Завещание каменного века (сборник)

Ничего этого я не стал выяснять: если мы отвлечемся на второстепенные детали, то никогда не доберемся до сути.

Главное выяснить, где я нахожусь, сколько времени прошло с момента моей гибели?

— Почему вы все время говорите Земтер? Разве мы не на Земле?

— Земля?.. — похоже, он старался вспомнить.

Меня осенила догадка.

«Боже, какой я болван! Землей называли нашу планету в мое время и на моем языке. У другого народа в другое время название изменилось.»

— Сколько времени я пролежал в леднике?

— Не меньше пятисот лет.

Пятьсот лет не тридцать тысяч. Мне даже дышать стало легче.

— А говорили, тридцать тысяч лет, — едва выговорил я.

— Вам действительно называли это число? — усомнился он.

Я припомнил нули и тройку, которые вообразились мне тогда. Вслух числа никто не произносил.

Я рассказал ему, как было.

— Очень странно! — поразился он.

Я рассмеялся. У него такой озабоченный вид, будто ему в самом деле не безразлично, сколько времени прошло с моей смерти.

— Не притворяйтесь заинтересованным, — сказал я. — Вся эта чушь: Земтер, заблокированные вулканы, контейнер с моим трупом, хорошенькие женщины, выведенные в инкубаторе, и сами вы — снитесь мне. Проснусь — и все исчезнет. Вы тоже, — пригрозил я.

Итгол нисколько не испугался.

— Вы уверены, что это сон?

— Уверен, — сказал я, хотя его усмешка заронила сомнение. Мне очень хотелось верить, что я сплю.

— Легко убедиться в том, что вы не правы, — сказал он. — Снам, как и произведениям искусства, чужды утомительные, необязательные подробности. И в сновидениях, и в произведениях искусства много общего: мгновенная смена событий, прерывистость действия, отбор самого главного, нагнетание эмоций и выразительности, пристрастие к емким деталям… Таков ли ваш сон? Не чересчур ли он загроможден необязательными подробностями? Не кажется ли вам, что он мучительно последователен?

Он был прав, черт возьми: во сне обычно все совершается скачками. Захотелось, скажем, человеку грибов, и он тут же выходит из вагона электрички на загородной станции, и сразу попадает в лес, и видит замшелый пень, на котором растут опята. А в жизни до этого пня протекут нудные часы, да еще неизвестно, будут ли на нем опята. Во всяком случае рассудительный человек отправится за грибами на рынок, а не в лес.

А я с тех пор, как очнулся, существую в каком-то нестерпимо вялом времени. Ни на сон, ни на фильм не похоже. Разве что на очень уж бездарный фильм.

Из его рассказа я уяснил, что нахожусь в мире ничуть не похожем на родную Землю. Люди здесь живут не на поверхности планеты, а внутри. Цивилизация Земтера насчитывает примерно десять тысячелетий.

(Все единицы измерения у них были другими, но у меня в уме без каких-либо усилий с моей стороны они сами собою переводились в привычные — секунды, минуты, годы, километры).

— После каменных топоров и орбитальных ракет прошло десять тысячелетий, — говорил он.

— Позвольте, — перебил я. — Между каменным топором и орбитальной ракетой — пропасть. Разве можно ставить их рядом?

— Принципиальной разницы между каменным топором и первобытной ракетой на радиоактивном топливе нет: то и другое доступно при зародышевых знаниях о строении мира…

Он сделал попытку растолковать мне главнейшие достижения наук Земтера, говорил о хоморондах пространств, о вакуум-клице и об их постоянной взаимосвязи с числом воплей в балансе израсходованной информации… От всей этой мешанины у меня закружилась голова.

— Видимо, вам не понять этого, — признал он. — Попроще объяснить вряд ли можно.

— И не пытайтесь — не надо!

В конце концов, какое мне дело до их наук — я и своих-то не знал.

Эта мысль родилась внезапно.

— Я, может быть, и поверю вам, что это не сон и что я нахожусь на другой планете, если побываю на поверхности — увижу небо.

«Уж собственное-то солнце и звезды узнаю», — подумал я.

Мы пробирались полутемными штреками. Кристаллы слюды вспыхивали на изломе пластов породы, прорезанной тоннелем.

Нижняя подъемная камера находилась неподалеку. Итгол прекрасно разбирался в сложнейшем механизме подъемника. Мы вдвоем поместились в клеть. Жилых этажей над нами оказалось множество. Гулкие полости шахтных дворов на этажах стремительно проносились вниз. Ни малейшей перегрузки при подъеме мы не испытывали.

