Три века Яна Амоса Коменского

В Амстердаме Ян Амос встречается с коллегами, священниками, членами магистрата. Перед ним открыты все двери, с ним ищут знакомств и встреч — одни из сочувствия и солидарности, другие ради обмена мыслями, третьи из тщеславия, ведь повсюду гремит его слава всемирно известного ученого, апостола совести, «князя и творца образованности». И всех, каковы бы ни были мотивы общения с ним, привлекает обаяние его личности, широта и глубина ума, необыкновенная доброта.

Коменский охотно показывает свои книги, делится планами. Большое впечатление в Амстердаме производит его «Школа-игра», изданная в Шарош-Патаке после его отъезда. Эту книгу передали Коменскому венгерские студенты, которых он встретил в Утрехте по пути в Амстердам. По просьбе члена магистрата Витсона в присутствии школьных попечителей Ян Амос делает обзор всех работ, написанных в Венгрии. Все эти книги оставляются для изучения. Принимается решение, чтобы Коменский выступил с тем же обзором перед большим собранием. Вскоре «Школа-игра» отдается в печать.

Ян Амос впервые после стольких лет суровых испытаний и борьбы ощущает незамутненную атмосферу полного благоприятствования. Витсон спрашивает, почему он не привез семью. Долгое, а может, и постоянное пребывание или, вернее, местожительство Коменского в Амстердаме как бы само собой разумеется. Как раз в это время Ян Амос получает письмо от жены, в котором она сообщает, что, спасаясь от чумы, выехала с детьми из Франкфурта и направляется к нему. Сейчас она уже в Гамбурге и ждет от него весточки. Коменский обращается к де Гееру, и тот с улыбкой отвечает:

— Пусть приедет сюда, и ты будешь у нас целиком.

Вскоре приезжает Яна с детьми. Они поселяются в просторной квартире, окна которой выходят на тихую улочку. Налаживается быт, неторопливая, размеренная жизнь. Неужто, порой думает Ян Амос, после всех страданий пришел в старости покой? И он может не торопясь собирать сделанное за всю жизнь, размышлять, подводить итоги? Правда, в материальном отношении он остается в зависимости от де Геера, но молодой меценат и покровитель Яна Амоса полон глубокого уважения к нему, и нет оснований сомневаться в его постоянстве. Ян Амос не может отказать в частных уроках сыновьям лиц, оказывающих ему гостеприимство. Эти уроки получают вскоре большую известность, у Коменского просят разрешения посещать их и учиться и те, кто хотел бы ознакомиться с его методами преподавания.

Между тем слава Коменского (он по своей скромности не замечает ее и продолжает удивляться благоприятному стечению обстоятельств) делает свое дело. Магистрат предлагает ему почетную профессуру. Это большая честь, которой удостаиваются немногие, знак глубочайшего уважения и, кроме того, порядочное содержание. Но Ян Амос отказывается: ему нельзя забывать, что он пастырь рассеянных по свету братьев, и поэтому не может полностью отдаться воспитанию юношества. Тогда магистрат просит Коменского остаться в Амстердаме хотя бы еще на год (заботы о его обеспечении вместе с семьей магистрат берет на себя) уже не для педагогической деятельности, а для издания книг. О таком предложении Ян Амос мог только мечтать! Как всегда и во всем простосердечный и искренний, он и не думает скрывать своей радости и во всеуслышание восхваляет отеческую заботу славного сената, принявшего такое решение...

Ян Амос спешит посетить советников, чтобы выразить свою благодарность. Те принимают его с необыкновенной любезностью и в один голос рекомендуют оставаться в Амстердаме, пока не будут напечатаны его произведения, причем де Геер берет на себя расходы на издание пансофических работ, а сенат — дидактических.

— Чтобы это случилось к чести нашего города, — замечает один из советников господин Тульп.

— Чтобы наше юношество извлекало из них пользу, — прибавляет первый советник, господин Грааф.

В заключение беседы Коменского приглашают в следующий вторник явиться в ратушу. В назначенный день в ратуше на заседании членов магистрата Яну Амосу торжественно сообщают, что ему назначено содержание 200 золотых на каждые четверть года. При этом сенат хочет, чтобы в первую очередь был напечатан том «Дидактических сочинений». Лаврентий де Геер благосклонно принимает это небольшое отклонение от его намерений издать сначала «Всеобщий совет» и пансофические труды: в конце концов, непринципиально, какое из сочинений философа публиковать раньше.

Все складывается на удивление хорошо. Однако кто-то упорно распускает слухи, будто «Открытая дверь языков» кишит варваризмами. Ходит по рукам даже список этих «варваризмов», Коменский вынужден защищаться. Он пишет сочинение «Защита чистоты языка «двери» Коменского», которое препровождает советникам. Не однажды перо выручало Яна Амоса. Его блестящий полемический дар, безупречная логика и глубокие лингвистические познания сослужили свою службу и на этот раз. Слухи прекращаются сами собой, лишь только становится известным это сочинение, а Коменскому советуют впредь не обращать на них внимания...

Коменский перечитывает сочинения, которые должны составить дидактический том. Они естественно складываются в нечто цельное, значительное. Да, дидактические труды, написанные в Лешно, Эльблонге, Шарош-Патаке, готовы к печати, нужны лишь небольшие поправки. Три города. Три страны — Польша, Швеция, Венгрия. Три периода его жизни. И с каждым из них связаны свои мечты и стремления, горести и радости. Преодолевая обстоятельства, которые постоянно складывались против него, терпя нужду и бедствия, он писал свои сочинения вперегонки со временем, а оно бежало слишком быстро, и обязательства тяжелым бременем ложились на его плечи. Он жил как бы в оковах, его понукали, заказчики требовали своего, а он писал о светлых мастерских человечности, о том, как сделать учение легким, привлекательным, радостным, как научить юношество всему, что полезно для жизни, как научить человека быть человеком. Он утверждал и доказывал равенство всех людей, без каких бы то ни было различий, и, следовательно, единые для всех школы-мастерские...

