Помоги проекту - поделись книгой:
БИБЛИОТЕКА МИРОВОЙ ЛИТЕРАТУРЫ ДЛЯ ДЕТЕЙ
Том 29, книга 3
Быть человеком
Одно из произведений, включенных в этот том, имеет призывное, даже требовательное заглавие: «Баранкин, будь человеком!» Это — тридцать шесть сказочных событий из жизни фантазера Юры Баранкина и его лучшего друга Кости Малинина. Тридцать шесть удивительных приключений пережили друзья в течение одного лишь сентябрьского воскресенья…
Мальчишки устали быть людьми. Им надоело учиться, выполнять различные общественные пионерские обязанности: «В школе — будь человеком! На улице — будь человеком! Дома — будь человеком! А отдыхать когда же?!» Вот эта сверхъестественная потребность отдохнуть от человеческих обязанностей и помогла Юре и Косте превратиться… в воробьев. У них, как думал Баранкин, семь выходных дней в неделе. Однако потребовалось совсем мало времени, чтобы убедиться: жизнь птиц полна трудных поисков пищи, охраны гнезда, неожиданных опасностей. Юрку-воробья, например, чуть не съела его собственная кошка Муська.
Устав быть воробьями, мальчишки превращаются в бабочек. Но у бабочек еще больше хлопот. Да и жизнь уж очень коротка. Испугавшись нелегкой жизни бабочек, Юра и Костя превращаются в трутней — ведь «трутни потому и называются трутнями, что они в жизни ничего не делают или делают только то, что им захочется». Именно об этом и мечтали наши герои.
Но, став трутнями, они окончательно поняли, что жизни без дела, без обязанностей — «такой жизни нет и не может быть нигде — ни на земле и ни под землей…» Появление муравьев-лентяев было столь неслыханным и невиданным случаем в муравьином царстве, что «Совет Старейших Муравьев решил приговорить этих двух преступников к Смерти!..». И вот, выдержав страшные испытания жизнью птиц и насекомых, преодолев самые невероятные трудности и страхи на пути к самим себе — людям, Юра и Костя сделали самое главное открытие: быть настоящим ЧЕ-ЛО-ВЕ-КОМ прекрасно. Юра и Костя действительно впервые увидели себя людьми и возликовали возможности думать по-че-ло-ве-че-ски, действовать «по-че-ло-ве- че-ски!!!», «навеки быть человеком!». И вовсе не потому, что человеком быть легче или проще, чем, скажем, птицей или муравьем. Мальчишки почувствовали прелесть гордой ответственности быть человеком — всегда, во всем, со всеми… Мальчишки прониклись пониманием, что наивысшая и лучшая радость жизни — вовсе не безделье, не бездумность, не безучастие, а радость трудного и доброго свершения.
Вместе с героями веселой, забавной сказки Валерия Медведева и мы, ее читатели, не без удовольствия разделили радость этого открытия. Именно разделили радость героев, перенеся ее с большей или меньшей степенью осознанности на себя. Еще и еще раз задумались — пусть на мгновенье, пусть не вслух, а очень внутренне, «про себя»: а ведь действительно приятнее что-то делать нужное, доброе, ценное, чем постоянно изыскивать пути к отлыниванию от человеческих дел, обязанностей, забот не только о себе, но прежде всего и главным образом — о других. Приятнее отдавать, а не брать. Приятнее идти с друзьями в ногу и не искать для себя тихой обочины.
Мы сделали это открытие вместе с героями литературной сказки, главная идея которой вынесена в заглавие, сформулирована в тексте. А если бы этого не было, как, например, в рассказах Юрия Яковлева, опубликованных в этом же томе? Роднит ли их что-то с литературной сказкой Валерия Медведева? Ни в одном из них волнующая автора мысль не подана как готовая нравственная формула. В рассказах немало тонких и сложных психологических размышлений, наблюдений. Их сюжеты — обычные, реалистические.
Большинство рассказов — живые картины каждому знакомого быта. Запоминаются не имена, а характеры мальчишек, действующих в самых обычных, повседневных ситуациях. Но юные герои рассказов остаются в памяти нашего сердца. Они покоряют приверженностью высоким рыцарским добродетелям. И тогда, когда проявляют их в обыденной школьной ситуации, и тогда, когда с риском для жизни приходится забираться по скользкой крутой крыше на ее гребень, чтобы там хорошо рассмотреть форму флюгера, которым заинтересовалась одноклассница. Именно так поступил тихий, застенчивый герой рассказа «Всадник, скачущий над городом».
Покоряют нас, читателей, реалистические по материалу рассказы Ю. Яковлева своим поэтическим пафосом, утверждением возвышенного, чистого человеческого чувства, непременно таящегося в каждом из людей. В рассказах главный герой — боль и радость писателя. Боль, когда он видит, как черным облаком поднимаются в небеса тонны бумажной макулатуры, вдохновенно собранной Колей Малявкиным и его одноклассниками. Тревога и боль, когда писатель рассказывает о тяжелых переживаниях Саши-Таборки, героя рассказа «Он убил мою собаку». Писателю больно из-за того, что черствый взрослый человек убил любимую собаку Таборки.
