порошком фирмы «Хлородонт», фотокорреспонденты снимали аппаратами «Лейка», даже «лампочки Ильича» на деле оказывались продукцией фирмы «Осрам», наконец, во всех парикмахерских стригли ножницами и брили бритвами, изготовленными из знаменитой стали в немецком городе Золинген.

Тысячи немецких специалистов: инженеров, техников, мастеров, высококвалифицированных рабочих трудились на множестве строек первых пятилеток. Новые заводы и фабрики оснащались немецким оборудованием, станками, приборами.

В СССР получили концессии крупные немецкие фирмы «Борзиг», «Демаг» и другие. Немцы оказывали помощь в сооружении крупных объектов оборонной промышленности. С этой целью нашу страну посетили немецкие генералы Вернер фон Бломберг — будущий военный министр, и Курт фон Хаммерштейн-Эквард, будущий начальник генерального штаба Германии. В 1934 году генерал-полковник фон Хаммерштейн-Эквард, не желая служить Гитлеру, уйдет в отставку. Его сын, обер-лейтенант Людвиг барон фон Хаммерштейн-Эквард, тяжело раненный под Сталинградом, примет участие в заговоре против Гитлера 20 июля 1944 года, после его подавления чудом останется в живых, укроется в подполье, где и пробудет до 2 мая 1945 года! Сорок с лишним лет спустя, высокий, худой, с поразительной для его возраста истинно прусской военной выправкой барон будет водить автора по тому самому зданию бывшего военного ведомства, где заговорщики приняли свой последний, безнадежный бой. Он покажет и то место во внутреннем дворе, где при свете автомобильных фар гитлеровцы расстреляли полковника Клауса Шенка, графа фон Штауффенберга, подложившего адскую машинку в ставке Гитлера. Фюрер тогда чудом уцелел…

Некоторые формы сотрудничества двух стран проводились в обстановке глубокой секретности. Так, в Москве в районе Филей, в Харькове и Самаре при участии фирмы «Юнкерc» (с согласия самого знаменитого конструктора Гуго Юнкерса) строились авиационные заводы. Другие совместные авиапредприятия возводились в Ярославле и Рыбинске. Немецкие авиаспортсмены, обучившиеся на родине летать на планерах и легкомоторных бипланах, совершенствовали на протяжении полугода свое мастерство в Липецке. По Версальскому договору немцы имели право готовить пятерых летчиков… в год. В липецкой школе ежегодно выпускали сорок пилотов. Столь же усиленно в Казани в танковой школе обучали немецких курсантов. Во всех этих учебных центрах немецкие специалисты рядом с советскими вели исследовательские работы по изучению зарубежной военной техники и созданию новой.

Наконец, высшие командиры Красной армии получали возможность присутствовать на маневрах небольшого, но хорошо обученного рейхсвера, а вплоть до начала тридцатых годов в Германии функционировали курсы для слушателей из Генерального штаба РККА. Ключевую роль в их организации сыграли знаменитый советский военачальник, будущий маршал Михаил Тухачевский и не менее известный немецкий генерал Ганс фон Сект[6].

Трудно сказать, во что могло развиться это тесное и взаимовыгодное сотрудничество, если бы не приход в Германии к власти в январе 1933 года НСДАП во главе с ее фюрером, а теперь уже и рейхсканцлером Адольфом Гитлером. А пока что отношения между двумя «обиженными» странами развивались внешне безоблачно. Казалось бы… Но только казалось…

В 1927 году в Берлин приехала советская банковская делегация для очередных переговоров. В ее состав в качестве третьестепенного эксперта входил некто Николай Иванович Пахомов — немолодой человек, явно из «бывших», всегда аккуратно причесанный и гладко выбритый, в очках в позолоченной оправе. Из других членов делегации он выделялся разве что безукоризненным немецким языком. Но как бы поразились собеседники скромнейшего Николая Ивановича, если бы узнали, что этот застенчивый совслужащий мог так же свободно, как по-немецки, объясняться и на японском, и на персидском, и еще на доброй дюжине языков. Большим, нежели председатель ОГПУ Вячеслав Менжинский, числом языков владел только сотрудник ИНО Дмитрий Быстролетов.

Троцкий однажды назвал Менжинского «тенью человека». Это, возможно, соответствовало действительности в том смысле, что при жизни Дзержинского Вячеслав Рудольфович как бы держался за его спиной. Однако сотрудники ОГПУ прекрасно знали, что из-за большой занятости Дзержинского другими своими обязанностями (в Высшем совете народного хозяйства, наркомате путей сообщения, в ЦК), именно Менжинский руководил основной деятельностью оперативных отделов, в первую очередь КРО и ИНО. И руководил весьма квалифицированно. К сожалению, из-за слабого здоровья во второй половине двадцатых годов он, уже будучи председателем ОГПУ, все чаще передавал значительную долю своих полномочий своему первому заместителю, обладавшему недюжинными организаторскими способностями Генриху Ягоде.

У Менжинского был глубокий, проницательный и аналитический ум. Он много лет провел в эмиграции и прекрасно ориентировался в зарубежной жизни. Менжинский быстро разобрался в обстановке в Германии, уловил тенденции в ходе событий, в частности рост реваншистских настроений, стремление милитаристских кругов в самой стране и за ее пределами к перевооружению, отказу от Версальских соглашений. Главное, он почувствовал, что именно в Германии зреет угроза будущей европейской, а то и мировой войны. Он же разглядел политическое будущее — серьезное и опасное — человека, к которому многие европейские политики относились как к городскому сумасшедшему. Речь идет о вожде, или, как его называли сподвижники, фюрере НСДАЛ Адольфе Гитлере,

Вернувшись в Москву, Менжинский доложил о своих наблюдениях руководству страны, а затем вызвал к себе для долгого и обстоятельного разговора начальника КРО Артузова и начальника ИНО Трилиссера. С этого момента советская разведка и контрразведка стала уделять германским «линиям» особо пристальное внимание, независимо от того, как там обстояли дела белоэмигрантские, ранее приоритетные.