Поверхность Земтера выглядела пустынной и безжизненной. Красноватый мертвенный свет пробивался сквозь плотный заслон облаков или тумана. Когда туман прореживался, показывался огромный бордово-красный диск — наше солнце бывает таким лишь на закате. Поверхность — сплошной камень, гладкий, точно вылизанный. Сквозь прозрачную оболочку камеры доносился гул ветра. Я замечал песчинки, они проносились вскользь поката стеклянного колпака и завихривались с подветренной стороны.

Температура снаружи около трехсот филей (минус восемьдесят по Цельсию). Как в Антарктиде. Атмосфера не ядовита, но сильно разрежена. Без маски выйти нельзя.

Вначале я попал в изоляционный тамбур — разлинованную и тоже прозрачную клетку. Внешняя оболочка колпака вместе с тамбуром начала медленно вращаться. Я не сразу почувствовал это, уловил по тому, как изменились надрывы ветра. Тамбур переместился на подветренную сторону. Я разгадал знаки, которые подавал Итгол: нужно нажать пластину, размеченную цветным пунктиром.

Холода не почувствовал — на мне был защитный костюм. Но я все же испытал радость человека, вышедшего на свободу — вольная, не конденсированная атмосфера объяла мое тело, помещенное в скафандр. Но только на мгновение. Непроницаемый комбинезон изнутри наполнился воздухом, раздулся, как рыбий пузырь, наружное и внутреннее давление уравновесилось.

Я шагнул из кабины. Сквозь пухлую эластичную подошву ощутил жесткость камня. Под ногами была гранитная твердь, оглаженная ветрами. Я различал скупое мерцание и разноцветные отливы в глубине кристаллов, слагающих породу. Скудный гранитный покров Земтера — единственное, что напоминало Землю: точно так выглядят прибрежные скалы на севере.

Многопудовая тяжесть ветра обрушилась на меня. Страховочный трос напружинился. Внутри колпака, где остался Итгол, начала вращаться лебедка — меня насильно потащило к спасительной пристани подъемного бункера. Я отдался на волю ветра и выструненного троса. Это было даже приятно.

Я взглянул вверх: в широком прогале меж облаков синело звездное небо. Подобного сияния нельзя было наблюдать с Земли — такой массы раскаленных звезд над нею не было.

Итак, я действительно нахожусь на другой планете. Судя по густоте звезд, по их яростному блеску даже при солнце, Земтер расположен на много ближе к центру галактики. При моих скромных познаниях в астрономии нечего было и думать определить местоположение земтерского солнца. Да если б я и умел ориентироваться в звездном пространстве, что мне это давало? Неразрешенным остался и вопрос: когда я живу? Действительно ли с того времени, когда грохот снежного обвала выключил мое сознание, протекли тысячелетия? Необъяснимое смутное чувство подсказывало мне, что число тридцать тысяч лет не такое уж и фантастическое — в самом деле позади моего теперешнего настоящего раскинулась пропасть веков. Все, что было прежде, — по одну сторону пропасти, нынешняя земтерская жизнь — по другую.

О своей прошлой жизни я старался забыть хотя бы до той поры, пока не выясню, есть ли у меня надежда возвратиться на Землю, пусть самая крошечная. Она придала бы мне силы. Нестерпимо сознавать, сколько пришлось пережить из-за меня ребятам, с каким отчаянием пытались они разрыть снежную лавину, в которой погребло меня. Но еще мучительней знать, что все это было в далеком-далеком прошлом: если я и вернусь на землю, то никого не застану. Если это так, зачем мне возвращаться? Вместе с тем я сознавал, что никакого чувства времени, хотя бы и смутного, у меня не должно быть. Я и не знал, как можно объяснить подобное свойство, будь оно на самом деле. И все же, вопреки логике, верил интуиции; время здесь совсем иное.

Итгол, в существовании которого я все еще сомневался, считая, что он снится мне, — заинтересовался именно этим.

— Интуитивно вы сознаете, что протекли тридцать тысячелетий? — допытывался он.

— Разумеется, все это неправда, потому что сон, — но число тридцать тысяч лет просто-таки сидит у меня в печенке.

— В печенке?

— Ну, это поговорка, — успокоил я его. — Что там на самом деле творится в моей печенке, понятия не имею. Но от здешней пищи меня просто воротит.