Три города. Почти целая жизнь в изгнании. Сумел ли он высказать то, что хотел, чтобы его поняли? В некоторых школах передовых стран ныне распространяется его новый метод обучения, но не целиком, а по частям, да и то встречая постоянное сопротивление. Можно ли ждать в этом случае хороших результатов? Подлинный успех может прийти, лишь когда будет осуществлена вся его система, раскрытая в «Великой дидактике», когда в соответствии с ее принципами построят школу.

«Великая дидактика»... Ян Амос перебирает листы рукописи, переписанные набело и приготовленные для типографии. Одно из двух его самых важных творений; он все еще не верит, что увидит книгу опубликованной. Двадцать пять лет она ждала своего часа! Он писал ее в Лешно по-чешски и сначала хотел назвать «Чешским раем», его пером двигала надежда на скорое освобождение родины — вот тогда его «Чешский рай» или, как он назвал это сочинение, «Чешская дидактика» стала бы важнейшей частью программы обновления государства. Этой мечте не дано было осуществиться. И сколько раз потом вспыхивала и гасла надежда на освобождение родины, сколько сил было затрачено, чтобы способствовать этому великому делу! Надежда жива и сейчас и будет жива, пока бьется его сердце. «Великая дидактика» писалась для чешского народа, но предназначается она всему человечеству. Заметят ли ее теперь, когда выйдет в свет его том дидактических сочинений? Заметят ли? Поймут ли?

Оценят ли? Он поместит ее в самом начале, сразу после привета христианским читателям, в котором расскажет о своей жизни. Итак, под номером вторым — «Великая дидактика, заключающая искусство учить всех всему...» А затем к тому, что было сказано раньше, за годы изгнания в Лешно, Эльблонге и Шарош-Патаке, Ян Амос присоединяет работы, написанные уже в Амстердаме, их тоже немало.

Том дидактических сочинений находится еще в печати, когда в Амстердаме выходит в свет «Школа-игра», которую швейцарский священник Редингер сразу же переводит на немецкий язык. И почти одновременно в Нюрнберге издается «Мир в картинках», единственный в своем роде иллюстрированный учебник. Он вызывает всеобщий интерес, его обсуждают, о нем говорят, имя Коменского произносится не только в среде ученых, педагогов, священников, но и в домашнем кругу образованных людей во многих европейских странах. А Ян Амос с волнением ждет выхода заветного тома, который должен стать своеобразным итогом его постоянных размышлений, напряженной, почти тридцатилетней работы. Он сам частенько наведывается в типографию. Книга рождается на глазах, искусство голландских книгопечатников превосходит все ожидания...

И вот наконец на его стол ложится еще пахнущий типографской краской, тяжелый, объемистый — свыше 1000 страниц — том его дидактических сочинений. Один из пятисот экземпляров. Коменский ошеломлен: он знает толк в издательском деле, но этот том — чудо искусства! Ян Амос рассматривает тяжелый переплет из тисненой кожи. На нем имя автора и заглавие: «Полное собрание дидактических трудов». Открыв книгу, он видит на титульном листе гравюру, изображающую его самого в докторской мантии, за столом, с пером в руке, перед раскрытым фолиантом на фоне картин, иллюстрирующих в различных сюжетах его педагогические идеи. На обороте титульного листа он перечитывает свое посвящение: «Превосходнейшему городу Амстердаму, славному рынку мира и его мудрому сенату — всякого процветания!»

Медленно перелистывает Коменский страницы — он знает книгу как самого себя, но хочет еще раз убедиться, что все так, как задумывалось, готовилось. Том состоит из четырех частей, и каждая часть имеет свой титульный лист. На его лицевой стороне помещена необыкновенно красиво выполненная заставка с надписью на ободке овала: «Пусть все течет свободно — прочь насилие в делах». А внутри овала изображены яркое солнце, льющее свои лучи на землю, звезды, луна, облака, а под солнцем, под небом с луной, звездами и облаками две горы, покрытые лесом, водопад, между ними — цветущая долина. Все в движении, в гармонии, все проявляет себя свободно, естественно, без насилия, — так должны поступать и люди, так надо и обучать, сообразно природе, не насилуя, а развивая, культивируя природные свойства. На обороте титульного листа оглавление каждой части — читатель легко найдет то, что ему нужно, а тот, кто прочтет всю книгу, поймет, чему посвятил он всю свою жизнь, как развивались, обогащались, оттачивались его идеи, как он боролся за их осуществление. Вот оглавление первой части: здесь написанное с 1627 по 1642 год. Это — Лешно. Часть вторая — Эльблонг, с 1642 года по 1650-й. Третья — Шарош-Патак, с 1650-го по 1654 год. И четвертая часть — Амстердам, то, что уже написано, пока он находился в этом городе, где, может быть, ему предстоит окончить свои дни, где он размышляет о пройденном пути, подводит итоги и думает о тех, кто последует за ним, кому передать лампаду. Ян Амос надеется: может быть, теперь он будет понят, услышан...

Первые дни после выхода книги он живет с ощущением праздника.

На людей, с которыми Коменский встречается, «Полное собрание дидактических трудов» производит большое впечатление. Книга издана с такой любовью и с таким уважением, даже пиететом к автору, что высокая значимость ее содержания как бы подразумевается сама собой. Посвящение Амстердаму и его мудрому сенату, а также еще и особая надпись автора: «Жемчужине городов, славе Нидерландов, гордости Европы» — знаменитого на весь мир философа — льстит господам советникам, они прекрасно понимают, что имя Коменского способствует распространению славы Амстердама как одного из крупнейших европейских центров науки, культуры, просвещения.