В Германии и сопредельных с ней странах стали укрепляться легальные и нелегальные резидентуры, расширяться агентурная сеть. В этой стране работали тогда и в последующие годы многие выдающиеся советские разведчики — с разными заданиями, с разных позиций, под разным прикрытием.

Гордый зачислением на службу, тогда еще восторженно настроенный молодой человек не мог, вместе с миллионами его сограждан, понимать, что органы государственной безопасности все более глубоко перерождаются в политическую полицию в руках партийной элиты. Несколько лет спустя об этом открыто на партактиве уже НКВД заявил Артур Христианович Артузов. После чего и исчез бесследно.

Примечательно, что создатель и первый руководитель органов государственной безопасности Ф. Дзержинский регулярно информировал о деятельности ВЧК — ОГПУ председателя Совнаркома В. Ленина, позднее его преемника на посту главы советского правительства А. Рыкова. И никогда — И. Сталина, как секретаря ЦК. После смерти Дзержинского все изменилось. И Менжинский, и, тем более, Ягода обо всем существенном в первую очередь ставили в известность Старую площадь, и лишь во вторую Кремль. Пока Сталин окончательно не перенес за древние зубчатые стены свою основную резиденцию.

Все более откровенно главной задачей чекистов становилась не борьба с подлинными шпионами, диверсантами, террористами (которая, объективно говоря, никогда, конечно, не прекращалась), а также закордонная разведка, но преследование всякого рода оппозиции в самой коммунистической партии, осколков существовавших ранее в России политических партий и образований (в том числе даже революционных, вроде меньшевиков, эсеров, анархистов) — «религиозников», «националистов» и вообще любых инакомыслящих. Под недреманное пристальное наблюдение специальных отделений в структуре ОГПУ, так называемых «секретно-политических», автоматически попадали все исключенные из ВКП(б), а затем и партийцы, которые хоть раз в жизни когда-либо голосовали за платформу Троцкого, даже в те годы, когда он входил в состав Политбюро, а в правительстве занимал второй по значимости — после Ленина — пост председателя Реввоенсовета.

Парадоксально, но многие чекисты, особенно старших возрастов, участвовавшие в революции и Гражданской войне, по многим вопросам внешней и внутренней политики стояли на позициях Троцкого, а не Сталина. Сталин для них был всего лишь высокопоставленным партийным работником, выдвинувшимся в последние несколько лет в руководство партии, но никак не вождем и беспрекословным авторитетом по любой проблеме.

Эта наивность будет стоить им не только своих постов, но и жизни. Впрочем, плохо кончит и выдвинувшийся именно благодаря поддержке со стороны Сталина Ягода, последний руководитель органов госбезопасности с дореволюционным партстажем.

Человек не столько умный, сколько хитрый и изворотливый, Ягода первыми ступеньками в своей карьере обязан одновременно родством и свойством с близким соратником Ленина Яковом Свердловым. Правда, рано умерший председатель ВЦИК этому никак не способствовал, для него родственные чувства заканчивались за порогом квартиры. Но это правда, что отцы Свердлова и Ягоды приходились друг другу двоюродными братьями. К тому же Генрих Григорьевич женился на родной племяннице Якова Михайловича, дочери его сестры, Иде Авербах. Родной же брат Иды — Леопольд Авербах был третьеразрядным литератором, но зато весьма влиятельным деятелем на «литературном фронте» — председателем пресловутого РАПП — Российской ассоциации пролетарских писателей. На этой стезе Авербах нанес трудно исчислимый вред отечественной литературе. Расстреляли его, однако, уже в бытность на партработе в… Свердловске (!), конечно, не за это, а именно за родство с Ягодой. Примечательно, что секретарем при Авербахе состоял тоже далеко не безгрешный Александр Фадеев. Однако автор «Разгрома» и «Молодой гвардии» свою вину перед сотнями расстрелянных советских писателей, когда он фактически возглавлял ССП, искупил после XX съезда КПСС выстрелом в сердце.

Еще при жизни Менжинского Ягода стал «чистить» аппарат ОГПУ в центре и на местах, постепенно убирая из него авторитетных, профессионально сильных сотрудников, часто старых большевиков, но главное — людей, способных самостоятельно мыслить и отстаивать свое мнение. Так, ловко интригуя, ему удалось убрать из ОГПУ равного ему по должности Трилиссера. Того удалили конечно же через ЦК на достаточно крупный пост — заместителя наркома рабоче-крестьянской инспекции РСФСР. Через год Ягода избавился и от преемника Трилиссера на посту начальника ИНО Станислава Мессинга — этого, как тогда говорили, перебросили в наркомат внешней торговли. Еще одного слишком умного — начальника Особого отдела Яна Ольского назначили… начальником сети ресторанов и прочих объектов общественного питания! Позднее их расстреляли…

Ягода умел хорошо подать себя. Он подбил А. М. Горького, чьим земляком, как и Свердлов, был по Нижнему Новгороду, на организацию знаменитой поездки группы видных писателей по только что открывшемуся Беломорско-Балтийскому каналу (ББК). Ее результатом стало быстрое и роскошное издание книги коллектива авторов о том, как замечательные чекисты перековывают на подобных стройках вчерашних уголовников и вредителей в полноценных граждан Страны Советов.

