Всемирный следопыт, 1930 № 12

1

В коридорах посадничьих хором стояли, опираясь сонно на бердыши, дежурные стрельцы стремянного полка. Раттнер, к удивлению своему, насчитал около тридцати человек этого дворцового караула.

«Труса празднуют! — подумал он. — Почуяли бурю».

В небольшой комнате, половину которой занимала изразцовая узорчатая печь, провожавший мирских посадничий ключник остановился.

— Стойте издеся, — сказал он. — Ждите, когда вас кликнут.

И в этой комнате на лавках сидели посадничьи гвардейцы в ало-красных и васильково-голубых халатах.

Вчера ночью все мирские убежали черным ходом. Схвачены были лишь Никифор Клевашный, несколько ровщиков да целовальничиха Дарья. Они, как особо важные государственные преступники, были заключены не в общую тюрьму-захабень, а в подклетях посадничьих хором. А мирские, выбравшись благополучно на улицу, решились, чтобы отвратить возможные подозрения, на крайнее средство. Прямо с Кожевенного конца они побежали к попу Фоме, где и переночевали спокойно. Лишь в полдень пришел к ним урядник стремянного полка и от имени посадника попросил быть: «вечером на Верху, у владыки-посадника». Но ведь их вежливо пригласили, не повели под конвоем. Следовательно, можно надеяться, что у новокитежских властей нет прямых улик, указывающих на участие мирских в организации восстания.

За стеной, отделявшей караульную комнату от посадничьих хором, раздались тяжелые, слоновьи шаги и послышался полузаглушенный голос посадника:

— Голова, скажи стрельцам, што у дверей, штоб пустили мирских.

Дверь отворилась, и в караульную комнату вошел молодой красавец в стрелецком кафтане из нежно-голубого бархата. Дежурные стрельцы вскочили с лавок. Это был новокитежский военный министр. стрелецкий голова.

— Мирские, — сказал голова, — идите к владыке посаднику!

2

Косаговский с первого взгляда догадался что их ввели в так называемую «крестовую палату», домашнюю церковь посадника.

Стены крестовой, обшитые ясеневыми, гладко выструганными и натертыми воском досками, были увешаны иконами. Куда ни оглянешься, всюду суровые, изможденные лики старообрядческих святых. Перед некоторыми из икон теплились «неугасимые» лампады.

При этом скудном свете мирские не сразу нашли глазами посадника.

Новокитежский президент в шелковой домашней ферязи и в скуфейке, расшитой цветными шелками, сидел в высоком черном кресле, с подножием, обитым золоченой кожей.

— Иди с богом, голова! — сказал посадник военному министру. — Ты мне боле не нужон. Сторожи[6]) проверить не забудь, — не спят ли грехом стрельцы.

Голова вышел. Мирские остались наедине с посадником.

— Известились мы, — начал он, оглаживая золотую бороду, — што вы, воры мирские, противу нас заговор кипятили, а людишек наших новокитежских на Русь выйти подбивали! Того мало! Паки известились мы, што вы хотите старину нашу сломать, наши свычаи да обычаи изничтожить. Да я вас за ребра перевешаю, еретиков!

— Довольно мифологию разводить, гражданин! — решительно двинулся к креслу Птуха. — Наплести что угодно можно. А нужно это доказать.

— Отыдь!.. Отыдь, дьявол!.. — взмахнул испуганно руками посадник. Но, спохватившись, сделал вид, что испугался другого. — Эк, от тебя табачищем-то разит! Испродушил!

— Табаком? — удивился простодушно, отходя, Птуха. — Да я уже два месяца не курю! В ваших моссельпромах папиросами не торгуют.

— Не было, баишь, ничего такого? — продолжал допрос посадник. — И того не было, што синочь[7]) в Даренкином кружале ровщики, солеломы да рукодельные людишки хульные речи на киновеарха и меня, раба божьего, произносили и кремль порушить хвастались? А вы их на то дело не подбивали?

— А свидетели есть? — спросил спокойно Раттнер. — Мы эту ночь дома спали!

— Видоки! — догадался посадник. — Есть и видоки дела сего! Счас я вас на очи поставлю.

Посадник хлопнул в ладоши. Тотчас же в дальнем темном углу крестовой скрипнула дверь, и кто-то невидимый в темноте спросил:

— Меня звал, владыко?

— Тебя. Ближе ко мне стань.