Его боль искренна, велика, поэтому она захватывает и нас, читателей. И не надо заглушать это сострадание: рассказ и создан для того, чтобы мы не были безразличными к горю другого человека, чтобы мы были чуткими и слышали не только душераздирающий вой пожарной сирены, но и горькое молчание маленького обиженного человека.
Никакая боль души человека, как и правда, не бывает маленькой. Правда — всегда большая. Поэтому нельзя ей изменять. И соучастие в чужой беде не бывает маленьким, даже если ты смог помочь всего лишь одному человеку, как это случилось в рассказе «Мальчик с коньками».
В солнечный мартовский день обычный мальчик шел на каток, где его ждала, он верил в это, желанная счастливая встреча… Вспомнив о ней, мальчик уже не шел, а летел в сторону городского катка, навстречу своей радости. Но случай… Хотя, если вдуматься, ничего особенного: в переулке мальчик встретил мужчину, глаза которого «были полны боли и тревоги». Он еле держался на ногах.
Конечно, можно было пробежать мимо, навстречу своей радости. Но мальчик остановился. Подставил свое хрупкое плечо под отяжелевшую руку больного грузного человека. Помог ему добраться до дома. А там? Он снова мог быть свободным от чужой беды. Больной не удерживал мальчика с коньками. Более того, больной сказал: «Ты иди. Теперь я сам управлюсь… А за помощь спасибо…» Однако мальчик не ушел и этим спас жизнь бывшего фронтовика.
Что удержало мальчика рядом с неизвестным ему человеком? Голос совести? Да. Душевная отзывчивость? Да. Способность к состраданию боли другого человека? Да. Обокрал себя мальчик, не убежав навстречу своей радости на веселый каток? Нет. Обогатился. Повзрослел умом и сердцем. Поняв, пережив, разделив чужую боль, чужую опасность, он почувствовал благотворную власть над собой человеческого долга, человеческой обязанности. И стал сильнее. Смог, рискуя собой, остановить мчащуюся «скорую», отправить больного Бахтюкова в больницу, дождаться конца операции, длившейся почти два часа, и поддержать бывшего солдата своим «сыновним» приветом…
Духовное, нравственное взросление мальчишки составляет основной пафос и «Денискиных рассказов» Виктора Драгунского. Они так быстро покорили читателя, вошли в каждый дом, где есть дети, что, кажется, они, как, например, стихи С. Маршака, С. Михалкова, существовали вечно. В. Драгунский, писатель веселый, остроумный, беспредельно богат на выдумку, как и его герой Дениска.
Однако это вовсе не означает, что произведения В. Драгунского лишь занимательны и не несут в себе заряд душевного щедрого тепла, нравственной закалки. Дениска отзывчив, участлив. Он хороший друг и бесконечно любознателен. Ему все интересно. Он доверчив. Умеет радоваться, когда его друг весел. Он смешлив, но не насмешлив. Он обладает величайшим человеческим даром — чувством юмора. Он не откладывает на завтра то, что можно сделать сегодня. Он весь, всегда в движении, даже если просто сидит на диване и думает или терпеливо ждет маму, опаздывающую домой после работы.
Дениска близок лучшим героям нашей литературы прежде всего тем, что он, будучи мальчишкой, а не взрослым человеком, живет насыщенно, активно, деятельно. Когда-то С. Я. Маршак писал: «Существовала некогда пословица, что дети не живут, а только жить готовятся. Но вряд ли в жизни пригодится тот, кто, жить готовясь, в детстве не живет». Дениска не ждет того времени, когда станет взрослым, чтобы проявить свою человеческую одаренность. Он счастливый, потому что не ленив и деятелен, потому что отзывчив и изобретателен. Всей своей жизнью он утверждает: важно не «кем быть», а каким стать человеком.
Но уже и теперь Дениска прекрасен, потому что не равнодушен, отзывчив на чужую боль и готов прийти на помощь каждому, кто в ней нуждается. Обратите внимание, например, как реагировал Дениска на затруднение Горбушки («Независимый Горбушка»), когда тот из-за смущения начал заикаться в разговоре с писателем, который тоже заикался. Писатель решил, что Горбушка его передразнивает. Назревала неловкая ситуация. «Я подумал, — рассказывает Дениска, — что без меня они, того гляди, передерутся сейчас. Я вскочил с места.
— Иван Владиславович, — сказал я, — это наш Горбушка! Он вас не дразнит. Просто он заикается тоже. Но он заикается самостоятельно…» «Вскочил с места», «без меня» может случиться беда; сам движимый добрым отзывчивым сердцем, Дениска вмешивается в жизнь. И будь он на месте мальчика с коньками, он бы, конечно, тоже подставил свое детское плечо под руку нуждающегося в опоре больного человека.