Не будем сегодня винить авторов очерков, вошедших в этот сборник, в раболепии. Среди них — абсолютно честные люди, например М. Зощенко. Стройка действительно могла произвести на пассажиров теплохода самое благоприятное впечатление. Лагеря ББК еще не стали тогда лагерями смерти, как несколько лет спустя зоны Колымы и Воркуты. К тому же среди заключенных было действительно достаточно много настоящих уголовников, в том числе знаменитостей в своей среде. Писателей приглашали в поездку от имени Горького, живого классика, абсолютного авторитета для каждого советского литератора. Естественно, что приглашение участвовать в поездке, а затем и в сборнике расценивалось ими искренне за большую честь. Однако очень скоро книга была изъята из всех библиотек. Слишком много ее авторов и героев оказались «врагами народа».

Александр Коротков по молодости и краткости пребывания на Лубянке смысла и значения перемещений в руководящем эшелоне ОГПУ не понимал и понимать не мог. В конце концов переводы с одной работы на другую в принципе дело обычное, а о том, что стояло за каждым конкретным снятием и назначением, рядовые сотрудники не оповещались, а гадать вслух было не принято.

Определенное замешательство — слово «пересуды» тут никак не подходит — вызвало лишь дело Якова Блюмкина. Оно и в самом деле было необычным и само по себе, и по своим последствиям. Для многих старых сотрудников оно явилось грозным предупредительным «звонком». Речь идет о том именно Блюмкине, который, будучи ранее сотрудником ВЧК, по решению ЦК партии левых эсеров вместе с напарником — оперативным фотографом Николаем Андреевым проник в особняк посольства Германии в Денежном переулке, 5, на Арбате и убил посла графа Вильгельма фон Мирбаха. Цель покушения — сорвать «похабный» Брестский мир. Убийство посла стало сигналом к мятежу 6 июля 1918 года левых эсеров, который был подавлен в одночасье. Эти события, вернее, ружейную и пулеметную стрельбу на московских улицах, Саша Коротков хорошо помнил.

Раненный осколком собственной гранаты, Блюмкин сумел выбраться из столицы и уехать на Украину, где некоторое время партизанил. Заочно он был приговорен к трем годам лишения свободы. После освобождения Красной Армией Харькова Блюмкин добровольно явился в ЧК и был затем амнистирован.

Впоследствии Блюмкин вступил в коммунистическую партию, участвовал в Гражданской войне, стал чекистом-разведчиком. Не слишком образованный, он обладал природной сметкой, способностями и ярко выраженной склонностью к авантюрам. За свою короткую жизнь он был четыре раза награжден за храбрость и шесть раз ранен, в том числе четыре раза холодным оружием.

Известно, что Блюмкин писал стихи (к сожалению, до наших дней не обнаружено ни строчки) и политические фельетоны в «Правду», одно время он даже входил в Москве в какое-то поэтическое объединение и дружил с Сергеем Есениным. Во всяком случае, неоднократно участвовал в загулах великого поэта. Когда Есенина арестовала ЧК, Блюмкин под личное поручительство добился его быстрого освобождения.

Дружил он и с другими знаменитостями: имажинистами Александром Кусиковым, Анатолием Мариенгофом и Вадимом Шершеневичем, журналистом Михаилом Кольцовым, писателем Валентином Катаевым, художником Робертом Фальком. В «Кафе поэтов», оно же «Домино», на Тверской, угол с Камергерским, его часто видели в компании с Владимиром Маяковским и Сергеем Городецким. Странные, противоречивые отношения были у него с Осипом Мандельштамом. Широко и поныне известен скандал Блюмкина со знаменитым поэтом, но мало кто знает, что они не раз встречались и после. Блюмкин поддерживал связь и с Николаем Гумилевым, которого боготворил. Бывал он даже в домах Алексея Николаевича Толстого и Алексея Максимовича Горького. Вместе с Николаем Рерихом участвовал в экспедиции в Китай.

В ИНО Блюмкин стал одним из самых результативных и удачливых сотрудников. Несколько лет он работал нелегальным резидентом в Сирии, Палестине, Египте. Сменил не одно имя, в последние годы разъезжал по фальшивому персидскому паспорту под фамилией Якуб Султан-заде.

В 1929 году, возвращаясь из-за границы, Блюмкин завернул в Стамбул на улицу Исет-паши, где навестил высланного из СССР Льва Троцкого. Двигали наивным до изумления Блюмкиным, как можно понять из протоколов его допросов, не политические мотивы (в сущности партийных, тем более теоретических, разногласий он просто не разбирался), а природная любознательность. После Гражданской войны Блюмкин около полутора лет служил при наркомвоенморе и председателе Реввоенсовета «для особых поручений» и потому относился к Троцкому с глубочайшим почтением. О том, что любой человек, приблизившийся к Льву Давыдовичу хоть на версту, рассматривался Сталиным как личный и лютый враг, Блюмкин и не подозревал. (Кстати, именно Блюмкин устроил известную встречу Троцкого с Есениным. В ходе ее выяснилось, что Троцкий хорошо знает стихи поэта.)

Как бы то ни было, Яков взялся исполнить личную просьбу изгнанника — отвезти в Москву письма к его еще не репрессированным тогда родственникам. О визите Блюмкина к Троцкому в Москве стало известно едва ли не в этот же день. Лев Давидович был плотно обложен агентами ОГПУ, фиксировавшими каждый его шаг, тем более каждого посетителя.

В Москве разработка Блюмкина была поручена самой красивой и умной сотруднице ИНО Лизе Горской, у которой были с ним какие-то отношения. Примечательно, что в столице Блюмкин жил на одной лестничной площадке с наркомом просвещения Анатолием Луначарским в доме № 9 по… Денежному переулку, через дом от того самого особняка, в котором он в 1919 году убил посла Мирбаха.

