На солнце или в тени (сборник)

– Решил составить тебе компанию, – сказал он.

В первой квартире все прошло легко и быстро. Берт отобрал у меня ломик и открыл дверь. Я вошел и увидел их в одной постели. Два голых парня лежали в обнимку. Я о таком слышал. Они даже не шелохнулись. Я пристрелил их обоих во сне. Берт посветил фонариком, чтобы я убедился – это именно те, кто нам нужен. Это была не та парочка, что заявилась к нам в кинотеатр, но Берт сказал, они из той самой пятерки. Бандиты, мошенники. Все произошло так быстро, что они даже не поняли, что их убивают.

Во вторую квартиру мы проникли так же легко и просто, но там никого не было.

Меня это встревожило, но ничего поделать было нельзя. Пришлось уйти.

Мы сели в машину и поехали в пригород. Припарковались в пекановой роще у дороги и подошли к дому. Внутри горел свет. Дом стоял на отшибе, других строений рядом не было, хотя чуть дальше, в пределах слышимости, виднелись два дома, темных и тихих.

Мы подошли ближе и заглянули в окно. На диване в гостиной сидел какой-то мужик и смотрел телевизор. Нам было слышно, как он смеется. Диалог в телевизоре то и дело прерывался записью дурацкого закадрового смеха. Этого парня я видел впервые, но Берт сказал, он тоже из тех, кто нам нужен.

Потом мы увидели и тех двоих, кто приходил угрожать мистеру Ловенстейну. Они вышли из кухни, держа в руках по бутылке пива.

Мы с Бертом отошли от окна.

– Ладненько, – сказал он. – Вот и все пятеро, включая этих троих. Они сейчас вместе. Это хорошо. Не будет болеть голова за того, кого не было в квартире. Это он, на диване.

– Ты уверен?

– Я знаю, кто они, – сказал Берт. – Они тут не то чтобы давно, но и не прямо вчера появились. Это та самая банда, о которой я говорил. Прибирают к рукам район. Раньше ходили в шестерках, а теперь вот поднялись и пытаются урвать кусок территории для себя. Их всего пятеро. С двумя мы разобрались.

– Что будем делать?

– Ну, проще всего было бы порешить их во сне, поодиночке. Но, как говорится, мы имеем, что имеем.

– В смысле?

– В смысле, их больше, чем я ожидал. Надо вернуться к машине, малыш.

Мы отправились к машине. Берт достал из багажника двуствольный обрез. Приклад тоже был спилен. Берт зарядил оба ствола патронами из коробки в багажнике, потом зачерпнул еще горсть патронов и спрятал в карман.

– Надеюсь, мне она не понадобится, эта дура. Слишком громко бабахает.

Мы пришли обратно к дому. Засели в засаде в кустах и просидели там около часа. Не разговаривали, просто ждали. Я вспоминал, как все было с отцом. Как я приставил к его голове пистолет. Как он смотрел на меня. Получилось неплохо, на самом деле. И два сегодняшних парня. Я их не знал. Я их видел впервые в жизни, но я не жалел о том, что сделал. Может, я похож на отца больше, чем мне хотелось бы думать.

Наконец Берт повернулся ко мне:

– Слушай, сынок. Мы можем вернуться в другой раз, когда они будут спать. Может, если они разделятся, этот третий уедет к себе… Тогда нам будет проще. Или можно вломиться к ним внаглую прямо сейчас и закончить все разом.

– Давай закончим все разом.

– В гостиной две двери. Если мы войдем одновременно с двух разных сторон, то сможем их завалить, прежде чем они успеют понять, что происходит. И вот что: если там окажется кто-то еще, нам придется убрать и их тоже. Слышишь меня?

Я кивнул.

– Постарайся не попасть под перекрестный огонь, – сказал Берт. – И сам смотри, куда палишь. Будет обидно, если один из нас ненароком уложит другого.

Мы подошли к задней двери, Берт взял ломик и вскрыл замок. Раздался треск, но не громкий. Не такой, чтобы его можно было услышать при воплях телевизора.

Внутри мы разделились. Берт пошел по коридору направо, а я – налево.

Только парень с моей стороны заметил нас прежде, чем мы приступили. Высокий парень, который приходил в кинотеатр. Он попытался вытащить пистолет из кобуры на ноге. Это было не самое лучшее место, где держать пушку. Я выстрелил раньше. Пистолет с глушителем издал надрывный туберкулезный кашель, и высокому парню снесло пол-лица.