Каждый завтрак, обед и ужин были настоящей пыткой. Бифштекс оказывался сладковатым и мягким, как заварной крем, и пах нафталином. Сыр напоминал гнилые яблоки и отдавал нашатырем. У кетовой икры был вкус прогорклого хлопкового масла пополам с патокой. Во сне меня изводили чревоугодные кошмары: пахучие ломти настоящих бифштексов, битая птица, копченые сиги, заливная осетрина, жернова швейцарского сыра с глазками, наполненными прозрачной слезою, жареный картофель, макароны no-флотски, гречневая каша и даже… столовские биточки из сухарей и картофеля.

— Вкус и запах имитированы неудачно, — сказал Итгол, — но к тому времени, когда изготовляли эталонные образцы, натуральных продуктов на Земтере уже не осталось.

Оказывается, у них давным-давно все продукты изготовляются синтетически из первичного минерального белка — его добывают прямо из недр. Острая необходимость подобного производства возникла еще на заре новейшего летоисчисления. Бесцеремонное пользование поверхностью планеты истощило природу; оскудела, исчахла почва; вода и атмосфера были отравлены промышленными отходами. Человечеству, увлеченному междоусобицами, не было времени заняться хозяйством планеты. В грохоте сражений надвигающаяся катастрофа была малозаметной. А когда наконец удалось достигнуть единодушия, умолкли последние залпы — почва уже не способна была родить что-либо. Да и жить на поверхности планеты стало невозможно. К счастью, в ходе продолжительных войн люди приспособились жить в подземных городах с искусственной атмосферой и климатом. Несколько поколений спустя люди уже не хотели и верить, что их предки обитали на верху неуютной и явно не приспособленной для жизни планеты.

Жизнь под землею имела неоспоримые преимущества, но на первых порах ощущалась нехватка продовольствия. Искусственные оранжереи и питомники не могли прокормить всех. Изготовление пищи из минерального сырья навсегда разрешило проблему. Создавать питательные вещества в виде каких угодно блюд не составляло труда, можно было имитировать цвет, вкус и запах. Оставалось только изготовить эталонные образцы основных продуктов: мяса, хлеба, рыбы, молока… Нужно было найти хотя бы одного человека, кто помнил вкус натуральной пищи. В период войн люди привыкли к эрзацам и подделкам. Разыскали дряхлого старика, который уверял, что помнит даже вкус рыбной икры. Он-то и стал дегустатором на первой пищевой фабрике. Лично им опробованные эталоны продуктов хранятся в центральной палате мер и весов.

— Все ясно, — сообразил я, — старикашка страдал хроническим насморком, и перепутал все запахи.

Итгол все же был чем-то обеспокоен, несколько раз я замечал, как он настораживался и прислушивался к тому, что происходит в коридоре. Оставаться долго в палате ему было опасно. Прежде чем уйти, он сказал:

— На днях вас выпишут из лечебницы. Я знаю заключение медицинских экспертов: вы признаны нормальным человеком и поэтому будете пользоваться всеми правами гражданина Земтера. Сможете выбрать себе жилище в любом секторе, на каком захотите, из двухсот тридцати шести этажей. На днях я повидаюсь с вами.

С этими словами он встал и вышел из палаты. Я кинулся к двери вслед за ним — он забыл сказать, каким образом я должен буду сообщить ему о себе.

Прошло не больше пяти секунд, и хотя до ближайшего поворота в любую сторону было не меньше ста метров, Итгола нигде не было видно.

На другой день меня пригласили в канцелярию. Чиновник вручил мне жетон — земтерское удостоверение личности.

Поселиться я мог где угодно: незанятых помещений всюду хватало, но прежде чем выбрать, я решил осмотреться. Просторные пешеходные тоннели соединяли смежные этажи. Они были безлюдны, как вокзалы метро в ночные часы. Полотно движущейся дороги скользило безостановочно вдоль наклоненных каменных галерей. Оно было разделено на полосы, скорость возрастала к центру. Принципиально в этом способе сообщения не было ничего нового, если, правда, не учитывать масштабов — земтерский метрополитен обнимал целиком всю планету. Но грандиозность технических сооружений давно уже перестала кого-либо поражать. Вообще изумление, которое якобы испытывает человек перед величием техники, всегда преувеличивалось. На самом деле по-настоящему можно удивиться один-два раза, а после все остальное воспринимается уже как должное. Взять хотя бы поколение наших отцов и дедов: при их жизни совершился переход от лучины и керосиновой лампы к огням гидростанций, и от конной упряжки к электровозу и воздушным лайнерам. И люди быстро ко всему привыкли.