В конце концов Блюмкина арестовали. Допросы вел сам Яков Агранов. Блюмкин хорошо знал его не только по службе, но и по частым сборищам у Маяковского — Бриков. («Дорогому Блюмочке» — так подписывал ему поэт сборники своих стихов.) Агранов был опытный следователь, опытный и подлый. Свою карьеру он начал с того, что подвел под расстрел одного из крупнейших поэтов России двадцатого века Николая Гумилева.

Дело было представлено таким образом, что Блюмкин якобы был курьером между Троцким и руководителями троцкистской оппозиции в СССР. Ничто поначалу не предвещало жестокой расправы, тем более что и Трилиссер, и Менжинский были против крайних мер по отношению к легкомысленному, но весьма ценному своему сотруднику. Но Ягода представил на коллегии ОГПУ личное распоряжение Сталина. Блюмкина расстреляли. Было ему отроду всего-навсего тридцать лет.

То был первый случай, когда коммуниста казнили не за уголовное преступление или измену Родине, а всего лишь за «принадлежность» к оппозиции, иначе говоря, за инакомыслие. Хотя, по сути дела, никаким оппозиционером Блюмкин конечно же не был. Всего через несколько лет оная принадлежность, действительная или липовая, станет самым страшным преступлением…

Сотрудники центрального аппарата ОГПУ, особенно Иностранного отдела, пребывали в состоянии шока. Споров, конечно, в коридорах не было, все понимали, что это опасно, что смертный приговор, явно не адекватный допущенному служебному и партийному проступку, есть не что иное, как жестокое предостережение. Оно означало, что отныне малейшее отклонение от так называемой «генеральной линии» партии, то есть указаний лично Сталина, будет приравнено к государственной измене.

Поскольку никаких разъяснений по делу Блюмкина официально дано не было, Коротков же его лично не знал, к тому же был беспартийным, и даже той скудной информацией, которую довели до сотрудников — членов ВКП(б), не обладал, то своей позиции в данном вопросе не имел. Просто принял к сведению, хотя определенное недоумение и ощущал.

Лиза Горская вскоре вышла замуж за видного разведчика-нелегала Василия Зарубина и уехала с ним в длительную командировку за кордон. Горская была не только очень красивой, но талантливой и образованной женщиной. Достаточно сказать, что кроме родного она свободно владела пятью иностранными языками. Со временем Зарубина и сама выросла в крупную разведчицу.

И с Василием Михайловичем, и с Елизаветой Юльевной Короткову впоследствии предстояло не только служить в одном ведомстве, но в разные годы совместно решать определенные задачи.

В 1929 году Коротков еще свято верил в мудрость партии и непогрешимость Сталина. Сомнениям места не было — главным для него в конечном счете всегда оставалось чувство долга перед страной, которое отождествлялось с преданностью партии и ее вождю. Не следует забывать еще одно обстоятельство (а это применительно к чекистам то и дело упускается из виду, в ряде случаев — умышленно). Еще 17 сентября 1920 года В. Ленин подписал постановление Совета Труда и Обороны, по которому сотрудники ВЧК приравнивались во всех правах и обязанностях к военнослужащим РККА. (Ранее они считались обычными совслужащими, могли, к примеру, быть мобилизованы в армию.) Это означало, что чекисты помимо всяких ведомственных и партийных инструкций безоговорочно подчинялись всем жестким требованиям воинской присяги и воинской дисциплины.

Как в любом советском учреждении, в ОГПУ серьезное значение придавалось общественной работе сотрудников, в те годы далеко не столь, очевидно, бесполезной, как в последующие. В 1930 году Саша Коротков был принят кандидатом в члены ВЛКСМ (тогда в молодежной организации, как и в партии, существовал кандидатский стаж), а в следующем году стал полноправным комсомольцем. Это автоматически означало увеличение числа всякого рода общественных поручений. Одно время Коротков работал на «фронте ликвидации неграмотности». Да, в то время среди бойцов войсковых подразделений, а также технических служащих еще имелись и совсем неграмотные или едва умеющие читать по складам.

Затем Александра Короткова, а также еще нескольких его сверстников комитет комсомола назначил пионервожатыми. Многие старые чекисты, знавшие Короткова не только по службе, рассказывали автору, что Александр Михайлович очень любил детей и собак, готов был часами возиться с малышней и четвероногими друзьями. Потому вожатым оказался добросовестным. В подтверждение автор обладает, можно сказать, свидетельством из первоисточника.

Дело обстояло так. В большом Кисельном переулке располагалась школа номер 50 имени В. Р. Менжинского. Большинство учащихся в ней были детьми живших по соседству сотрудников ОГПУ. Естественно, комсомольская организация ОГПУ взяла над школой шефство. Многие молодые чекисты, в том числе Александр Коротков, Иван Агаянц, Александр Езерский, Николаи Рюмин в своих подшефных классах помогали проводить тематические пионерские сборы, а затем и комсомольские собрания, рассказывали ребятам о международном и внутреннем положении, устраивали экскурсии, ставили любительские спектакли, в качестве судей участвовали в спортивных соревнованиях, в случае надобности «подтягивали» отстающих по трудным предметам учебной программы.

Именно по причине общего пристрастия к спорту запомнила своего классного вожатого — Сашу Короткова Зоя Зарубина, дочь Василия Михайловича от его первого брака. Впоследствии Зоя даже стала мастером спорта по легкой атлетике, чемпионкой СССР среди девушек. Вышло так, что годы спустя, уже в период Великой Отечественной войны, Зоя Васильевна, уже сама сотрудник НКГБ и НКВД, имела прямые контакты с полковником Коротковым по службе.