Тут вступил Берт с обрезом. Пальнул сначала из одного ствола, потом из другого. Уложил двоих, как нечего делать. Практически размазал по стенам. Звук его выстрелов в замкнутом помещении был таким, словно рванули две атомные бомбы.

Берт бросил взгляд на телевизор.

– Ненавижу эту программу, этот закадровый смех.

Я на секунду подумал, что он сейчас выстрелит в телевизор.

Мы быстро вышли из дома. Через заднюю дверь. Под рев закадрового смеха из телевизора.

К двери прикасался лишь ломик, в доме мы ничего не трогали, и можно было не беспокоиться об отпечатках пальцев.

Я думал, в соседних домах загорится свет, но они оставались такими же темными, как и раньше. Видимо, шум выстрелов в ночи был не таким громким, как мне показалось. Или всем было плевать.

Мы сели в машину, Берт пристроил обрез между водительским и пассажирским сиденьями, и мы поехали. Но не обратно в город, а в противоположную сторону. Подъехав к реке, Берт спустился под мост, выбрался из машины, тщательно вытер оба ствола и бросил в реку вместе с ломиком и глушителем.

Берт довез меня до дома, а когда я уже открыл дверцу и собрался выйти, попросил:

– Погоди, сынок.

Я сел на место.

– Слушай сюда. Мы с тобой крепко повязаны, и ты это знаешь.

– Крепче некуда, – кивнул я.

– Именно. Но сейчас я скажу то, что тебе не понравится, сынок. Больше ты ко мне не приходи. Не надо. Я сделал для тебя все, что мог. Больше, чем собирался. Теперь мое прошлое утонуло в реке, и пусть там и останется. Я люблю тебя, малыш. Я на тебя не сержусь, ты не думай, но лучше нам разойтись. Больше я в этих делах не участвую.

– Да, Берт.

– Без обид, ладно?

– Без обид, – сказал я.

– Ничего личного, но пусть будет так, как я прошу. И выброси эту коробку. Удачи, сынок.

Я кивнул и выбрался из машины. Берт уехал.

* * *

На следующий день я опять проводил Салли после работы домой. И провожал еще несколько вечеров, потому что ей было страшно ходить одной. В последний раз я проводил ее в понедельник, а на следующий день – во вторник – к нам должны были прийти бандиты.

Салли и Ловенстейны с ума сходили от беспокойства, но мистер Ловенстейн уже отложил сотню долларов для вымогателей. Другого выхода он не видел. Салли сказала, что ей все это очень не нравится, но она рада, что он решил заплатить.

Мистер Ловенстейн читал газеты и видел сообщения об убийствах в многоквартирном здании и в частном пригородном доме, но не связал их с парнями, которые приходили требовать у него денег. Да и с чего бы он стал их связывать? Но он об этом заговорил, мол, что в мире творится… Как страшно жить! И я с ним согласился.

Когда я в последний раз провожал Салли, она сказала:

– Завтра я не пойду на работу. Приду послезавтра, когда мистер Ловенстейн им заплатит. Так что, наверное, тебе больше не нужно меня провожать. Когда он им заплатит, я смогу и сама добираться. Думаю, все со мной будет в порядке.

– Хорошо, – согласился я.

– Но я не хочу там находиться, когда они придут снова. Даже если он им заплатит. Понимаешь?

– Понимаю.

Мы подошли к ее дому и остановились у подъезда. Я знал, что с ней ничего не случится, и был этому рад.

– Салли, если отбросить весь этот кошмар… Может, сходим куда-нибудь выпить кофе на следующей неделе? Перед работой. А в выходной можем сходить в кино, задаром.

Я произнес это с улыбкой, потому что мы с ней и так каждый день смотрим кино. Я – из своей кабины, она – со своего места в зале. Она улыбнулась в ответ, но это была ненастоящая улыбка. Как будто она взяла ее поносить.

– Спасибо за приглашение, – сказала она. – Но у меня есть парень, и ему вряд ли это понравится.

– Ни разу не видел, чтобы ты была с кем-то, – заметил я.

– Мы почти никуда не выходим. Но он заглядывает ко мне.

– Правда?

– Ага. И знаешь, у меня нет времени куда-то ходить. Утром мне надо готовиться к занятиям в колледже, днем и вечером я работаю, а в какие-то дни еще и учусь. У меня только один выходной в неделю, и надо столько всего успеть, а еще уделить время моему парню… В общем, сам понимаешь.