Ян Амос получает щедрое вознаграждение. Кроме того, советник Витсен по поручению сената сообщает Коменскому, что его работы и посвящение очень приятны сенату, поскольку их чтение показывает, сколь великое доброе дело подготавливается для христианского юношества. Поэтому советники желают, чтобы плоды столь замечательных размышлений могли созреть в этом городе и отсюда распространяться ко всем народам. Господин Витсен сообщает также, что с Яном Амосом будут вести переговоры избранные советом люди, которые хотят его просить составить некое «Ядро Пансофии». В заключение Коменскому оказывается небывалая честь: ему вручается ключ (такой имеют все советники) от магистратской общинной библиотеки. Теперь Ян Амос может в любое время брать нужную книгу. Муниципалитет позаботился также и о том, чтобы был написан портрет, достойный творца образованности, написать портрет поручено известному художнику Юрсену Оуенсу.

Коменский искренне благодарит за щедрость, за оказанную ему честь, за столь высокие эпитеты, которыми награждает его сенат по доброте своей. В глубине души он надеется, что будет сказано о «Великой дидактике», — ведь это программа создания новой школы. Где же сегодня, как не в Амстердаме, строить ее? Но поток общих слов как бы обтекает важные проблемы обучения и воспитания, поставленные в его трудах. Что ж, видимо, надо подождать, пока том не будет прочитан учителями, учеными, государственными деятелями. И Коменский ждет. Проходят месяцы, а он почти не получает откликов. Невольно вспоминается ему, какой шумный успех выпал на долю «Двери языков». Он был буквально завален письмами, поздравлениями А вот самое главное его педагогическое сочинение — «Великая дидактика», публикующаяся впервые, словно не существует, вернее, продолжает не существовать. Коменскому так и не удается дождаться момента, когда на «Великую дидактику» обратят внимание.

Действительно, произошло на первый взгляд странное явление: величайшее творение педагога, увидевшее свет, когда он был окружен всемирной славой, проходит почти незамеченным. В чем тут причина? Вероятно, не последнюю роль сыграл характер издания, чрезвычайно объемистого и дорогого, доступного лишь немногим. Да и сама «Великая дидактика» как бы потонула среди других дидактических сочинений и переизданных учебников. И все же главная причина, думается, в другом: «Великая дидактика» настолько опередила свое время, что понадобилось свыше двухсот лет, чтобы ее заметили, как бы заново открыли и поняли ее огромное значение.

Судьба книг неисповедима!

Ян Амос с горечью видит, как распадается община. После гибели Лешно, где находилось ядро братства, люди рассеиваются по разным уголкам Европы. Их уже не сплачивает общее место жительства, устои, дисциплина. Многолетние испытания на чужбине истощили силы общины. Многие устали, разуверились. И все-таки нельзя сдаваться: ведь еще теплится огонек надежды на освобождение Чехии. Венгерский князь Ракоци воюет с Габсбургами, он уже перешел границу Польши: это огромное событие, и Ян Амос стремится поддержать в сердцах братьев угасающую веру.

Коменский делает все, чтобы сохранить общину, собирает средства для материальной поддержки братьев, обращается к ним с письмами, ведет обширную переписку с государственными деятелями, которые могут способствовать освобождению родины. Здесь, в Амстердаме, он издает также и чешские книги, которые должны помочь изгнанникам, оставшимся в одиночестве. Книги эти должны напоминать о родине, поддерживать в трудные минуты, внушать дух надежды и борьбы. Ян Амос признается в письме к голландскому издателю Монтану: «Еще в ранней молодости овладела мной мечта написать на родном языке именно для своего народа несколько книг и тем самым способствовать его дальнейшему образованию. И мечта эта не покидала меня целые пятьдесят лет».

Несмотря на болезнь, на тоску, порой охватывающую его, Коменский борется. Искренне, правдиво выражает он свои чувства в сочинении, которое не может не написать. Он называет его «Грустный зов пастыря рассеянной гибнущей пастве». По мыслям и настроению оно созвучно «Завещанию», где он передает современным и грядущим поколениям свои заветы любить родину, ее язык, бороться за ее свободу. Силы Коменского на исходе, он не скрывает этого и тем не менее не сдается: «Так оставайтесь с богом, друзья дорогие! А на меня иначе, как если бы вы меня в гроб положили, оглядывайтесь! Ибо хотя дыхание мое еще не угасло сегодня, завтра оно подымет ли мою грудь — не знаю». Это прощание, но это и завет не падать духом, держаться до конца. И пока он жив, думают те, кто прочитал «Зов» своего пастыря, жива истина, жива правда, и, значит, нельзя сдаваться.

Однако события разрушают последние надежды изгнанников. В войну вступает Дания. Шведы вынуждены отступать. Они терпят от поляков жестокое поражение и уходят из Польши. Георг Ракоци, лишенный поддержки сильного союзника, вынужден заключить с поляками мир на унизительных условиях. Спешно его армия покидает Польшу, но тут ее неожиданно атакуют турки. Султан находит подходящий момент, чтобы разделаться с венграми, которые всегда мужественно противостояли турецкому проникновению в Европу. Удар султана рассчитан точно. Армия Ракоци частью уничтожена, частью взята в плен, а сам он с небольшой горсткой воинов чудом успевает пробиться домой.

Коменский предпринимает отчаянные действия, чтобы спасти Ракоци. С помощью Гартлиба и других английских друзей он обращается к Кромвелю, который пытается вести переговоры с султаном, однако турецкий властитель настаивает на свержении Георга Ракоци. Переговоры, едва начавшись, оканчиваются безрезультатно. Венгерский князь спешно собирает новое войско и выступает против турок. Он горит желанием рассчитаться с противником, но, так ничего и не успев добиться, погибает в одном из боев...

Снова гаснет робкий, колеблемый ветром огонек, снова разбиты последние надежды. Последние... Сколько раз они были последними, рассеивались в прах и сколько раз возрождались? Но теперь Ян Амос чувствует, что ему уже не увидеть родину свободной, силы его с каждым днем тают, а впереди, в обозримом будущем, он не различает ничего, что может внушить надежду. Тьма вокруг, тьма в душе...