Ныне профессор, доктор филологических наук З. В. Зарубина в разговорах с автором тепло вспоминала о том, как интересно и весело проводили пионеры лето в пионерлагере «Отдых» близ Прозоровки, как разводили костры, организовывали походы и военные игры, как помогали колхозникам на прополке овощей… Пионервожатые-чекисты работали на грядках наравне с подшефными ребятами, держались с ними как с младшими товарищами.

В 1932 году комсомольца Короткова приняли кандидатом в члены ВКП(б). Так случилось, что в кандидатах ему довелось пробыть целых… семь лет. Это объясняется тем, что в те годы проводилась очередная «чистка» партии и прием в ВКП(б) был временно приостановлен. К тому же несколько лет Коротков провел в продолжительных загранкомандировках, где пребывал на нелегальном положении и, естественно, заниматься оформлением своего членства в партии возможности не имел.

К моменту приема в кандидаты (кандидатство все же неформально рассматривалось как принадлежность к ВКП(б), кандидаты имели право участвовать во всех мероприятиях партячейки с совещательным голосом) Коротков уже прошел ступеньки помощника оперуполномоченного, а затем и оперуполномоченного Иностранного отдела ОГПУ, получив наконец заветный «мешок». Тут требуется некоторое пояснение. Каждый оперативный сотрудник ИНО и в самом деле получал небольшого размера мешок, сшитый из брезента невероятной толщины и прочности, вроде того, из которого шились куртки и брюки московских пожарных. По окончании рабочего дня сотрудник складывал в него все свои бумаги и документы. Незашитая сторона этого своеобразного сейфа имела несколько петель, через которые пропускалась стальная цепочка. Сотрудник затягивал горловину мешка этой цепочкой и запирал ее на секретный замок. Завершив эту процедуру, он сдавал мешок в канцелярию закордонной части и получал его обратно на следующее утро. Секрет замка был кроме владельца мешка известен только начальнику закордонной части.

Как уже говорилось ранее, штат ИНО был в те годы совсем невелик, и руководство отдела не только по бумагам, но лично знало каждого оперативного работника, следило за его работой, на этом основании делало соответствующие выводы, намечало дальнейший служебный рост, место и формы использования на том или ином участке. За сравнительно недолгий срок Коротков пережил трех начальников отдела, причем все трое были первоклассными профессионалами. Одним из них был уже упоминавшийся ранее Артузов, под руководством которого КРО провел, в частности, считающиеся ныне классическими операции «Трест» и «Синдикат-2».

Можно сказать уверенно, что к этому времени Коротков пользовался серьезным уважением в среде чекистской молодежи, посему его несколько раз избирали вначале членом бюро, а затем и секретарем комсомольской ячейки ИНО.

Одним из первых заданий, которое получил Коротков, был анализ деятельности некоей организации с ничего не говорящим непосвященным названием «ГЕФУ». На самом деле задание было своего рода «контрольной работой», проверкой аналитических способностей молодого сотрудника, поскольку к этому времени «ГЕФУ» и ее преемница «ВИКО» приказали долго жить. Дабы затруднить решение задачи, Короткову дали лишь сырой материал: разрозненные документы, служебные письма и распоряжения, финансовые отчеты, донесения внедренных агентов и сотрудников наружного наблюдения…

В «медовый месяц» Советского Союза и Веймарской республики был создан ряд советско-германских военно-промышленных предприятий, замаскированных под концессии[7]. Для финансирования и руководства ими с немецкой стороны военное министерство Германии в августе 1923 года создало «Общество содействия промышленным предприятиям» — «ГЕФУ» (от немецкого «Gesellschaft zur Forderung geweibbicher Untemehmungen). Руководящие органы «ГЕФУ», соответственно, находились в Берлине и в Москве — в Хлебном переулке, 28.

При «немецком техническом содействии» строились или реконструировались авиационный завод в Филях (при участии знаменитой фирмы «Юнкерc»[8]), химический завод «Берсоль» по производству боевых отравляющих веществ под Самарой, производству боеприпасов для артиллерии на заводах Тулы, Златоуста, Петрограда, Петрокрепости (при участии фирмы «Крупп»),

Приглядевшись к поведению ряда сотрудников «ГЕФУ» по донесениям агентуры и справкам наружного наблюдения, сопоставив множество фактов, Коротков пришел к малоприятному выводу: из органа взаимовыгодного, хотя и негласного военно-промышленного сотрудничества двух стран, «ГЕФУ» превратилось в самое настоящее шпионское гнездо.

Докладная записка, составленная еще «зеленым» сотрудником, вчерашним лифтовым, произвела на его руководителей прямо-таки ошеломительное впечатление. Дело в том, что Коротков никак не мог знать, что еще 14 июля 1925 года начальник КРО, умнейший человек, к тому же едва ли не единственный в ОГПУ имеющий высшее техническое образование, А. Артузов представил Дзержинскому целых пять (!) справок о деятельности немцев в нашей стране. Артузов утверждал, что едва ли не все немецкие специалисты, а их количество исчислялось сотнями, если не тысячами, являются профессиональными разведчиками. На этом основании он заключал: «Несомненно, что немецкие националисты ведут в России громадную работу во всех направлениях и значительно опередили наше влияние на немецкие колонии в СССР. Это последнее (наше влияние), видимо, до чрезвычайности мало. “Юнкерс” и “Гефу”, мне кажется, следует ликвидировать».

Учтя, что немецкие специалисты к тому же не выполнили в полном объеме свои обязательства перед советской стороной, правительство СССР в начале 1927 года деятельность «ГЕФУ»/«ВИКО» пресекло.

После прихода 30 января 1933 года к власти в Германии Адольфа Гитлера продолжавшееся несколько лет военное сотрудничество между двумя странами было полностью прервано.