…Двадцатилетний Лев Николаевич Толстой разработал для себя правила жизни. В их числе такое: «Чтобы каждый день любовь твоя ко всему роду человеческому выражалась бы чем-нибудь».[1] Трудно представить, чтобы каждому из нас посчастливилось найти возможность ежедневно выражать свою любовь «ко всему роду человеческому» чем-то заметным, весомым, зримым. Да и приведенное правило — лишь одно из многих, составлявших жизненную программу гениального русского мыслителя и художника. Важно, видимо, и нам, обычным людям, осознавать свою программу жизни и помнить, что назначение каждого из людей всегда, во всем, в каждом возможном и необходимом случае — быть человеком. Руководствоваться высшим назначением человека — работать, созидать Доброе, Вечное. Не скупиться на соучастие. На отзывчивость. Всегда помнить, что имя Человек звучит не только гордо, но и ответственно. Пониманию этого, утверждению этого и служит вся прогрессивная литература.
Отличается этими идеалами нравственности наша советская литература для детей и юношества, развивающая лучшие традиции подлинного гуманизма, любви к человеку, свойственные русской классической литературе.
Идеалы нравственности, гражданственности, человеколюбия, готовности к честному труду объединяют, роднят все произведения, собранные в этом томе, хотя написаны они очень разными по стилю писателями, посвящены исторически разному времени, весьма далеки друг от друга по тематике, по жизненному материалу, неодинаковы по жанру.
Кроме произведений В. Медведева, Ю. Яковлева, в том вошла повесть Марии Прилежаевой «Зеленая ветка мая» — лирическое произведение о становлении личности учительницы Екатерины Платоновны Бектышевой. Ее детство и юность прошли на рубеже двух эпох: в годы революции и становления Советской власти.
Имя Марии Павловны Прилежаевой ассоциируется с ее произведениями о В. И. Ленине: «Начало», «Удивительный год», «Три недели покоя», «Жизнь В. И. Ленина». С книгами о детстве, жизни и деятельности М. И. Калинина: «С берегов Медведицы», «Под северным небом». А в начале творческого пути писательницы — «Семиклассницы», «Юность Маши Строговой»… И во всех этих книгах главное — рождение, становление и проявление юной личности. Гениальной личности В. И. Ленина — в произведениях о нем. Личности обычной учительницы — в повестях о Маше Строговой, о Кате Бектышевой. И всегда — именно личности — неповторимо прекрасного человека, нужного другим людям, обретающего свое личное счастье в целеустремленном служении им.
Становление личности Екатерины Платоновны Бектышевой было нелегким. Раннее детство — в разоряющейся дворянской семье, сиротство. Трудное привыкание к стилю жизни у бабушки, учение в женской гимназии, затем протест, исключение… Но суть дела не в перечне поворотных пунктов сюжета. Главное — на наших глазах, словно бы в нашем присутствии происходит нравственное, гражданское, социальное взросление девочки, быстро и смело перешагнувшей отрочество. В недавнем прошлом — хрупкая, тихая, робкая девочка, сочинявшая «красивые» слезливые повести, Катя Бектышева в неполные семнадцать лет становится уважаемой сельской учительницей, покоряет не только детей — своих учеников, но и взрослое население сельца Иваньково.
В чем главная сила юной учительницы? В ее преданности делу. В том, что не ищет легкого пути, что работает по совести, любя дело, любя детей, не страшась трудностей, без расчета на благодарность, на особое к себе отношение. «Фрося! У меня новая жизнь. Не представляла, что так захватит, всю душу возьмет какая-то деревенская школка. Невзрачная, с одним большим классом. Холодный, темный класс, но когда нахлынут ребята, сразу повеселеет и даже согреется. Оказывается, я люблю ребят. Очень люблю! Плохих детей в моей школе нет. Лживых, недобрых? Нет, нет!
Мне нравится управлять ими, будто оркестром. Они слушают каждое мое слово, хочется даже торжественнее выразиться: „внимают“ каждому слову. Иногда, чтобы проверить свою власть, я строго приказываю: „Тихо. Ни звука“».
И что же? «Тихо, ни звука» — так Катя Бектышева рассказывает о своей работе в письме к подруге.
Судьба Кати Бектышевой убеждает: человек, находящий радость в работе, истинно счастливый. Быть нужным, быть полезным, снискать уважение. Разве это не составляет смысл, назначение человека. Юная учительница не занималась специально завоеванием авторитета. Но авторитет и уважение, а значит, и ощущение радости бытия, всегда приходят к человеку, если он не боится отдавать свои знания, силу, ум, энергию людям. Так было и в Катиной жизни. Не прошло и года с начала работы, как умерла ее бабушка — человек ясной души, высокой культуры, незапятнанной чести.