Если разобраться, я и сам принадлежал к поколению, на чьих глазах происходила техническая революция. А что сильнее всего затронуло мое воображение? Тайна!

Мир, где я родился, был тихим и патриархальным. Вернее, таким он предстал мне: я родился в захолустном городишке, который сколько ни кичился своим местоположением, сколько ни наговаривал на себя лишнего, на самом деле прозябал на задворках истории — главные события века развертывались вдалеке от нашего города. Улицы моего детства были покрыты травой, а не задавлены асфальтом, как стало позднее. Лошадиный навоз доставлял усладу воробьям, а зимой мерзлыми кругляшками можно было кидаться вместо камней. Первое мое знакомство с чудом произошло на ближнем углу нашей улицы. К тому времени я уже видел аэроплан и автомобиль, по не они поразили меня.

На углу улиц стояла водокачка — насыпная избушка на курьих ножках. В ней даже оконца были сказочно крохотными. Воду носили на коромысле. Старшая сестра частенько брала меня с собою. Очень хорошо помню деревянный пенальчик, одним краем выставленный наружу из окошка водокачки. Сестра опускала в него копейку, пенальчик уползал внутрь — копейка исчезала. Сестра подставляла ведро под кран, из него начинала хлестать вспененная от напора струя. Когда ведра наполнялись, вода переставала течь, последние капли шлепались в пробитую на земле водомоину.

Вот этот пенальчик, проглатывающий наши копейки, и был для меня чудом, которое затмило и самолет, и автомобиль. Позднее я узнал — в будке за крохотным оконцем сидел одноногий инвалид, он открывал и завертывал кран, пуская воду, и забирал из пенала копейки. На них он и жил. Из-за малого роста я не мог видеть, что происходит за окошком, и все казалось мне таинственным.

Потом хибарку снесли, на ее месте поставили чугунную колонку с тугим рычагом, и за воду не нужно стало платить.

За мою недолгую жизнь наш заштатный городишко преобразился. «Вода пришла в дома», — помнится, именно так писали в местной газете. Правда, в деревянные развалюхи на нашей улочке она так и не пришла, ее по-прежнему носили в ведрах на коромысле. Это древнее приспособление для переноски тяжестей оказалось куда живучей, чем, например, паровые двигатели: на его веку рождались и гибли империи, погребали в песках пирамиды и города, появлялась и отживала техника — а коромысло оставалось. Но это мелкие частности, а вообще технический прогресс наступал на нашу улочку широким фронтом. Кино из немого стало звуковым, цветным, объемным, широкоэкранным и наконец — тоже «пришло в дома». Никак не обойтись без этой трафаретной фразы. За мои годы в наш дом чего только не приходило, и еще бы продолжало приходить, если бы он не сгнил и нам не дали квартиру в новом районе.

Планировка на всех этажах Земтера одинаковая, выбирать не из чего. Я остановился там, где меня застигла ночь: тридцать второй этаж, сектор БЦ. Чтобы прописаться и встать на учет, потребовалось совсем немногое: достаточно было опустить свой личный жетон в отверстие хлоп-регистратора — и все данные обо мне сразу же поступили в вычислительный отдел адресного блока. Взамен жетона хлоп-регистратор выплюнул мне небольшую карточку. На форменном свитере, выданном мне в больнице, имелся специальный кармашек для нее.

Я стал полноценным гражданином Земтера. Меня предупредили, что в течение первого месяца я могу не являться в Т-пансионат, куда я автоматически был приписан. Я не поинтересовался, что такое Т-пансионат. Мне почему-то не очень хотелось являться туда.

Месяц свободного времени был кстати. Мне необходимо было Связаться с Итголом. Увы, в покое меня не оставили. Назавтра в квартире появился человек в форменной блузе.

— Представитель земтерского гипноцентра, — отрекомендовался он. — Поскольку вы человек новый, мне поручено проводить вас в операционное ателье.

— Это еще что такое?

— Разве вы не собираетесь надеть гипномаску?

— Гипномаску?..

Выяснилось, что все жители Земтера носят гипномаски. Собственная личина каждого скрыта под безукоризненно совершенной внешностью. Раз в три года проводятся всепланетные конкурсы красоты. Победители — мужчина и женщина — становятся эталонами гипномаски.

— Зачем это понадобилось?

— Для справедливого распределения счастья.

Я не поверил своим ушам.

— Разве счастье возможно распределить? При чем здесь гипномаски?