Посему нельзя считать правильным утверждение некоторых наших нынешних историков, что, дескать, «меч фашистской агрессии ковался в СССР». (В такой же степени можно утверждать, что немецкие военные специалисты сами помогли Красной армии разгромить вермахт.) Мощные вооруженные силы Гитлер создал и вооружил в поразительно короткие сроки с помощью не СССР, а при попустительстве и огромной финансовой поддержке богатейших тогда стран Запада. За что вскоре они же жестоко и поплатились…

Оперативник-направленец ИНО был, по сути дела, связующим звеном между руководством разведки и резидентом (легальным или нелегальным) в той или иной стране. Он обязан был быть в курсе всех дел резидентуры, знать ее проблемы, принимать сообщения, поступающие от резидента, обрабатывать их и представлять руководству. Если требовалось, прилагал к ним свои соображения и предложения. Далее он действовал уже в обратном направлении: соответственно указаниям начальства готовил проект шифрограммы в резидентуру, после подписания у начальства следил за ее отправкой по тем или иным каналам, обеспечивал резидентуру всем необходимым: радиоаппаратурой, фотокамерами, спецтехникой, документами и, разумеется, валютой. Он же отвечал за подготовку и отправку курьеров, подбирал людей, которые заменяли отработавших свой срок сотрудников в зарубежной разведточке. Таким образом, оперуполномоченные принадлежали к командному составу ОГПУ.

Случалось, оперуполномоченные и сами в случае надобности выезжали в краткосрочную командировку в «свою» страну. По просьбе резидента именно оперуполномоченный по учетам Центра проверял кандидатов на вербовку в агенты или иных лиц, привлекших внимание разведки по какому-либо поводу.

Александр Коротков считался уже достаточно поднаторевшим работником, когда Артур Артузов, его заместитель Борис Берман и помощник Михаил Горб решили, что он вполне созрел для разведывательной деятельности за рубежом.

ДАЕШЬ ЕВРОПУ!

Примерно за год-два Коротков вполне освоился со своими служебными обязанностями вначале во 2-м, затем в 7-м, и снова во 2-м отделениях ИНО, получил представление о тогдашней политической кухне Европы, расстановке сил, специфических национальных интересах и противоречиях на континенте. Естественно, стал разбираться в проблемах, понимать значение информации особой важности, бесперебойный поток которой руководству страны и должен был обеспечивать Иностранный отдел ОГПУ.

Коротков имел теперь и вполне сложившееся теоретическое представление о специфике работы разведки в целом, ее оперативных сотрудниках, легальных и нелегальных агентах, связях, контактах…

Однако сам он пока что оставался, как сказали бы в дореволюционные времена, всего лишь чиновником, или, как принято было называть ныне, — совслужащим. Поле же боя настоящей важной работы находилось где-то там, иногда совсем далеко, иногда не очень, но, в любом случае, за пределами Отечества.

Постепенно, вначале подспудно, а затем все более явственно выкристаллизовывалось желание самому поработать за кордоном, «в поле» (хотя в те годы это выражение в советской разведке еще не бытовало). Видимо, внутреннее настроение Короткова совпало с результатами наблюдения за молодым опером руководства, удовлетворенного его способностями, образовательным цензом, добросовестностью, иными личностными данными. В конце концов было принято решение готовить Александра Короткова к работе за рубежом без уточнения пока в составе какой-либо европейской резидентуры или с нелегальных позиций.

Знаменитой ШОН — «Школы особого назначения» для обучения именно закордонных разведчиков еще не существовало. В описываемую пору сотрудников для направления за границу готовили в индивидуальном порядке, без отрыва от основной работы. Задача облегчалась тем, что направляли в разведку зачастую людей, уже имеющих опыт нескольких лет службы в контрразведке. Случалось, что один и тот же сотрудник, к примеру легендарный богатырь и всеобщий любимец Гриша Сыроежкин, в равной степени успешно выполнял самые рискованные задания и внутри страны, и за ее пределами. (Что не помешало ежовцам арестовать его на второй день после получения в Кремле ордена Ленина за Испанию, а затем расстрелять.)

Не существовало тогда не только ШОН, но даже специального отдела или подразделения, занимавшегося «нелегалами». Те же, что имелись, числились за соответствующими отделениями по географическому принципу. Расхожая практика выглядела следующим образом: руководство ставило определенную задачу в определенной стране. Для ее исполнения подбиралась группа кадровых сотрудников и агентов. При этом, в зависимости от возникающих требований, разведчиков могли привлекать из разных подразделений и даже городов. Тут учитывалось знание страны назначения, языка, традиций, религии, обычаев, наличие подходящей профессии, возраст, внешность. СССР был страной многонациональной, потому не составляло больших трудностей подобрать человека, который мог бы работать, скажем, в мусульманской стране на Ближнем Востоке, или обладателя «нордических» черт лица для командировки в Швецию.

Узкой специализации не было. В числе разведчиков той героической и романтической поры встречались люди уникальные, с разнообразными способностями, успешно работавшие нелегально под самым порой экзотическим и неожиданным прикрытием в разных странах и на разных континентах. К таковым относились Василий Зарубин, Наум (Леонид) Эйтингтон, Исхак Ахмеров, Дмитрий Быстролетов.

У советской разведки, и внешней, и военной, вплоть до Второй мировой войны был еще один поистине неисчерпаемый источник кадров — Отдел международных связей (ОМС) Коминтерна. Возглавлял всю «подводную» часть коминтерновского айсберга, в том числе и ОМС, до самой своей трагической гибели человек феноменальной работоспособности Осип Пятницкий. В картотеке ОМС, засекреченной на самом высоком уровне, хранились тысячи и тысячи досье коммунистов из всех стран мира, пригодных для использования на нелегальной работе. Людей, бесконечно преданных революции, зачастую прекрасно образованных, порой владеющих несколькими иностранными языками, прекрасно ориентирующихся в западном или, наоборот, восточном мире. Порой — что самое удивительное — весьма состоятельных.