Именно в это время, повинуясь желанию найти хоть какую-то, пусть даже призрачную опору для оптимизма, Коменский обращается к предсказаниям своего друга юности Николая Драбика, который посылал Яну Амосу свои пророчества. Они почти никогда не сбывались, и много раз Коменский уговаривал своего друга оставить это занятие. Драбик обещал, а потом начинал снова, говоря, что видения являются к нему сами и он пророчествует независимо от своей воли. И, бывало, в тяжелые минуты Коменский невольно поддавался убеждениям провидца, который клялся в истинности своих предсказаний. Иногда человек, даже сильный и мудрый, хватается за соломинку...

Драбик по-прежнему присылает в Амстердам свои прорицания, требуя, умоляя их опубликовать. После размышлений и колебаний Ян Амос решает напечатать небольшим тиражом сборник, куда входят предсказания ремесленника Коттера (его он также знал), Понятовской (она жила в его семье до своего замужества) и Драбика. Ян Амос не ставит на книге своего имени как издателя и называет ее «Свет во тьме».

Что подвигнуло Коменского к этому шагу? Ответить трудно. Но по-видимому, в этих предсказаниях Ян Амос увидел заветные стремления народа, хотя и выраженные столь фантастично. И если считать, что прорицания исходят из глубин народной души, то пусть они будут еще одним аргументом за продолжение борьбы за политическую независимость Чехии — так, скорее всего, думал Коменский, надеясь, возможно, хотя бы таким путем повлиять на позицию сильных мира сего. Наивная несбыточная надежда! Известно, простосердечие и наивность часто сопутствуют мудрости. А утопающий хватается за соломинку...

Прибавив к этой книге видения Штепана Мелиша, портного из Лешно, Ян Амос обращается к немецким протестантским князьям с просьбой, которая разворачивается в политический трактат, чтобы были внесены исправления в условия Вестфальского мира. Одновременно он посылает Яна Редингера к Людовику XIV,[117] а затем и к великому визирю. Сам же завершает издание нового сборника, который называет теперь «Свет из тьмы». Коменский торжественно провозглашает, что настала пора всем народам сплотиться ради мира, для искоренения вражды, междоусобицы.

Коменский продолжает питать наивные надежды, что властители могут прислушаться к его голосу, к выраженной в пророчествах воли народа к свободе, справедливости, миру. В полной мере здесь сказывается утопичность его идей. О себе же, о последствиях своих поступков он мало заботится. Но, как и следовало ожидать, издание «Света во тьме», а в особенности второй книги, где он ставит свое имя, вызывает отрицательное отношение в среде ученых, теологов, просвещенных людей, не без основания усмотревших в самом факте опубликования этих книг влияние суеверия, противостоящего знанию, даже религии.

Публичная критика не заставляет себя ждать. Коменский невольно втягивается в крайне невыгодную для его научной репутации полемику. Он пытается доказать, что выступает лишь переводчиком, истолкователем прорицаний, но это объяснение никого не устраивает. Публичные споры на эту тему становятся для него мучительными. Против Коменского выступают даже те, кто прежде считал его непререкаемым авторитетом.

Все, что делает Коменский в эти последние годы, одушевлено страстным желанием найти пути к миру между народами и к освобождению родины. Несмотря на то что его политическая деятельность не дает видимых результатов, он находит в себе силы продолжать ее с неослабевающей энергией. Он живет как бы в двух измерениях — в настоящем и в будущем. Для будущего он готовит к печати первые две части «Всеобщего совета по исправлению дел человеческих», над которым работал последние двадцать лет своей жизни. В этом сочинении, обращаясь к ученым, благочестивым, высоким мужам и к народам, он указывает путь ко всеобщему миру и благоденствию. Пусть находят ошибки в его полемике с философскими взглядами Декарта, которую опубликовал, пусть обвиняют в поддержке суеверия и других грехах, он поднимается над своими обидами, продолжая трудиться на благо человечества и своей милой родины. Благодаря де Гееру небольшим тиражом выходят две первые части «Совета»: «Панегерсия» — всеобщее пробуждение и «Панавгия» — всеобщее просвещение.

1662 год. Коменскому семьдесят лет, но голос его для всего мира звучит молодо, мощно, бодро. Внемлет ли человечество его призыву? Пробудится ли?

Превозмогая болезнь, Ян Амос упорно работает над остальными частями «Совета». К этому сочинению он шел всю жизнь, его он обязан оставить людям. Но по-прежнему старый мыслитель оказывается в центре политических событий своего времени. Морское и экономическое соперничество Англии и Голландии, двух протестантских стран, вновь приводит к войне. Несомненно, это выгодно Габсбургам и усиливает католический лагерь. Коменский понимает, что, как бы он этого ни желал, не в его силах примирить эти страны, раньше других вступившие на путь просвещения и борьбы со средневековым варварством. Но когда в Бреде в 1667 году на мирном конгрессе европейских стран послы Англии и Голландии садятся за стол переговоров, он вручает им свое сочинение «Ангел мира», в котором философски обосновывает необходимость мира как основы благосостояния человечества.

Это сочинение, в котором автор выдвигает на первый план нравственные категории, странно звучит для уха многих приехавших на конгресс видных государственных деятелей, привыкших оперировать понятиями политическими и экономическими, цифрами прибылей, стоящими за хитроумными расчетами. Усмехаясь, покачивая головой, читают они страницы, где престарелый философ обличает жадность, корыстолюбие, безудержное стремление к богатству и личным выгодам как истинную причину войн, угнетения, всяческого зла. «Придет час, — предупреждает он крупнейшие города мира, наживающиеся на чужих богатствах, — когда ваше сводничание со всеми королевствами мира подвергнется воле рока... Надо, чтобы не какие-нибудь единоличники для собственного своего благополучия сокровища умножали, но чтобы все люди на земле работали, ели, пили, одевались и радостно проживали свою жизнь. Блаженное это будет время, доведется ли кому-нибудь его увидеть?»