«А дело наше дрянь!» — подумал Раттнер, увидев подходящего к креслу посадника вчерашнего шпиона-досмотрщика, выброшенного из кружала.

— Скажи, спасена душа, — обратился посадник к досмотрщику, — были ль сие мирские сквернавцы синочь в кружале Даренкином?

— Были, владыко, — ответил досмотрщик и, указывая на Птуху, добавил: — А сей убить мя пытался! Да я под армяк панцырь вздел.

— Ах ты, гад ползучий! — полез Федор с кулаками на досмотрщика. — За то, что огрела тебя Дарья ухватом, когда ты к ней целоваться полез, лепишь теперь на меня как на мертвого!

— Не лезь! — блеснул злобно глазами досмотрщик. — Пришибу! Никонианина пришибить — семь пятниц молока не хлебать!

— Ты што развоевался? — затопал ногами посадник на Птуху. — Сказню! Будете вы у меня на рели болтаться! Вам воли моей не сломать. На дыбу!

«В захабень сейчас отправит, — подумал с тоской Косаговский, — я как назло револьвер не захватил, побоялся, что обыскивать будут».

— Как пророк Илья вааловых жрецов, перепластаю вас, еретиков! — продолжал бушевать посадник. — Не оскверню рук, паче омою их окаянной еретической кровью!

И вдруг неожиданно притих.

— Выдь! Не нужен боле, — обратился он к досмотрщику.

А когда тот вышел, посадник заговорил, избегая встречаться взглядами с мирскими.

— За прескверные ваши дела достойны вы позорной смерти. Но один от вас, он, — указал посадник на Косаговского, — спас от смерти детище мое любимое, чаделько мое, Анфису. Того ради и я вас спасу. Уломаю верховников, штоб на сей, остатний, раз простили вам вины ваши. Но в остатний раз! Изыдите от глаз моих, окаянные!..

— Разбушевался, — ворчал Птуха, выходя в коридор. — «Изыдите, окоянные»— передразнил он посадника. — Хотел я его покрыть с верхнего мостика, да ведь не поймет он, если по-нашему, по-морскому, завернуть!

— Гражданин Раттнер! На одну секунду! — крикнул вдруг кто-то в конце коридора.

— Что угодно? — ответил, повертываясь, Раттнер, от неожиданности даже не удивившийся этому вполне «мирскому» обращению.

Из полутьмы коридора выдвинулся вдруг дьяк Кологривов и направился к мирским.

— Это вы меня звали? — попятился удивленно Раттнер.

— Я! — ответил дьяк, блестя в улыбке золотой коронкой зуба.

— Чем могу служить? — поглядел на него с любопытством Раттнер.

— Я знаю, что вы давно хотите познакомиться со мной! — сказал дьяк. — Так позвольте представиться. Полковник 44-го драгунского Нижегородского полка, Григорий Колдунов! — поклонился он коротким офицерским поклоном.

— A-а, «князь сибирской шпаны»! Очень приятно! — не растерялся Раттнер. — Раз вас видеть был бы, но в другой обстановке.

— Знаю! — ответил холодно Колдунов. — В следовательской комнате! Но этого удовольствия я вам никогда не доставлю.

— Как знать! — ответил беззаботно Раттнер. — Сколько веревочки ни вить, а концу быть!

— Ладно, об этом после поговорим! — оправил нервно бороду Колдунов. — А сейчас давайте о деле потолкуем. Судя по вашим комбинезонам я заключаю, что вы перелетели Прорву на самолете. Но куда вы его запрятали? Стрельцы по моему приказанию обшарили всю новокитежскую тайгу и не нашли ни одной гайки.

— И не найдут! — поспешил заверить Колдунова Раттнер.

— Да! Но если вы скажете, где он, то…

— Все равно не найдут!

— Почему же? — удивился Колдунов.

— А потому, что самолет спустился вне Прорвы. Мы пробрались в Ново-Китеж пешком, случайно.

— А вы не…

— Вру, хотите вы сказать? — пожал плечами Раттнер. — А это уж как вам угодно, так и думайте. Спокойной ночи, полковник Колдунов!

3

Тревожная ночь опустилась над Ново-Китежем.

На перекрестках, перегороженных рогатками, беспокойнее обычного стучали колотушки сторожей. По улицам сновали конные и пешие дозоры стрельцов.

— Ну? — спросил Раттнер, когда спустились они с кремлевского холма. — Что скажете?