Именно с помощью Коминтерна были найдены и привлечены к работе обеих советских разведок такие уникальные личности, как Рихард Зорге («Рамзай»), Леопольд Треппер («Отто»), Урсула Кучинская («Соня»), Яков Голос («Звук»), Морис и Леонтина Коэны («Крогеры»), Шандор Радо («Дора»), Иосиф Григулевич («Макс», «Юзик») и другие.

Главным, точнее, самым трудоемким делом, было, конечно, изучение иностранных языков — в случае с Коротковым, немецкого и французского. Вот тут-то Александр, как и большинство его однокашников, не слишком обременявших себя в девятилетке постижением знаний, узнал, почем фунт лиха. Занятия велись по несколько часов кряду по завершении рабочего дня в отделении, а также в выходные и праздничные дни. Преподаватели были добросовестные и безжалостные. Немецкий в него вбивала не какая-нибудь престарелая Альма Густавовна, потомок давно обрусевшего немецкого рода, осевшего в России во время Петра Первого, а бывший гамбургский докер, участник восстания 1923 года, коммунист-политэмигрант, ныне работающий в Коминтерне.

Он вдалбливал в распухавшую от усилий голову своего подопечного не только максимально возможный для запоминания за один раз словарный запас, но рассказывал о традициях и обычаях немцев, нормах поведения на улице и в присутственных местах. Даже счел необходимым посвятить Александра во все тонкости так называемой «ненормативной лексики», а также с большим знанием дела разъяснил, чем бирштубе отличается от келлера, локаля, бирхалле и кнайпе. Хотя в России все эти заведения назывались одним словом — пивная.

Таким же знатоком был и преподаватель французского. Этот привнес в процесс обучения новинку — грампластинки с записями популярных парижских певиц и шансонье. Порой сотрудники, задержавшиеся вечером на службе, с недоумением, хотя и не без удовольствия, слушали, как из кабинета, используемого под учебный класс, доносились легкомысленные песенки в исполнении Мориса Шевалье. Этот же преподаватель научил Короткова, как подбирать галстук под цвет костюма и рубашки, как правильно повязывать этот ненавистный пролетариату атрибут «буржуазной псевдокультуры». Он же объяснил, почему приличный молодой человек просто-таки обязан бриться и чистить ботинки каждый день и гладить брюки хотя бы раз в неделю.

Затем пошли дисциплины специальные. Основы тайнописи и шифрования. Работа с документами. Тактика и методика вербовки агентов, их проверка. Техника постановки сигналов, устройства тайников и пользования ими. Способы связи с агентами. Способы определения слежки и ухода от оной и наблюдения за интересующим объектом и многое другое. А также фотографирование, перлюстрирование почтовой корреспонденции без оставления следов, обнаружение признаков негласного обыска.

Занятия по установлению наружного наблюдения и ухода от него на улице и в помещениях проводились в Москве, в центре и на окраинах с привлечением опытных ребят из Оперативного отдела. Тут Коротков оказывался заведомо в невыгодном положении — его рост, примерно 185 сантиметров — в те времена считался очень высоким — в уличной толпе он всегда выделялся еще издали. К тому же при своей тогдашней худобе он казался даже выше, чем был на самом деле. Должно быть, по этой причине он и получил, словно в насмешку над своей фамилией, первый оперативный псевдоним — «Длинный».

Уметь обнаружить за собой слежку или иную форму наблюдения нелегалу особенно важно. Для разведчика, работающего в стране под официальным прикрытием, наблюдение со стороны местных спецслужб, особенно в первые недели и месяцы по приезде, дело нормальное. Так проверяют иностранцев везде. Время от времени подобная проверка даже дипломатов (за исключением разве что послов) повторяется.

Нелегал находится совсем в ином положении. Если за ним установлено наблюдение, значит, в лучшем случае, он попал под подозрение, в худшем — и обличен, и арест лишь дело времени. Конечно, бывает, что нелегала «берут под колпак» случайно, скажем, в кафе оказался за одним столиком с наркоторговцем, за которым вела слежку уголовная полиция. Но подобные недоразумения достаточно быстро проясняются.

Разведчик-нелегал перед местной властью фактически беззащитен. В стране с жестким политическим режимом его могут арестовать тайно, подвергнуть допросу «третьей степени», а то и ликвидировать без какой-либо огласки. Даже зная о его аресте, посольство родной страны не может официально ему ничем помочь (разве что через надежного посредника нанять хорошего адвоката). В случае осуждения за шпионаж нелегалу остается только уповать на то, что ему сумеют организовать побег (а это всегда проблематично), либо надеяться, что его через несколько лет обменяют на захваченного разведчика того государства, чьим строго охраняемым «гостем» он пока является.

Так что Коротков должен был твердо осознать правило: если нелегал почувствовал, что тучи над ним всерьез сгустились, надо немедленно либо «залечь на дно» на неопределенный срок, либо спешно совершить ретираду, то есть покинуть страну.

И запомнить еще одну истину: разведчик-нелегал в отличие от своих легальных коллег обычно лишен возможности посоветоваться со старшими, более опытными или располагающими большими возможностями товарищами, тем более с Центром. Ему гораздо чаще приходится уповать на собственную находчивость и разум. Как никто другой, он должен обладать способностью и волей принимать решения самостоятельно, к тому же в экстремальных ситуациях.

Наконец, служебный шофер научил Короткова водить автомобиль — изрядно помятый учениками-предшественниками фордик с открытым верхом.