Коменский пользуется мировой известностью, и на конгрессе ему предоставляется слово. Перед собравшимися он излагает свои замыслы относительно будущего Европы в духе идей «Всеобщего совета». И хотя они кажутся несбыточными, но призыв к терпимости, к объединению народов в борьбе за мир и свободу брошен. Эти мысли поражают, вызывают иронию, скепсис, но и восхищение одновременно. Даже будучи утопическими для своего времени, они становятся достоянием человечества. Пройдет около трехсот лет, прежде чем многие идеи Коменского станут делом практического осуществления...

Однако политические прогнозы, сделанные Коменским на ближайшие годы, вызывают интерес участников конгресса. Выступление мыслителя становится своеобразным событием в духовной жизни Европы. В этом же году Ян Амос издает свое сочинение «Путь света», написанное им для Англии больше двадцати лет назад, но с новым посвящением, где дается краткое введение в Пансофию. Обращаясь к Королевскому обществу наук в Лондоне, Коменский надеется, что это общество станет международным научным институтом.

Силы Яна Амоса убывают. Общественная, политическая борьба, которой он отдал всю свою жизнь, как ему кажется, не принесла результатов. Чехия по-прежнему томится под игом Габсбургов, братья преследуются, община распадается. Временами глубокое уныние охватывает Яна Амоса. Где же искать утешение? Он склоняется к пиетизму[118] — абсолютному углублению в веру вне церкви и сект. Ему близко утверждение пиетистов, что настоящий христианин должен провести реформацию прежде всего в самом себе. В этом настроении в 1668 году Коменский пишет сочинение, трогательное и глубокое по искренности мыслей и чувств, названное им «Единственно необходимое». В нем философ, окидывая мысленным взором свою жизнь, прожитую в борьбе и тяжких испытаниях, хочет передать опыт грядущим поколениям. Он не отказывается от прошлого, несмотря на усталость от вечных поисков и горечи разочарований. Но когда-нибудь мы должны найти выход из лабиринтов, ведь существуют причины неустройства! Суметь отличать в жизни нужное от ненужного — значит выбраться из бед. Ян Амос призывает найти истину в себе, жить, познавая действительность, изучая науки, идти путем мира к благоденствию человечества. «Война, — говорит Ян Амос, — должна отвергаться как что-то зверское, ибо людям к лицу человечность, а споры могут быть разрешены судом, веденным по правилам».

«Единственно необходимое» — это и исповедь, и завет мыслителя, исполнившего свой долг перед людьми, миром, родиной. Коменский посвящает его Рупрехту Пфальцскому, сыну Фридриха, находящемуся при английском дворе. Смысл посвящения ясен: Рупрехт должен продолжать дело освобождения Чехии.

Болезнь вырывает Яна Амоса из активной жизни иногда на недели, месяцы. Он рад, когда его посещают старые друзья, сын Даниил. Жизнь завершает свой круг. Вспоминая былое долгими ночами, когда сон не идет к нему, Ян Амос как бы беседует с дорогими людьми, оставлявшими его на длинной жизненной дороге, всматривается в лица... Память — вторая жизнь. Самые радостные минуты, когда перед ним, возрожденная силой любви, возникает милая Моравия, ее холмы и цветущие поля, шумящий лес, полный звонких птичьих голосов, широкий могучий дуб, возле которого он занимался со своими учениками. И всегда рядом Магдалина, юная, прекрасная, с лучистыми глазами, устремленными на него. В ее взгляде нет печали прощания, как в том последнем взгляде, который он встретил, обернувшись у порога, когда ночью уходил из дома, оставляя в Фульнеке Магдалину с детьми, — нет, в видениях Яна Амоса этот взгляд сияет радостью встречи.

Увы, спокойные минуты размышлений и воспоминаний, когда боли оставляли его, были отравлены клеветой. Тяжко больной, почти без сил, в эти последние полтора года своей жизни он вынужден снова взяться за перо, чтобы защитить самое важное свое творение и показать тем, кто способен видеть, что каждый его поступок, каждый шаг был продиктован одним-единственным стремлением к освобождению родины и установлению на земле мира, справедливости, благоденствия.

А началось с того, что по приезде в Амстердам он знакомит со «Всеобщим советом» Самуила Маресия (Коменский всегда прислушивается к мнению коллег), профессора теологии университета в Гронингене. Протестант кальвинистского направления, человек нетерпимый и резкий, Маресий в ядовитом памфлете обрушивается на «Всеобщий совет», а вместе с тем и на другие пансофические, педагогические, теологические работы Коменского. Его удар был рассчитан точно. Маресий обвиняет Яна Амоса в политических тенденциях, способствующих революции. Памфлет отдает политическим доносом. Клевета и предвзятость извращают каждую мысль Коменского. Автор памфлета не гнушается ничем, лишь бы найти повод для обвинения. Маресий выискивает в произведениях Коменского общее со взглядами католического монаха Кампанеллы. Он видит даже атеизм, поскольку в книгах Коменского мирно сосуществуют христианские взгляды всех направлений и язычество. Маресий приписывает Коменскому фанатизм, одержимость...

Ян Амос вынужден ответить сочинением «О рвении без знания и любви, братское увещание Я. А. Коменского к Самуилу Маресию ради уменьшения ненависти и увеличения благосклонности». Оно выходит в 1669 году — за год до смерти автора. Но Маресий не успокаивается, да и сам Ян Амос испытывает необходимость продолжить защиту своих взглядов, уже в иной плоскости. Он пишет «Продолжение братского увещания об умерении рвения любовью», в котором, кратко повествуя об основных биографических фактах за последнее тридцатилетие — период, когда создавался «Всеобщий совет», — показывает глубокую внутреннюю связь своей жизни с общественно-политическими событиями эпохи, ее научными, религиозными, философскими задачами. Вся жизнь Коменского — и это становится очевидно непредвзятому читателю, — все его побуждения, поступки, дела были ответом на запросы времени. Но времени нового, идущего на смену старому, несущего в себе идеи гуманизма и свободы. Какое удивительное по нравственной глубине и правдивости доказательство истинности, жизненности, человечности устремлений философа!