— Эх, жаль, руки связаны, — сказал Птуха. — А то бы я р-раклюгу эту в дреп расколотил!

— Странно, почему Колдунов не тронул нас и пальцем все это время? — спросил Косаговский.

— Понятно почему! — ответил Раттнер. — Мы заложники на случай провала его организации. Поэтому он и берег нас.

— А теперь?

— И теперь он до поры до времени не тронет нас, ограничиваясь лишь слежкой! Провал вчерашнего собрания его рук дело.

— Да, пожалуй! — проговорил тихо Косаговский, думая о том, что теперь ему труднее будет видеться с Анфисой.

— Птуха, сюда! — крикнул вдруг резко Раттнер.

— Есть, товарищ военком! — подлетел к нему Федор.

— Ты уверен в том, что поп Фома не выдаст тебя при случае?

— Где ему! — отмахнулся пренебрежительно Птуха. — Вчера, когда застремили нас, я подумал было: «Поп светит»[8]). Но теперь я на другого человечка думаю! Молод клоп, да вонюч!

— На кого думаешь? — спросил быстро Раттнер.

— Раньше времени не стоит болтать! — ответил Федор. — А только не миновать ему моих лап.

— Хорошо! А в попе ты, значит, уверен?

— На великий палец! Да и сами посудите: стоит мне заметить что-нибудь неладное, скажу я одно словцо кому следует, и нет халтурного попа Фомы!

— Ну, а новокитежскую тайгу он хорошо знает? — продолжал расспрашивать Раттнер.

— Кому же знать, коли не ему? Всю ее облазил вдоль и поперек!

— Ладно! Слушай же, Птуха, — понизил вдруг почти до шопота голос Раттнер. — Приготовься! Сегодня же ночью ты с попом Фомой отправишься по одному моему важному поручению.

Будь готов, Федор!

— Есть, быть готовым! — ответил Птуха.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

I. На копье!

1

Истома олифил, то-есть покрывал вареным льняным маслом икону богородицы «Нерушимая стена». Косаговский смотрел на классически-старообрядческий лик иконы и в сотый — раз жалел, что Истома обречен на богомазничество. Талантливый художник пропадает в юноше.

— А ты не пробовал, Истома, рисовать что-либо иное, кроме икон? — спросил Косаговский. — Что-нибудь мирское?

— Мирское не писал и не буду! — ответил сухо Истома. — Недавень принесли чумаки в Ново-Китеж образ Спаса, в миру писанный. Смотреть мерзко. Брюхат и толст, токмо сабли на бедре нет! «От Назарета может ли што добро быти?» — закончил юноша евангельским текстом.

Косаговский вздохнул. Истома не понимал его. И откуда у юноши эта фанатичная злоба на мир и все мирское? Совсем еще недавно Истома мечтал о бегстве из Ново-Китежа в мир, в вольный широкий мир, а теперь вдруг изуверская ненависть ко всему, что «от Назарета».

Косаговский встал с лавки и прошелся по избе. День выдался особенно тягостный. Даже словом не с кем перекинуться. Птуха вот уже неделю отсутствует, пропадая где-то с попом Фомой по поручению Раттнера. А Раттнер с утра ушел в Усо-Чорт. Ровщики сегодня устроили сходку, на которой будут «думати крепку думушку», как освободить из посадничьей подклети Фому Клевашного.

«Дорого дал бы я, — подумал Косаговский, — за газету, даже за клочок газеты трехмесячной давности».

Вдруг частый сплошной звон ворвался в окно. Сначала задребезжал старенький соборный колокол, затем Святодухова гора заклепала и в великие и в малые древа. И наконец заухали «Ратный» и «Воротный» колокола на кремлевских башнях.

Косаговский надвинул шлем и выскочил из избы.

По улицам к кремлю бежали толпы народа. Раздавались гневные выкрики:

— Торговых перещупать! Пошарпа-ем купцов!..

Из-за угла вылетел вдруг, давя кур и поросят, десяток конных стрельцов стреконного полка, при народе обнаживших сабли.

— Расходись. — закричал урядник, молоденький упитанный юноша. — Нет вам, псам, ходу к кремлю!

Но толпа не испугалась, а, наоборот, бросилась с ревом на стрельцов.

— Бей их, псов цепных!

Рыбак, бежавший с багром на плече, вырвался из толпы и, зацепив багровым крюком за кафтан урядника, стащил его с коня. Стрельцы струсили, повернули коней и помчались обратно к кремлю.