Шоферское дело Коротков освоил на удивление быстро, «крутить баранку» ему нравилось чрезвычайно. Ездил он быстро, даже лихо, природная реакция теннисиста и великолепная мышечная координация позволяли избегать так называемых дорожно-транспортных происшествий. Самолично водить машину при возможности он любил, даже достигнув генеральского звания.

Ирина Александровна Басова, вдова Короткова, рассказала автору о таком эпизоде, имевшем место, когда Александр Михайлович возглавлял в Берлине представительство КГБ СССР при соответствующем ведомстве ГДР.

В числе подчиненных Короткова был подполковник, по стечению обстоятельств года три не выезжавший в отпуск на Родину. Наконец офицер долгожданный отпуск получил, с немалым трудом достал билет и вечером должен был с берлинского вокзала Остбанхоф (ныне Гауптбанхоф) выехать в Москву. Перед отъездом подполковник зашел к Короткову домой проститься. Через полчаса или час после его ухода Александр Михайлович случайно вышел в прихожую и увидел, что подполковник, явно взволнованный предстоящей поездкой, обронил ненароком свой загранпаспорт. Коротков взглянул на часы: московский поезд отходил от берлинского перрона через несколько минут. Что делать? Решение было найдено и принято мгновенно. Служебный шофер генерала, старшина-сверхсрочник, давно ушел, разыскивать его некогда. Коротков сам сел за руль «мерседеса» и, развив предельную скорость, примчал в приграничный с Польшей Франкфурт-на-Одере за несколько минут до прибытия скорого из Берлина. Он вошел в вагон раньше немецких пограничников. Подполковник, еще не хватившийся утраты, обомлел, завидев в дверях купе своего начальника, протягивающего ему злосчастный документ…

Как всем оперативникам ОГПУ Короткову приходилось заниматься и огневой подготовкой: стрельба из пистолетов и револьверов всех систем проходила здесь же, в тире, из винтовки — на динамовском стрельбище в Мытищах.

Занятия выматывали до изнеможения, но молодой организм, закаленный к тому же систематическими спортивными тренировками, успешно справлялся с нагрузками. К тому же изучать все эти премудрости Короткову было еще и просто интересно, а заинтересованность обучаемого, как известно — самый надежный залог успеха в учении.

В те времена, когда жил и работал Александр Коротков, никто и помыслить не мог, чтобы даже выйдя в отставку, разведчик, тем более нелегал, тем более руководитель всех советских разведчиков-нелегалов за кордоном, мог поделиться с широкой публикой своими мыслями, соображениями, воспоминаниями. Секретом считались даже имена лиц, занимавших определенное положение в органах государственной безопасности, кроме, разумеется, наркомов, их заместителей, первых руководителей на местах.

Поэтому Александр Коротков не оставил ничего похожего на мемуары — только чисто служебные документы, сухие и лаконичные, да какое-то количество писем родным и друзьям. В этих письмах есть какие-то лирические моменты, которые могут помочь немного понять его внутренний мир, однако — ни слова о делах.

Но некоторые преемники Александра Короткова уже имели возможность, хотя и в весьма скромной форме, высказаться — и в средствах массовой информации, и даже в книгах. Вполне допустимо предположение, что Коротков согласился бы с нижеприводимыми высказываниями…

Генерал-лейтенант Вадим Кирпиченко убежденно утверждает: «Нелегальная разведка — это святая святых всей разведывательной деятельности».

Примечательно, что если спросить десять случайных прохожих на улице, каким они представляют разведчика, девять назовут в качестве примера именно нелегала. Из реально существовавших — Конона Молодого (Лонсдейла), Вильяма Фишера (Абеля), Николая Кузнецова (обер-лейтенанта Зиберта). Назовут и вымышленных персонажей, героев популярных фильмов: майора Федотова («Подвиг разведчика»), Ладейникова («Мертвый сезон»), Исаева («Семнадцать мгновений весны»).

И это закономерно. Поскольку именно в нелегале концентрируются в наибольшей степени все общие и специфические черты, свойственные профессии разведчика. (Автор при этом вовсе не намерен умалить роль подавляющего числа разведчиков, действующих за рубежом под прикрытием дипломатического паспорта, журналистской аккредитационной карточки, удостоверения служащего внешнеторговой государственной организации или частной фирмы.)

Далее генерал Кирпиченко подчеркивает: «Подготовить настоящего разведчика-нелегала, снабдить его надежными документами и вывезти за рубеж для практической работы — дело чрезвычайно трудное и требующее неимоверных усилий со стороны специалистов разного профиля…

Что же это за люди — нелегалы — и откуда они берутся? Кандидатов мы ищем и находим сами, перебирая сотни и сотни людей. Работа действительно штучная. Чтобы стать нелегалом, человек должен обладать многими качествами: смелостью, целеустремленностью, сильной волей, способностью быстро прогнозировать различные ситуации, устойчивостью к стрессам, отличными способностями к овладению иностранными языками, хорошей адаптацией к совершенно новым условиям жизни, знаниями одной или нескольких профессий, дающих возможность зарабатывать на жизнь…

Если, наконец, найден человек, у которого все перечисленные качества в той или иной мере имеются, это вовсе не означает, что из него получится разведчик-нелегал. Необходимы еще какие-то свойства натуры, неуловимые и трудно передаваемые словами, особый артистизм, легкость перевоплощения и даже некоторая хорошо контролируемая склонность к приключениям, какой-то разумный авантюризм. Часто сравнивают перевоплощение нелегала в другого человека с игрой актера. Но одно дело — перевоплощение на вечер или на театральный сезон и совсем другое — превращаться в другого, некогда жившего или специально сконструированного человека, мыслить и видеть сны на чужом языке и не позволять думать о самом себе в реальном измерении».