Катя растерялась от охватившего ее одиночества, призналась в этом председателю сельсовета и услышала в ответ на свои слезы величайшей значимости истину, высказанную человеком, не привыкшим произносить высокие слова: «Ты то пойми, что нужна народу. Школе без тебя нельзя, тем и держись. Детишки малые сердцем к тебе прилепились. Мой Алеха намеднись простыл, кашель привязался, так мать насилу удержала на печке. Пойду да пойду в школу, стих станем заучивать. Вон какую ты им открываешь культуру! Ты у нас на селе первая культурная сила».
Да, девушка неполных семнадцати лет стала всеми уважаемой личностью. Она олицетворяет веру людей в доброе, чистое, светлое. Их надежду на то, что начавшаяся новая жизнь при всех ее непостижимых, непредсказуемых трудностях открывает людям зеленую улицу в лучшее завтра.
Эта жизнеутверждающая позиция оказалась для Кати посильной по тем же самым причинам, благодаря которым герои произведений, публикуемых в этом томе, становятся истинными рыцарями человечности.
Идеал активной жизненной позиции, внутренняя готовность делать доброе, ценное для людей, гражданская зрелость роднят Катю Бектышеву не только с теми, кто вместе с нею начинал строить новое общество, но и с нашими современными юными героями.
Преемственность и развитие нравственных, эстетических идеалов в конкретно-исторической ситуации и атмосфере человеческих отношений — одна из существенных особенностей советской литературы.
Нравственные, эстетические искания героя помогают увидеть, понять не только своеобразие человеческих отношений определенного времени, но и неповторимость, индивидуальность процесса становления личности человека, рожденного, сформированного именно этими конкретно-историческими условиями общественных отношений. В этом еще и еще раз убеждаешься, читая повесть Михаила Алексеева. Ею открывается этот том «Библиотеки».
Михаил Николаевич Алексеев — один из выдающихся, признанных читателем и критикой мастеров советской литературы. В любимом чтении взрослых и юных читателей прочно заняли свои почетные места его произведения разных жанров: публицистически острый «Американский дневник»; романы «Вишневый омут», «Солдаты», «Драчуны»; «Ивушку неплакучую» включили в свой репертуар многие театры нашей и других стран; яркие короткие новеллы объединены в интересном сборнике «Дивизионка»; воинам литературного фронта посвящен сборник «Однополчане»; «Цена ему — жизнь» — поэтическое слово о хлебе, адресованное самым маленьким читателям…
Сам этот перечень произведений М. Н. Алексеева говорит о том, что их автор — человек большой гражданской биографии, участник Великой Отечественной войны, непосредственно, глубоко личностно познавший цену человеческой жизни, хлеба, справедливости и, конечно, подлинное назначение человека.
Одна из главных специфических особенностей искусства, в том числе и художественной литературы — искусства слова, заключается в том, чтобы видеть, находить, открывать необыкновенное в обыкновенном и обыкновенное в необыкновенном.
Повесть «Карюха» — отличное тому подтверждение. Писатель рисует живую, зримую, эмоционально выразительную картину раздела большой крестьянской семьи между тремя взрослыми братьями — на три самостоятельные хозяйства. Явление это обычное, даже привычное для русской деревни. Обычно и то, что дележ проходит драматически, напряженно. В каждой семье — дети. Их надо одеть, накормить, а доход только от своего однолошадного хозяйства. Естественно, каждый из братьев хочет, чтобы его семье досталась лучшая полоска земли, лучшая лошадь. Что же необыкновенного в этой истории раздела крестьянского хозяйства? Чем притягивает повесть, рассказывающая, на первый взгляд, всего лишь об истории лошади? Ее имя — Карюха — вынесено в заглавие произведения.
Не спеша перечитав историю Карюхи, вслушавшись в интонацию повествования, начинаешь понимать, что необыкновенным и поэтическим в этой обычной истории выступает эстетическое отношение писателя к родной земле, родной деревне, к незабываемому голодному, но удивительно прекрасному детству. Чувство сыновней любви и благодарности пронизывает, одухотворяет драматическую историю жизни семьи, относительное благополучие или, наоборот, полуголодное существование которой полностью зависело от изможденной Карюхи.
Повесть написана от имени юного героя. Он безупречно внутренне честен, болезненно раним фальшью, душевно чуток. А жизнь детей в крестьянской семье неотделима от дел, от невзгод и радостей взрослых. Дети неизбежно не только свидетели, но участники всего происходящего в семье. Испуганно любопытными глазами они наблюдают, как происходит жребий, предрешавший судьбу Карюхи, а значит, и той семьи, которой она достанется. Охваченные дрожью, дети видят, как дрожит рука отца, вытянувшего свой страшный жребий… И далее, рассматривая глазами наблюдательного подростка психологически сложнейший процесс развития семейных отношений от безысходности к взлету надежды, связанной с рождением молодой лошади Майки, а затем — полный крах и реальных планов, и всех иллюзий, вызванный ее смертью, автор постоянно углубляет наше представление не только о быте семьи, но и о характере юного героя. Во всем, что он делает, в его отношении к делу, к заботам семьи, в его заметном нравственном, социальном взрослении — во всем прорисовывается зарождение и созревание того большого, духовно значительного, что делает человека личностью.