Ян Амос не успевает закончить это произведение, которое чешский исследователь Й. Гендрих при первой публикации на чешском языке назвал «Автобиографией». Она обрывается знаменательным 1658 годом. В этом виде «Продолжение братского увещания» выходит в 1670 году. Чувствуя приближение конца, Ян Амос заклинает сына Даниила и своего ближайшего помощника Нигрина позаботиться об издании всех остальных томов «Всеобщего совета», ибо мысль, отлитая в печатное слово, не исчезнет, она прорвется через барьеры времени и рано или поздно придет к людям.

Ян Амос Коменский умирает, чтобы стать бессмертным. Человечество помнит эту дату — 15 ноября 1670 года. Его прах покоится в Валлонской церкви в Наардене, недалеко от Амстердама.

С той поры прошли годы, десятилетия, столетия, но они не отдалили, а, наоборот, приблизили к нам великого мыслителя и педагога. Так, наверное, скажут и люди двадцать первого века...

Вместо эпилога. КОМЕНСКИЙ И МЫ

Стоит задать себе вопрос: «Чем близок и дорог Коменский каждому из нас?», как сразу же возникает необходимость дополнения: «И для всех нас вместе», ибо, мечтая о счастье человека, Коменский не мыслил его вне деятельности ради общего блага, ради счастья для всех. «Весь человек в целом должен воспитываться для человечества», — говорит он, и эта мысль, обращенная к современникам, обрела столь великую нравственную силу, что без нее немыслима духовная жизнь человечества во все времена.

Личность Яна Амоса Коменского, его произведения, удивительная жизнь, его титаническая деятельность вот уже три века волнуют, будоражат воображение человечества, приковывая внимание педагогов, философов, историков, писателей, да и всех людей, независимо от их профессии поставивших перед собой вопрос о смысле жизни, о своем назначении на земле.

В чем же секрет неослабевающей притягательной силы Коменского? Какие нравственные, исторические уроки извлекаем мы из этого живого неиссякаемого источника?

На крутых переломах истории, когда в борьбе и страданиях решается судьба народа, вперед выходит тот, кто готов взвалить на свои плечи всю тяжесть испытаний, уготованных суровым временем. Он жертвует всем, чем владеет, если требуется, и самой жизнью, но поступить иначе не сможет: оставаться в стороне не позволит совесть. Любовь к родине призовет его, а история выведет на авансцену событий. Неизвестно, как происходит этот таинственный процесс, в котором, казалось бы, так много случайных, привходящих обстоятельств, но история безошибочно выбирает того, кто сумеет вместить в своем сердце все горе и муки народа, чей голос будет услышан и отзовется в веках.

Такой фигурой для гонимых, преследуемых огнем и мечом чехов-протестантов в эпоху Тридцатилетней войны, когда Чехию жгли, терзали, грабили войска государств, объединенных в Католическую лигу, стал Ян Амос Коменский, великий чешский мыслитель и педагог.

Не странно ли — всего лишь скромный учитель и священник общины чешских братьев, прямых наследников гуситов, — именно он становится полномочным представителем гонимых чехов. Он, более всего склонный к созерцанию и размышлению, прерывает работу над сочинениями, которых ждет от него просвещенный мир, оставляет учеников, школу и отправляется в путь по дымным дорогам Европы, наводненным шайками разбойников и мародеров, чтобы вести переговоры с правителями городов, королями, канцлерами о предоставлении убежища тысячам чешских семей, об их защите и правах, о мире.

Кажется, словно для того, чтобы Коменский пережил всю боль и страдание народа, эта кровавая многолетняя война обрушивает на него самые тяжкие испытания. Но ничто не может сломить его волю к борьбе, поколебать веру в высокое предназначение человека. В это страшное время, когда льются потоки крови, Коменский провозглашает гармоничную личность главной целью всех педагогических усилий, а свободу — высшим благом, неотделимым от человека. Страстно обличает он социальную несправедливость, призывает к равенству людей и народов, уничтожению сословных привилегий, равноправию мужчин и женщин.

Защитник обездоленных, угнетенных, Коменский провозглашает естественное право на счастье всех людей и народов. «Все люди, в какой бы части земли они ни жили, — заявляет он, — обладают одной и той же природой, в равной степени обладают способностью чувствовать и мыслить, волей и инстинктом, способностью к труду». Размышляя о человеке, он видит человечество, открывая исконные нерасторжимые связи между людьми, так как не может быть человек счастливым, если другие вокруг него несчастны.

Представления Коменского об идеальном государстве утопичны, ибо он не видел, что причина социального зла лежит в классовом антагонизме эксплуататорского общества, но подлинный глубокий демократизм и гуманизм его воззрений расковывали мысль, открывали путь к самосознанию, будили чувство человеческого достоинства и звали на борьбу. «Почему свобода всех сословий не должна быть составной частью счастья? — бросает он этот сакраментальный вопрос, чтобы тотчас же решительно и прямо ответить на него: — Без сомнения, она является счастьем, и чем более всеобща эта свобода, тем лучше».

Каков же путь достижения всеобщей свободы и всеобщего счастья? Коменский видит его в воспитании труженика, деятеля, способного к познанию всего сущего, осознавшего свою глубокую общность с человечеством. «Поэтому нужно старательно внушать юношеству назначение нашей жизни, — говорит он, — а именно — что мы рождаемся не только для самих себя, но и для всего человеческого рода... Итак, — продолжает Коменский, — тогда лишь наступило бы счастливое состояние в делах частных и общественных, если бы все прониклись желанием действовать в интересах общего благополучия, знали бы и умели, как везде друг другу помогать. Люди будут уметь и хотеть делать это, нужно только их этому научить».

Глубокой верой в людей, в их безграничные творческие возможности проникнуты эти строки. Отсюда проистекает и оптимистический характер педагогики Коменского. Обретая свою высшую цель — сделать людей свободными и счастливыми, она поднимается на новую ступень, охватывает все науки, все достижения человеческого гения. Именно эту необъятную задачу — собрать воедино, привести в систему, критически проверить все знания, добытые наукой во всех областях жизни, иначе говоря, создать Пансофию, — ставит перед собой Коменский.