— На всей планете уже в давнюю пору установлено равенство благополучия. Понятия: нужда, бедность — позабыты. Однако люди не стали счастливы. Достаточно было человеку родиться с каким-либо физическим изъяном, как все усилия наисовершеннейшей системы воспитания, все блага, получаемые каждым, не могли сделать его счастливым. Гипномаска окончательно и навсегда уравняла людей. Даже и в давние времена люди стремились походить друг на друга. Особенно преуспевали женщины. Стоило объявиться новой красавице, кинозвезде, как добрая половина женщин гримировалась под нее: перекрашивали волосы, подрисовывали брови, вставляли искусственные ресницы, зубы, наклеивали носы… Успеха же достигали немногие. Большинство не столько приобретало, сколько теряло: под гримом незаметными становились и те крохи привлекательности, которыми наделила их природа. Фальшивая красота не сделала женщин счастливыми. (Впрочем, все это в равной мере относится и к мужчинам.) С изобретением гипномаски не нужно стало ухищряться, кому-то подражать. Теперь каждый выглядит точно так, как самый совершеннейший из людей.

— А у вас не стало больше несчастных? Все одинаково счастливы?

Он ничего не ответил, только странно взглянул на меня, будто я задал неприличный вопрос. Мне почему-то вспомнилась известная восточная поговорка: «В доме повешенного не говорят о веревке».

Больше я не затрагивал эту щекотливую тему.

Мне не очень хотелось походить на истуканно-красивого типового земтерянина, но и выделяться среди других не имело смысла. Я чуть было не дал согласие, но мысль об Итголе удержала меня. Не знаю, как ему удастся отыскать меня даже сейчас, а тем более, если я растворюсь среди миллиардов остальных земтерян.

— Я не желаю надевать гипномаску.

Чиновник изумленно посмотрел на меня.

Несколько дней я провел в ожидании Итгола. Мне никуда не хотелось выходить, но я старался как можно больше бывать на подземных улицах. Только так и можно было рассчитывать на случайную встречу с ним. Погруженный в свои заботы, я не замечал толпу любопытных, которая сопровождала меня повсюду.

…Итгол ждал меня в комнате. Он сидел в кресле спиной к двери. Я увидел затылок и широченные плечи в оранжево-желтом полосатом свитере, но тем не менее мгновенно узнал, что это он.

«Как он сумел попасть в комнату сквозь запертую дверь? — поразился я. — Впрочем, ничего удивительного, — только так и должны поступать настоящие шпионы».

Гораздо больше меня удивило, каким образом при встрече с ним мне удается узнавать Итгола: каждый раз он появлялся в новом свитере, а внешность у него была стандартная.

— Если вы хотите узнать свое прошлое, не валяйте дурака — наденьте гипномаску, — сказал он. — Вскоре мне удастся добыть кой-какие документы. Если вы станете привлекать к себе внимание, нам трудно будет встречаться. Завтра же отправляйтесь в операционное ателье, потребуйте гипномаску.

Я не успел ничего ответить. А у меня было оправдание: ведь я отказался от гипномаскн, чтобы ему легче было разыскать меня. Итгол встал.

— Не подглядывайте за мною, — предупредил он с добродушной усмешкой и вышел.

* * *

С утра я собрался навести справки, где находится ателье, но делать этого не потребовалось.

— Конкурсное жюри рассмотрело многочисленные пожелания граждан и приняло решение выставить вашу кандидатуру на внеочередной конкурс красоты. Требуется официальное согласие. — Чиновник из гипноцентра в блузе тигровой масти бесшумно хлопнул портфелем по столу и уставился на меня своими чистыми и прекрасными глазами благополучного и счастливого земтерянина.

— Конкурс красоты?.. Мою кандидатуру?.. — Я непроизвольно погляделся в зеркало. Оно, правда, было с небольшим дефектом, но это ничего не меняло: и в нормальном зеркале я не выглядел красавцем.

Чиновник мило улыбался, в меру обнажая свои ослепительные, годные для рекламы зубы. Он приглядывался ко мне с таким вниманием, будто решал, стоит или не стоит приобретать новый костюм.

— С тех пор, как на обложках стереофонов появился ваш портрет, люди посходили с ума. Ничего подобного за последние три столетия не случалось. Обычно никто и не замечает смены гипномасок. Спросите любого, когда он носил хотя бы вот эту? — Чиновник наугад выудил из портфеля портрет. Это был безукоризненный образец мужчины — супертарзан. Впрочем, от последней гипномаски прежний тарзан мало чем отличался — их легко было спутать.