Подросток, от имени которого написана «Карюха», ни возрастом, ни поступками, ни внешними чертами характера не напоминает Катю Бектышеву, героиню повести М. Прилежаевой. Но в главном — в беспредельном чувстве Родины — они едины. Родина — живой организм… Такое ощущение Родины одухотворяет лучшие произведения русской поэзии и художественной прозы прошлого века и нашего времени. Не всегда осознанное, но всегда действенное, побуждающее к активному участию в том, что для жизни значимо, такое патриотическое чувство освещало нелегкий учительский и гражданский путь Катерины Платоновны.
Оно же помогает юному рассказчику истории Карюхи увидеть в отце неизбывную крестьянскую силу, выдержку, мужество, которые поднимают человека и в ситуации, казалось бы, безысходной. Обратим внимание на финал повести. Майку убили волки. Карюху покалечили. Семья лишилась кормилицы. Отец искал смерти… Но ветер изменяет движение холодного воздуха и погоду. Время и неизбывная сила духа помогают человеку обрести новое дыхание… Отец смазал раны Карюхи карболкой, «долго глядел в ее сумеречные глаза, порывисто обнял шею и, всхлипнув, хрипло вымолвил:
— Ничего, ничего, Карюха, мы еще того… мы, знаешь…
Северный ветер, дувший целую неделю, уступил вдруг место западному. Скоро по небу поплыли низкие, набрякшие влагой тучи, из них полетел на землю лохматый, мягкий снег… в призрачном этом свете, облепленная белым, Карюха молодела на его глазах и была странно и удивительно похожей на Майку. И опять с губ отца сорвалось несвязное:
— Ничего, милая… Мы еще того… мы еще…»
В художественном произведении значимы не только замысел, материал, сюжет, герои, но и интонация, пафос, настроение, способное заразить читателя. Заметим, что в повести «Карюха» интонация рассказчика, его наблюдательность, умение любоваться гордой красавицей Майкой, не только слушать, но услышать, уловить переливы голоса, передающего душевное состояние говорящего, — все это придает повествованию особую одухотворенность, поглощает читателя, если он вслушивается в музыку языка произведения, всматривается в детали, поразившие автора.
Обратим внимание для примера, как сказано о полете, именно о полете, а не беге горделивой Майки, когда ее впервые коснулись намордник и кнут: «…Майка не скакала, а летела по воздуху — во всяком случае, мы, глазеющие и орущие вместе с отцом, не видели, чтобы ее тонкие длинные ноги касались земли. Может, оттого не видели, что земля была покрыта молодым и белым снегом, над которым рысачка летела, как над облаком… Лишь на двадцатом кольце она стала уставать, полет ее становился тяжелее, медленнее, ноги с вязким хрустом вонзались в истоптанный, потемневший вдруг снег».
Каждая деталь, звучание, «вид», зарисовка, каждый нюанс в художественном произведении содержательны, проявляют его идейный, нравственный пафос, эстетическую позицию автора. Вот почему ценность произведения искусства для каждого из нас определяется как его идейно-художественным своеобразием, так и нашим умением воспринимать. Нашим умением творчески читать, эстетически грамотно отзываться на прочитанное. Пожеланием пережить радость открытия неповторимости каждого из опубликованных здесь писателей, испытать эстетическое удовольствие соучастия, сотворчества мне и хочется закончить это предисловие, уважаемый читатель.
КАРЮХА
В доме нашем что-то случилось, словно бы оборвалась какая-то невидимая нить, до того связывавшая большую семью.
Теперь стали обедать не в одну, а в три смены. За длинный, выскобленный кухонным ножом стол, за которым прежде помещались семнадцать человек, сейчас сначала садились дед Михаил, бабушка Олимпиада, младший их сын Павел и молодая его жена Феня. Остальная чертова дюжина ждала своей очереди. Поскольку первая партия не торопилась, ждать приходилось очень долго, особенно нам, последней смене. Нельзя сказать, чтобы все мы, ожидающие, проявляли одинаковое терпение. Взрослые, те — да. С видимым спокойствием занимались своим делом. Мать моя, например, уходила во двор, где всегда отыскивалось для нее занятие. Отец перед засиженным мухами зеркалом подстригал свои рыжие усы, другого часа у него будто и не было. Сестра Настенька и старшие мои братья, Санька и Ленька, чтобы не искушать судьбу, удалялись в переднюю и, коротая время, играли в щелчки, увлекались при этом настолько, что к столу выходили с красными лбами, а то и шишками, весьма рельефно проступавшими на этих самых лбах.