Он взваливает на свои плечи непосильный груз, но величие цели вдохновляет его, придает новые и новые силы. Преодолевая препятствия, поднимаясь над трагическими обстоятельствами своей судьбы, Коменский многие годы трудится над осуществлением грандиозного замысла. Он убежден, что «при помощи научных занятий мы должны приближаться ко всеобщему познанию вещей, и к Пансофии... т. е. к полной, все в себе заключающей и во всех частях согласной с самой собою мудрости: не должно остаться неизученным ничто: ни явное, ни сокровенное».

Идея Пансофии, всезнания, у Коменского — естественное развитие его педагогических идей. От «Великой дидактики» к Пансофии, к их органическому соединению, ибо отыскание истины не самоцель. Коменский не однажды высказывает мысли, что человек с помощью познания должен зажечь новый свет мудрости, чтобы, наконец, прекратились на земле раздоры и люди смогли бы достичь счастья.

Коменский обращается к каждому и ко всем, к человеку и к человечеству. Он призывает к объединению научных знаний во всем мире, убежденный, что это приведет к взаимопониманию народов. Он выдвигает неслыханные для своего кровавого времени идеи объединения наций на основе равноправия, взаимопомощи, коллективных усилий во имя мира.

Многие рукописи Коменского уничтожил огонь, но его мысли не пропали. Исподволь, даже в забвении, совершали они свою невидимую работу, входили в сознание все большего числа людей, переходили от поколения к поколению.

Подхваченные просветителями следующего, восемнадцатого столетия, многие идеи Коменского становятся всеобщим достоянием, хотя часто и не связываются с его именем. Какой взрывчатой силой наполняется мысль Коменского об изначальном равенстве людей и праве каждого человека на счастье под пером идеологов французской революции! Восставший народ Франции шел на штурм Бастилии со знаменем, на котором было написано: «Свобода, равенство, братство». Три эти слова выражают заветные стремления Коменского, много раз высказанные в его сочинениях. У идей, как и у книг, своя судьба, отдельная от судьбы их творцов...

Девятнадцатый век заново открывает Коменского-педагога, а двадцатый — Коменского-мыслителя. Происходит это не только потому, что разыскиваются считавшиеся пропавшими произведения. По-иному, в неожиданном приближении к практике, к проблемам, поставленным временем, перечитываются и уже известные — «Великая дидактика» прежде всего. Именно девятнадцатый век обнаруживает, что в произведениях Коменского педагогика впервые предстает как наука.

Поставив великие вопросы — какова природа человеческой мысли, как человек постигает истину и как он в ней убеждается, — Коменский на научной основе строит свою педагогику. «Отыскивая пути искусства преподавания, — говорит он, — мы должны подвергать проверке вместе и по отдельности все то, что взаимодействует в процессах преподавания, учения и познания, с тем чтобы, после того как мы познали природу этих вещей, откуда и как они возникают, понять, как с ними можно и должно обращаться».

И он действительно создает научную педагогическую систему, где различные педагогические явления раскрыты и осмыслены в их внутренней взаимосвязи и органической последовательности, где каждый факт имеет свое определенное место и все вместе они образуют единое, неделимое целое.

Сколько поколений педагогов зачитывалось «Великой дидактикой», черпая в ее богатейшем содержании, в ее оптимизме силы, чтобы каждодневно, вдохновляясь примером самого Коменского, вести бой за нового человека!

Словно общаясь с будущим, Коменский выдвигает задачу, и ныне остающуюся одной из самых важнейших для педагогики, — раскрыть «познавательные способности ученика» и найти способы обучения, которые бы соответствовали этим «познавательным способностям». Но сегодня, решая ее, педагогика опирается на психологию, социологию — весь комплекс различных наук с их современным оснащением...

Радостно, светло, просторно в школе Коменского — «мастерской гуманности», где «всех учат всему», где «необходимо все дарования развивать в совершенстве, чтобы родившийся человек учился действовать по-человечески». Ведь он должен стать «исследователем и исчислителем» мира, его активным деятелем и преобразователем с помощью познания. Снова и снова Коменский повторяет: «Никто не рождается только для себя, необходимость совместной жизни с другими людьми соединяет всех трижды законными узами, которые всех обязывают: 1. Никому не вредить. 2. Воздавать каждому, что ему подобает. 3. Приносить ту пользу, которую он может принести».

Коменский, воспитывая и обучая человека, проводит его по всем ступенькам своей системы — от «Материнской школы» к школе родного языка, где даются знания о реальном мире, систематизированные по различным предметам, как сказали бы мы сейчас, а затем к третьей ступени, к гимназии или латинской школе, в которой наряду с языком науки его времени — латинским — изучаются реальные предметы, этика, история, новые языки. Школьное образование завершают академии, путешествия...

Как далека оказалась эта стройная система образования от своего воплощения даже в девятнадцатом веке!

Передовая педагогическая мысль девятнадцатого века убеждается, что хотя существующая школа сложилась под огромным влиянием Коменского, она бесконечно далека от того, к чему стремился великий педагог. Социальные противоречия, сословные предрассудки, косность и казенная рутина так изменили ее существо и облик, что школа Коменского увиделась идеалом, к которому следует долго и терпеливо идти, борясь за каждое продвижение вперед. А вместе с тем сам ход исторических событий привел к осознанию того, что лишь общество, свободное от угнетения и социального неравенства, способно в наибольшей мере осуществить педагогические идеи Коменского.

Двадцатый век, переживший ужасы двух мировых войн, ощутил в идеях Коменского о мирном развитии человечества живое созвучие своим устремлениям. Подлинным событием стало открытие в 1935—1940 годах «Всеобщего совета об исправлении дел человеческих». После многолетней подвижнической работы чехословацких ученых этот всеобъемлющий труд был опубликован Чехословацкой академией наук в 1966 году.