– Да, понимаю. Ну, ладно. Как зовут твоего парня?

Она на секунду задумалась. На секунду дольше, чем нужно.

– Рэнди.

– Значит, Рэнди? Его так зовут?

– Да. Рэнди.

– Как Рэндольфа Скотта. В том фильме, что мы крутили на прошлой неделе. «Большой страх». Ты говорила, он тебе понравился.

– Да. Как в том фильме. Его зовут Рэндольф, но все называют его Рэнди.

– Ясно. Ну, удачи вам с Рэнди.

– Спасибо, – сказала она, как будто я говорил всерьез. Как будто поверил, что у нее и вправду есть какой-то Рэнди.

Салли так и не вернулась на работу. И разумеется, никакие бандиты не приходили. Мистер Ловенстейн сохранил свою сотню долларов. И владельцы других заведений во всем квартале тоже сохранили свои деньги. Наверняка мог бы возникнуть кто-то еще вроде тех ушлых парней, но то, что случилось с той пятеркой, весьма умерило пыл их возможных последователей. Никто не знал, что за банда заправляет в квартале. Это были мы с Бертом, но об этом никому не было известно.

Мне нравится крутить фильмы в моей аппаратной. Иногда я смотрю на то место, где раньше стояла Салли, но, разумеется, ее там нет. Мистер Ловенстейн не стал брать никого ей на замену. Рассудил, что народ все равно будет ходить в кино.

Пару раз я встречал Салли в городе, видел издалека. Каждый раз она была с парнем и каждый раз – с другим. Я почему-то уверен, что ни того, ни другого не звали Рэнди. Если она меня видела, то никак этого не проявила. Интересно, а что бы она сказала, если бы знала, что я для нее сделал, что я сделал для всех нас?

Вот так я и живу: кручу кино, после работы иду домой. Бывало, я иной раз делал крюк, чтобы пройти мима дома Берта. Сам не знаю зачем. Потом я прочел в местной газете, что его жена Мисси скончалась. Хотел послать Берту цветы, что-то типа того, но в итоге так и не собрался.

А буквально на днях я прочел, что Берт умер.

Мне нравится моя работа. Нравится быть киномехаником. Я всем доволен, сижу в своей будке, сам себе хозяин, и меня все устраивает, но иногда – врать не буду – иногда мне становится одиноко.

Гейл Левин

Гейл Левин – профессор истории искусства, американистики, феминологии и гуманитарных исследований магистратуры и колледжа Баруха Нью-Йоркского университета. Признанный авторитет по творчеству американского художника-реалиста Эдварда Хоппера, автор многочисленных статей и книг о нем, включая каталог и биографию живописца (обе книги вышли в 1995 году). Она редактор двух антологий: «Безмолвные места: дань памяти Эдварда Хоппера», в которой собрала беллетристические тексты с упоминанием о творчестве художника (2000) и «Поэзия одиночества: дань памяти Эдварда Хоппера», где поместила посвященные ему стихи (1995). Гейл Левин также работала музейным хранителем, в том числе в Музее американского искусства Уитни, где в 1976–1984 годах устраивала выставки Эдварда Хоппера и других художников. Вошедший в данный сборник рассказ – ее первое опубликованное художественное произведение. Повторяя сентенцию из романа Дорис Лессинг «Золотая тетрадь», Гейл пишет: «Должна признать, что с точки зрения «правды» вымысел лучше, чем простая констатация факта».

Левин также выставляет и публикует свои фотографии, коллажи и другие творческие работы. В мае 2014 года в Национальной ассоциации женщин-художников в Нью-Йорке состоялась выставка ее автобиографических коллажей «Как НЕ стать живописцем». В 2015 году такая же выставка была организована в Санта-Барбаре, Калифорния, Санта-Фе, Нью-Мексико, и Беркшир-Хиллс в Массачусетсе. В настоящее время в рамках образовательной программы Фулбрайта она работает над несколькими книгами, исследуя связи азиатской и американской культур.[30]

Коллекция проповедника[31]

Меня зовут преподобный Санборн. Урожденный Артайр Р. Санборн-младший, я появился на свет в 1916 году в Манчестере, Нью-Хэмпшир, в семье Артайра и Анни Куимби Санборн. Окончил Гордонский колледж, добропорядочное христианское заведение в Уэнхеме, штат Массачусетс, затем теологическую семинарию Андовер-Ньютон. Служил в американских баптистских церквях в Вудвилле, штат Массачусетс, и Вунсокете, штат Род-Айленд, после чего перебрался в Найак, Нью-Йорк. Одновременно с назначением я получил дом по соседству с храмом, где поселился с женой Рут и нашими четырьмя детьми.

Вскоре в церкви я познакомился с нашей соседкой и давнишней прихожанкой Мэрион Луиз Хоппер. Стареющая одинокая женщина, она жила одна в семейном доме рядом с храмом. Ей нравилось хвалиться, что ее младший и единственный брат Эдвард – знаменитый художник. Хотя этот Эдвард, судя по всему, старался иметь как можно меньше общего и с сестрой, и с Найаком.

В начале апреля Мэрион заболела и попросила Эдварда помочь. Ему с женой Джо пришлось поспешить в Найак с Манхэттена. Врачи признали у Мэрион желчнокаменную болезнь и опасные изменения в крови. Ей было тогда семьдесят пять, она жила в старом доме с изношенной системой отопления и старым водопроводом, которые едва могли выполнять свои функции. В доме было угнетающе темно, поскольку Мэрион покупала лампочки мощностью не больше двадцати пяти ватт. Кот у нее отощал и тоже болел.

Брат, который был всего на два года ее моложе, не обрадовался роли спасителя. Он пожаловался, что у него стало шуметь в ушах, и поспешил в Нью-Йорк показаться врачу, а Мэрион оставил на попечение Джо. Та сестру мужа выносила с трудом и сетовала, что они одна от другой заболевают и одна другую раздражают. Ничего серьезного у Эдварда не нашли, и ему пришлось возвращаться в Найак на подмогу Джо – следить за Мэрион и заниматься отоплением на случай, если разразятся запоздалые весенние бураны. Джо тем временем дала мне понять: она рассчитывает на помощь «благородных» друзей Мэрион в церковном приходе – те имеют возможность делом подтвердить, что хоть чего-то сто́ят. Так получилось, что моя роль в судьбе Мэрион стала более значительной.

По мере того, как Мэрион дряхлела и становилась немощнее, ее зависимость от церкви росла. Я сам следил за тем, чтобы активистки из прихожанок заглядывали к ней почаще. Но решил, что этого мало и нужно заняться ею самому. Настоял, чтобы Мэрион дала мне ключи от дома на случай непредвиденной ситуации. Купил бедной затворнице телевизор, и она подсела на «мыльные оперы». Это развязало мне руки: пока она, не отрываясь от экрана, следила за сюжетом, я обследовал дом снизу доверху. Решив, что нужно проверить состояние крыши, я однажды поднялся на чердак.

Там я с удивлением обнаружил не течь в кровле, а кипы ранних работ Эдварда Хоппера: стопки рисунков, картин и иллюстраций. Я поднимался туда не раз и, покопавшись, нашел ценные документы, включая письма молодого Эдварда родным из Европы, куда он трижды ездил после окончания художественной школы. Чем больше я знакомился с тем, что хранилось на чердаке, тем сильнее тревожился о судьбе этих сокровищ после смерти Мэрион. Сам я всем этим заняться не мог, а из наследников старой дамы остались только ее брат и Джо. Но они были на несколько лет моложе Мэрион и тоже не имели детей, которые могли бы взять на себя заботы об имуществе.

Меня стала посещать мысль, что спасение произведений искусства от забвения не только правомерно – тот, кто этим займется, будет настоящим героем. И я предпринял шаги, чтобы наследие Эдварда Хоппера не пострадало. Известно, что в пустующих домах могут поселиться бомжи. Велика также опасность пожара. Старинную мебель и произведения искусства могут разграбить, повредить, уничтожить. Мэрион, разумеется, не разрешит мне перевезти картины – они принадлежат Эдварду. Но сам он бросил их здесь много лет назад, когда переехал в Нью-Йорк. Получалось, что я единственный человек в мире, кого тревожила судьба сокровища. Я понимал, какова его цена. Ходил в библиотеку и читал об Эдварде Хоппере. Изучал материалы о нем и превратился в знатока. Исследовал генеалогию семьи Хоппера вплоть до прибытия его предков в XVII веке в Нью-Амстердам.

Со временем я нашел способ стать полезным Эдварду и Джо. Приезжать в Найак с Манхэттена они не любили. А целых полгода визиты сюда были для них вообще невозможны. Это время они проводили в Южном Труро на дальней оконечности полуострова Кейп-Код. Возвращаясь в Нью-Йорк, пожилые супруги ехали через Найак, где Эдвард оставлял в семейном доме машину. Только в это время и еще весной, когда они являлись сюда за машиной, Хопперы виделись с Мэрион. Близки с ней они не были, и она оставалась заброшенной и забытой.

Она не понимала, как живет брат в Нью-Йорке. Когда в 1964 году Музей американского искусства Уитни устроил его ретроспективную выставку, Мэрион попросилась на открытие и написала, что хотела бы взять с собой подругу Беатрис и меня. Я бы с удовольствием составил ей компанию. Но Эдварда, которому в то время исполнилось восемьдесят два года, мысль о присутствии сестры на церемонии нисколько не воодушевила, и он написал в ответ: «Это единственный раз в году, когда у меня появляется возможность встретиться с директорами музеев, критиками и известными коллекционерами, и я должен уделить все свое внимание им (поэтому на тебя, доктора Санборна и Беатрис у меня не останется времени)». Он был почти груб.

Еще меньше было у Эдварда времени, чтобы позаботиться о своих работах, брошенных на чердаке дома его юности. Сначала я спас несколько маленьких рисунков и полотен, которые унес домой, чтобы как следует изучить. Особенно мне понравился рисунок этого самого чердака и несколько автопортретов маслом. Мэрион даже ничего не заметила. Сначала я не задумывался о денежном эквиваленте работ Хоппера. Его ранние произведения, написанные задолго до того, как он стал знаменит, ни разу не появлялись на рынке. В то время он ничего бы не сумел продать.

В Библии, в Послании к Ефесянам (4:28), говорится: «Кто крал, вперед не кради, а лучше трудись, делая своими руками полезное, чтобы было из чего уделять нуждающемуся». Я понимал, что мои труды исследователя и усилия по спасению наследия Хоппера оправдывают мои деяния. Своими доходами я делился с женой, тремя сыновьями, дочерью и девятью внуками – всем требовалось дать образование, всех надо было женить и обустроить в жизни. Нельзя было допустить, чтобы такие ценности пропали.

Мэрион оставалась в фамильном доме до мая 1965 года, когда к ней ворвался грабитель в красной маске, зажал ладонью рот и потащил наверх. Здоровье восьмидесятипятилетней женщины сильно пошатнулось. Когда нанятая Эдвардом и Джо домработница потребовала дать ей Четвертого июля отпуск, брату Мэрион с женой пришлось приехать и неделю исполнять роль сиделок. Я вызвался привезти их в Найак из города и отвезти обратно. 16 июля Мэрион поместили в больницу, и на следующий день она умерла. Я снова привез пожилую пару в Найак и организовал похороны Мэрион.

Эдвард интереса к наследству не проявил, и Джо осталась одна разбирать фамильные ценности и фотографии. Она провела в Найаке около шести недель. Заявила мне, что Мэрион была такой же барахольщицей, как она сама.

– Я ей никогда не нравилась, но чувствую: там, где она сейчас, испытывает благодарность, что я не выбросила ее сокровища и не продала ее столетнее родовое гнездо. А Эдвард, – жаловалась она мне, – оставил меня дышать вековой пылью.

Я ждал, когда Эдвард и Джо уедут из Найака. У меня имелся ключ от дома, где было полно произведений Хоппера, семейных бумаг и старинных вещей. Здоровье Эдварда ухудшилось, и я продолжал переносить предметы из чердачного клада к себе. Забота о ценном голландском буфете заставила переместить его из пустого дома к соседу. Явись сюда слабеющий Эдвард или Джо, я бы заявил, что поступил так ради его сохранности. Но поскольку все три находившиеся в собственности Хопперов дома были завещаны, я рассчитывал оставить желанный предмет себе. Я один заботился о нем. И один имел на него право.

Эдварду стало хуже. В декабре 1966 года у него случился настолько сильный болевой приступ, что Джо пришлось вызвать «скорую помощь», которая отвезла его в больницу. Джо сообщила мне по телефону, что ему предстоит удалить грыжу. Жена Эдварда решила, что в таком случае сама отложит операцию катаракты, из-за которой слабело ее зрение. В июле Эдвард опять оказался на больничной койке. У Джо ко всему развивалась глаукома и, собираясь к мужу в больницу, она оступилась в студии и сломала руку и шейку бедра. Ее привезли в ту же больницу, где лежал Эдвард, и они провели там вдвоем три месяца. Глаукома Джо зашла настолько далеко, что от удаления катаракты отказались.