Лишь мне, младшему в семье, было непонятно происходящее.
Каждый день я норовил угнездиться справа от дедушки, на привычном и любимом мною месте, однако всякий раз ласковая столько же, сколько и решительная дедова рука снимала меня с лавки на пол. Не думаю, чтобы сидящие за столом чувствовали себя хорошо, когда на них в течение часа, а то и больше смотрели мои расширившиеся в голодном недоумении глаза, невольно сопровождавшие ложку ото рта к блюду и в направлении обратном. Мне и в голову не приходило, что совершаю над взрослыми страшную психологическую пытку. Но это было именно так. Первой не выдерживала тетка Феня — оставляла стол, не дождавшись второго блюда. За ней тихо снималась бабушка — шаркала потом заслонкой у печи. До конца исполнял трапезу лишь дядя Пашка, да и тот все время натужно кашлял, вроде бы давился.
Я ж не покидал своего поста. Откуда мне было знать, что кусок хлеба, мяса ли, схваченный моим цепким взглядом, застревал у них в горле? Я хотел есть, и больше ничего. Хорошо, что еще не реву, а стою молча и только изредка хлюпаю носом да издаю судорожные прерывистые вздохи. А мог бы и зареветь — не раз находился на грани этого. Иногда вернувшаяся со двора мать подхватывала меня на руки, давала легкий подзатыльник и уносила в горницу — от греха подальше. Там я включался в игру и на время забывал о голоде.
Вторая очередь принадлежала дяде Петрухе, тетке Дарье и их детям — Ивану, Егору, Любаньке, Маше, Мишке, Фене и еще кому-то (всех имен теперь уж не помню: кажется, у тетки Дарьи был еще грудной: в передней, под потолком на ввинченных кольцах, всегда висели две зыбки, и в них обязательно пищало по ребенку). Вторая смена, самая большая по числу, и обедала дольше всех. Никто ей не мешал. Даже я, потому как рассчитывать там было решительно не на что.
Когда солнце подходило к полудню, место за столом освобождалось для нас. Шумно усаживались, посреди стола ставилось огромное блюдо со щами, оно курилось оглушительно вкусно пахнувшим парком. Все принимались дружно хлебать. Оживление за столом возрастало по мере приближения к ответственнейшему моменту: щи почти выхлебаны, на дне оставалось одно мясо, и вот- вот прозвучит команда: «Берите!» Раньше — для всех — ее подавал дед, теперь, в третьей смене, — мой отец. Ждешь, бывало, этой команды, а рука дрожит, ложка в ней выстукивает об стол барабанную дробь: малейшее промедление может дорого обойтись твоему желудку — лучший кусок мяса проскользнет мимо твоего рта. Потому-то некоторые из нас старались упредить событие. Обычно это делал средний мой брат, Ленька. Он ухитрялся подцепить кусок за долю секунды до общей команды. Само собой разумеется, что предприятие это было связано с известным риском. Нередко отцовская рука, вооруженная большой деревянной ложкой, награждала нарушителя порядка звончайшим ударом по лбу. Ленька вздрагивал при этом, морщился от боли, но кусок мяса, добытый такой дорогой ценой, все-таки успевал отправить в рот. Когда стол был общим, Ленька проделывал свои опыты почти безнаказанно: среди семнадцати ложек, одновременно устремившихся к блюду, нелегко определить злонамеренную. Теперь все осложнилось. И причиной тому раздел.
О нем начали поговаривать давно. Но не очень серьезно. Поговорят и забудут. А позапрошлой зимой разговоры эти стали сопровождаться делами практическими. Возле сада были срублены ветлы. Прошлой весной в отдаленных концах села выросли два сруба — теперь стояли почти готовые избы для нашей семьи и для дяди Петрухиной. Все, стало быть, решено. Жили по-прежнему под одной крышей, но тремя разными семьями. Готовили еду в одной печке, а еда была разной. В малой дяди Пашкиной семье — погуще, в нашей — пожиже, в дяди Петрухиной — еще жиже. Еда как бы разбавлялась по числу ртов.
А в канун того дня, о котором будет рассказано подробнее, главы трех вновь возникших «социальных образований» под наблюдением деда Михаила бросили жребий. Дед из спичечного коробка вырезал три равные прямоугольные бирки. На одной из них написал слово «Буланка», на другой — «Карюха», на третьей — «Ласточка». Бросил бирки в шапку и позвал сыновей. Те ждали в передней, небритые, с помятыми от бессонной ночи лицами и странно чужие друг другу. У моего отца почему-то дергался левый ус, он пытался прикусить его и не мог. Дядя Петруха отчаянно качал зыбку, хотя ребенок не плакал. Только Павел старался казаться беспечным, подтрунивал над моим отцом, уверяя, что тот обязательно вытащит из дедовой шапки Карюху. Отец мой посылал его к черту, обещал даже угостить оплеухой, и притом вполне серьезно. Когда дед позвал, все в один миг преобразились, стали небывало серьезными. Бледные, подошли к шапке.