В этом великом сочинении Коменский снова исследует проблемы воспитания, обучения, образования. Человек предстает в нем в движении к совершенству, овладевающий собой и действительностью, способный в единстве со всем человечеством преобразовать ее. Но теперь всеобщее воспитание — лишь часть, хотя и важнейшая, «Всеобщего совета», где последовательно, по ступеням, рассматриваются многообразные коллективные действия, которые приведут к исправлению мира.

На первый план выступают общественно-политические задачи переустройства человеческого общества, и воспитание человека целиком и полностью подчинено им точно так же, как и сами эти задачи проистекают из человеческой природы. «Основой политики является естество человека, — утверждает Коменский. — Завершением и целью всеобщей политики будет новое собрание народов всего света на основе мира, с примирением и ликвидацией войны из поколения людей и с ликвидацией самих поводов к войнам».

Оставаясь утопистом, великий мыслитель, гуманист и демократ выдвигает идеи, ставшие достоянием будущего. Он обосновывает каждый шаг в постепенном, неуклонном движении человечества к идеалу, а его энергия убеждения, проникнутая историческим оптимизмом, вдохновляет, делает этот идеал зримым, достижимым.

Советский Союз, народы мира, разгромившие немецкий фашизм, ощутили в глубоко разработанных идеях Коменского о необходимости коллективных усилий во имя сохранения мира, о новом справедливом статусе взаимоотношения народов, основанном на равноправии и взаимопомощи, свои собственные устремления. Это стало очевидно, когда на месте, расчищенном от обломков фашизма, уже была создана Организация Объединенных Наций как инструмент для поддержания мира и взаимопонимания между народами. Во «Всеобщем совете» Коменского, обнародованном в 1966 году чешскими учеными, человечество увидело предвосхищение ООН, как бы его своеобразную модель, вплоть до описания ее отдельных организаций.

Предвосхищение — и мечта... О постоянном международном суде справедливости (его современное название) Коменский писал: «Мировой суд должен позаботиться, чтобы нигде ни один народ не восстал против другого народа, чтобы никто не отважился выступить, призывая к войне и готовя оружие, и чтобы не осталось ни одного меча и копья, не перекованного в серпы и орала...»

Идеи не умирают. Время устраивает им лишь суровый экзамен. Таинственными, непостижимыми путями пробиваются они сквозь толщу веков, как бы возникая из небытия в свой определенный час. В этом состоит, может быть, самый главный урок подвижнической жизни Яна Амоса Коменского: отданная людям, человечеству, она отозвалась в веках. Даже клевета, грубые несправедливые обвинения в последние годы жизни мыслителя, даже забвение его имени на многие десятилетия после смерти не могли помешать этому!

Коменский был сыном своего времени. Мечтая о будущем, он жил настоящим, разделял его заботы и тревоги, все силы отдавал защите своего народа. И это великий урок Коменского: чтобы стать современником будущего, надо быть гражданином своей эпохи; чтобы стать другом человечества, надо отдать жизнь борьбе за свой народ. Примечательно: готовя материалы в канун Великой Октябрьской социалистической революции для своей книги «Народное образование и демократия», Н. К. Крупская начинает запись о Коменском: «У него очень много такого, что ценно для нас с точки зрения социализма».

Мечты Коменского о светлом будущем рождала суровая, тяжкая действительность, которую — он верил в это — человек сумеет преобразовать. Образно говоря, всю свою жизнь он стремился соединить небо и землю, возвысить сущее до идеала. Его мысль воспаряет к небесам, чтобы объять все человечество, проникнуть в грядущее, но в то же время он великий практик и организатор, твердо стоящий на реальной почве, обосновывающий каждое действие, ведущее к желанному идеалу. Его любовь к человечеству сочетается с трезвостью ума, без которой эта любовь была бы бесплодна. И это — урок Коменского: сражение за будущее, каким бы далеким оно ни казалось, начинается с порога твоего дома и идет каждую минуту твоей жизни.

Коменский поставил перед собой великие цели: усовершенствовать человека, исправить мир ради всеобщего счастья, — и вся его жизнь стала словно бы образным воплощением этого стремления, каждодневным подвигом борьбы, героической воли, самоотречения. Еще один урок Коменского: великие цели ведут к великой жизни...

Раздумья о Коменском вызывают чувство гордости за человека. В нем все огромно, как бы скрыто за далью веков — и все близко, тепло, человечно: величие и трагизм его судьбы, контрасты жизни и творчества, разительные противоречия мировоззрения.

В самом деле, стихийный материалист, выступающий за научное познание мира и его преобразование человеком, деятелем и творцом, Коменский в то же время стремится соединить это познание с идеей бога. Философ, призывающий найти опору в себе, в своем сердце, он с полной отдачей сил борется за интересы общины, взваливая на себя ответственность за судьбы множества людей, проявляя твердую волю, мужество, бесконечное терпение.

И такова его жизнь: скрывающийся от преследований в лесных убежищах, познавший бедность, непонимание, клевету, он обладает могучим духовным влиянием на тысячи людей, готовых в любой момент вверить ему свою судьбу. Обладая мировой известностью ученого и педагога, чье имя открывает любые двери сильных мира сего, он многие годы живет в тяжкой нужде, не имея возможности полностью отдать свои силы сочинениям, к которым рвется душа.

Коменский, названный «учителем народов», неотделим от культурного развития человечества. Его реалистическая, жизнеутверждающая педагогика, на века опередившая свое время, стала краеугольным камнем развития образования и просвещения в Европе. Он как могучее разросшееся дерево, листва которого, обращенная к солнцу, к свету, к новым наступающим дням, обновляется с каждой весной, а корни, ветвясь, вросли в глубинные слои народной жизни, впитав в себя вековые традиции исторического бытия.

Познавая мир, совершенствуясь, продвигаясь вперед, мы идем к Коменскому...

Девиз Яна Амоса Коменского: «Все должно протекать естественно, пусть насилие будет удалено от дела». («Omnia sponte fluant absit violentia rebus».) Это ведущая педагогическая идея Я. А. Коменского.