— Ну, начинайте.
Никто не хотел рисковать первым. Сделал было шаг вперед мой отец, но как раз в эту минуту во дворе заржала Карюха. Почтя голос ее за недобрый знак, отец отпрянул. Менее всего он хотел, чтобы ему досталась Карюха. С точки зрения ее хозяев, кобылка эта обладала всеми мыслимыми и немыслимыми лошадиными пороками. Посудите сами: во-первых, она стара, во-вторых, ленива, в-третьих, коварна и зла — может подкрасться к тебе сзади и укусить ни за что ни про что; в-четвертых, лягуча — поддаст задними копытами так, что костей не соберешь; в-пятых, неуживчива — выведешь в ночное, не будет пастись с другими лошадьми, обязательно ее унесет черт знает куда (надобно удивляться, как ей удается ускользать от волчьих зубов — хитрость выручает Карюху, что ли?).
На покрытие всех этих перечисленных и неперечисленных отрицательных ее качеств Карюха могла предложить немногие достоинства, правда, весьма существенные. Неприхотливая к кормам, она держалась всегда в теле; в работе хоть и не спора, но очень вынослива. И что уж совсем хорошо — Карюха жеребилась каждый год и неизменно приносила маток.
Умей кобылка объясняться с людьми на их человечьем языке, она, вероятно, указала б им на то обстоятельство, что все добрые ее приметы берут свое начало — прямо по диалектике — в ее же недостатках. Не будь она, скажем, ленивой, а рвись из оглобель при малейшем понукании нетерпеливого седока, надорвалась бы прежде времени, не удержалась в теле и не сохранила бы завидной выносливости. Когда во дворе много еще другой скотины, попробуй-ка быть доброй, не кусучей и не лягучей — останешься голодной, а тебя в любой момент могут запрячь в телегу или сани. По этой же причине и неуживчива. Потерявши в теле, не потребуешь жениха и не будешь жеребиться всякое лето…
И все-таки никто из трех братьев при дележе не хотел бы стать обладателем Карюхи. Лучше уж Буланка. Карюха и Буланка — это те самые две беды, из коих наименьшей была все-таки Буланка: она моложе Карюхи на целых пять лет, более того, Карюха была ее матерью.
Все мечтали, конечно, о полуторагодовалой Ласточке, которая вот-вот должна была познакомиться со сбруей.
— Ну начинайте же! — Дед уже сердился.
— А, семь бед… — С этими словами отец мой нерешительно погрузил руку в шапку, долго шарил там дрожащими, вспотевшими пальцами, но, как назло, бирки были одинакового размера.
Мы, дети, сидевшие на печи и следившие оттуда за происходящим испуганно любопытствующими глазами, тоже были охвачены дрожью.
Отец почему-то знал, что вытащит Карюху. И все-таки глянул на бирку косо, искрошил в мельчайшие щепочки, бросил в угол, коротко застонал, как от внезапного, коварного и незаслуженного удара, и выбежал на улицу. Мать заплакала негромко, мы сильнее зашмыгали носами, старший наш брат, Санька, тоже заревел: Карюха кусала его чаще, чем других.
Буланка досталась дяде Петрухе, а Ласточка — беспечному и потому, видать, везучему дяде Павлу. Такой исход жребия скорее справедлив: дед и бабушка оставались в семье младшего сына. Однако с этого часу стало особенно ясно, что жить под отцовской крышей трем братьям с их женами и детьми будет уже невозможно.
Вечером того же дня Карюха, Буланка и Ласточка были отведены в разные углы двора. Каждая теперь ела свой корм.
Утром в последний раз выехали все вместе на гумно — обмолотить поздние яровые, до которых прежде не доходили руки. Ток успел покрыться шелковистой, нежной зеленью — проросли зерна ржи, спрятавшиеся по трещинам хорошо утрамбованной цепами земли. Редкие куры, отважившиеся на дальнее путешествие, копошились у подножия просяной копны, которую предстояло обмолотить. Лакомился тут и чей-то теленок, но жестоко поплатился за это. В двадцати шагах от гумна валялась его пестрая шкура с хвостом да красные ребра. Несколько в стороне лежала голова с единственным глазом. Другого глаза не было: выклевала ворона. Она и теперь еще сидит на коротком роге, отдыхает перед тем, как приняться за второй глаз. Отец запустил в нее сломанным цепником. Ворона нехотя снялась и села на вершине одинокой ветлы, выросшей на краю могилок. И тотчас оттуда послышалось ее карканье. Отец подобрал цепник, вручил его моему брату Леньке и велел отогнать ворону, что тот и сделал с удовольствием. Взрослые принялись за копну. Растерзанная в несколько минут, она теперь лежала большим кругом на вновь расчищенном току.
Карюха и Буланка впряжены в каменный каток. Ласточка паслась на лугах, примыкавших к гумнам, щипала там отаву. Изредка она взглядывала на телячьи останки и всхрапывала. Карюха вскидывала тяжелую голову, глядела на младшую дочь и тихо ржала, как бы предупреждая, чтоб Ласточка далеко не уходила от гумна. Занятая ли своими беспокойными мыслями или подчиняясь обычной преднамеренной лени, Карюха все время отставала от Буланки, валек у ее постромок на добрую четверть находился позади валька старательной напарницы. Погонщиком был мой отец. В другое время его кнут вволюшку погулял бы по упитанному Карюхиному крупу, а теперь он только помахивал им да посвистывал, на что Карюха не обращала ни малейшего внимания.
Дядя Петруха стоял на кромке круга и отчаянно ругался:
— Какого… ты ее жалеешь?! Видишь, моя Буланка уже в мыле! Секи!
Отец размахнулся и потянул кнутом обеих разом.
Дядя Петруха ворвался в центр круга, выхватил у брата вожжи, кнут и принялся сечь Карюху. Та поняла, что дела ее плохи, постромки натянулись, вальки выровнялись.
Отец, злой и колючий, матерясь (на это он был большой мастер), поплелся в ригу. Свернул там козью ножку размеров неправдоподобно великих и затягивался так, что искры сыпались в разные стороны. Я сидел рядом и следил, чтобы ни одна не упала на сухую солому.
Молотили до позднего вечера, но так и не управились. Впрочем, обмолотить-то обмолотили, а провеять, сгрести, а затем поделить на три разных — по числу душ — вороха не успели.
По совету дедушки решено было ночевать на гумне, в риге, чтобы с рассветом, не теряя ни минуты, заняться просом и к полудню покончить со всем остальным: разделить солому, сено, мякину ржаную, овсяную, ячменную и просяную, отвести каждому дому в большой риге свой угол, свои границы, с тем чтобы потом никто уже не нарушал их.
Женщины сходили в село, и каждая принесла по узлу. Три узла. Возле них образовались три кучки людей. Самая большая — дяди Петрухина, поменьше — наша и еще меньше — дяди Пашкина, все так же, как вчера за столом.
Едва расселись, наша группа получила солидное пополнение — не по числу, а по активности благоприобретенного едока. Заглянул «на огонек» (огонька никто не зажигал) дядя Максим, женатый на старшей сестре моей матери, ее свояк, значит, и сейчас же подсев к маминому узлу, предложил свои услуги. Мужик крупный, добрый, он мог не есть неделю, но коли сел за стол, не подымется из-за него до тех пор, покуда не подметет всего, покуда из печки тетка Орина, его жена, не вытащит ухватом последнего чугуна.
Я успел заметить, что мать моя не шибко возрадовалась, завидя свояка, но деваться было некуда, узел развязан, и дядя Максим занял свое место. С его энергичной помощью содержимое узла исчезло мгновенно. Вздохнув украдкой, мать стряхнула с платка хлебные крошки себе в ладонь и высыпала их в мой широко раскрытый в готовности рот.
Стемнело. Только красными, мерцающими точками светились цигарки в руках моего отца и дяди Максима. Родной брат знаменитого на селе охотника Сергея Андреевича Звонарева, дядя Максим и сам был неплохой охотник. На гумна он завернул из леса, где выбирал поляну для стрелков: на завтра определена облава, дядя Максим и его брат должны были руководить всей операцией. Мой отец также получал номер, и вот теперь они договаривались о деталях.
Я сидел, прижавшись поплотнее к отцу, и слушал, а под рубаху мою вползал холодок счастливого страха перед грядущим днем: я знал, что в числе других ребятишек буду участвовать (первый раз в жизни!) в загоне волков на охотничью засаду.
В других углах риги устраивались на ночлег семьи дяди Петрухи и дяди Павла. Оттуда слышался стихающий разговор женщин, глуховатое покашливание деда. Привязанные к риге лошади хрумкали сеном. Их должны были сторожить по очереди Иван, Егорка и Санька. Первым караулил Иван. Подбадривая себя, он напевал какую-то песенку. Близость зарезанного волками теленка что-то не прибавляла бодрости духа. Глаза Ванюшкины невольно косились в ту сторону, и временами им как бы виделись зеленые, перебегающие с места на место огоньки.
Между тем волки были уже где-то совсем близко. Скоро до нашего слуха донесся вой — протяжный, стенящий, противно леденящий душу, гнусавый, переходящий от «у-у-у» на длинное, поднимающееся вверх окончание «а-а-а-а».
— У Дальнего переезда, — сказал дядя Максим осипшим голосом.
— А не ближе ли? Не у Круглого ли куста? — сказал отец.
В риге все ожидающе примолкли.
У ворот на привязи всхрапнула Карюха.
Поделиться книгой: