Джентльмен в Москве

Таковой была городская жизнь конца 1920-х годов.

И таковой она была в отеле «Метрополь».

Если бы коренной москвич пересек Театральную площадь в последний день весны 1930 года, он бы не заметил, что в отеле произошли какие-либо серьезные изменения.

Перед главным входом, как и раньше, стоит швейцар Павел Иванович, одетый в длинное серое пальто. Спина Павла Ивановича такая же прямая, как и раньше (правда, в последнее время поясница ноет при плохой погоде). С внутренней стороны крутящихся, или карусельных, дверей стоят, как и прежде, молодцы в синих фуражках, готовые отнести чемоданы гостя в номер (только зовут этих ребят уже не Паша и Петя, а Гриша и Женя). Василий все так же стоит за стойкой консьержа напротив Аркадия, готового открыть книгу регистрации гостей и передать человеку ручку, чтобы тот поставил в графе подпись. Господин Халеки по-прежнему управляющий отелем и сидит за совершенно пустым рабочим столом (кстати, у него появился помощник, который по самым разным поводам выводил управляющего из дремы).

В ресторане «Пьяцца» всегда было много самых разных людей, особенно тех, у кого имелась валюта, и они, как и раньше, встречались, чтобы выпить кофе и поболтать. В бальном зале, где ранее собирались самые разные съезды и слеты, теперь проводили званые обеды чиновников и государственных мужей (за которыми с балкона уже никто не подсматривал).

А что с «Боярским»?

В два часа дня работа на кухне ресторана уже кипит. За длинным столом помощники повара режут лук и морковь, а су-шеф по имени Станислав разделывает куропаток, что-то тихо насвистывая себе под нос. На восьми горелках огромных плит что-то бурлит, шкворчит и томится. Обсыпанный с ног до головы мукой шеф-кондитер вынимает из духовки противни бриошей. В центре всего этого с ножом в руке стоит и смотрит одновременно во все стороны шеф-повар Эмиль Жуковский.

Если представить, что кухня ресторана «Боярский» – это оркестр, а Эмиль – дирижер, то нож в руках шеф-повара должен быть дирижерской палочкой. Нож шеф-повара насчитывал около тридцати пяти сантиметров в длину и шести в ширину. Эмиль практически никогда не выпускает его из рук, а если и выпускает, то ненадолго и всегда знает, куда его положил. Несмотря на то, что в кухне были прекрасные ножи для чистки овощей, обвалочные и разделочные ножи, а также тесаки, Эмиль неизменно пользуется только своим фирменным «мачете». С его помощью он мог освежевать кролика, отрезать кусочек лимона, очистить от кожицы и разделить на четыре части виноградину. Он использовал свой нож, чтобы перевернуть блин, помешать суп, отмерить на его кончике чайную ложку сахара или щепотку соли. Кроме того, Эмиль пользовался ножом, чтобы им на что-то или кого-то указывать.

– Эй, – говорит Эмиль сосье[47], размахивая своим тесаком. – Ты его собираешься выпарить окончательно? Ты что хочешь получить – асфальт? Или краску, которой пишут иконы?

… – Эй, ты, – говорит он потом новому помощнику по кухне, находившемуся в дальнем конце стола. – Чего ты там заснул? Петрушка быстрее вырастет, чем ты ее нарежешь.

В тот в последний день весны Эмиль вдруг останавливается, перестает срезать бараний жир с туши и указывает острием ножа на Станислава.

– Э! – кричит Эмиль, направив острие Станиславу прямо в нос. – Это что еще за фокусы?

Станислав был худощавым эстонцем. Он переводит взгляд с куропаток и смотрит на начальство.

– Простите, что?

– Ты чего там насвистываешь?

В голове Станислава действительно крутится какая-то мелодия, которую он услышал вчера вечером, проходя мимо бара отеля. Он даже не понимает, что ее насвистывает. И в момент, когда на него направлен кончик ножа шеф-повара, Станислав, хоть убей, не может вспомнить, что это была за мелодия.

– Не знаю, – признается он.

– Не знаешь! Так ты свистел или нет?

– Да, свистел. Но я не знаю, что это за мотив.

– Мотив, говоришь?

– Ну да. Мелодия.

– Кто тебе разрешил здесь свистеть? Центральный Комитет или комиссар Напевов и Мотивов? У тебя что, от него есть письменное разрешение?

Эмиль обрубает висевшую на крюке баранью тушу, как бы раз и навсегда заканчивая мелодию, которую насвистывал Станислав. Шеф-повар поднимает нож, чтобы показать его кончиком на очередную жертву, как дверь кухни распахивается, и входит Андрей. В его руках книга заказов. Очки Андрея подняты на лоб. Словно корсар во время схватки на палубе, Эмиль быстро прячет тесак под фартук и вновь смотрит на дверь кухни, которая через несколько секунд снова открывается.

Вот так при легком повороте калейдоскопа стекляшки создают новый рисунок. Синяя фуражка коридорного передается от одного человека другому, ярко-желтое платье прячут в чемодан, на карте города появляются новые названия улиц, а в дверь кухни ресторана «Боярский» входит граф Александр Ильич Ростов. Через руку графа перекинута белая жилетка официанта ресторана.

Через минуту они уже сидели за столом в кабинете шеф-повара, в котором имелось окно, через которое было видно все, что происходило на кухне. Андрей, Эмиль и граф составляли триумвират, который собирался каждый день ровно в четырнадцать пятнадцать, чтобы обсудить задачи на день, клиентов, помидоры и цыплят.

Как у них повелось, Андрей переместил очки со лба на нос и открыл книгу заказов столиков.

– В обоих отдельных кабинетах сегодня вечером у нас свободно, – начал он, – а в ресторане все столики зарезервированы, по два человека на каждый.

– Ага, – произнес Эмиль с улыбкой военачальника, который любит битвы, в которых численный перевес на стороне неприятеля. – Ты их особо торопить не будешь?

– Конечно, нет, – ответил граф. – Пусть сначала внимательно изучат меню. Потом берем заказы.

Эмиль кивнул.

– Можно ожидать каких-либо сюрпризов? – спросил граф у метрдотеля.

– Да нет, все как обычно. Ничего из ряда вон выходящего.

Андрей развернул книгу заказов перед старшим официантом так, чтобы тот мог сам в нее взглянуть.

Граф быстро просмотрел список посетителей ресторана на вечер. Как выразился Андрей, «ничего из ряда вон выходящего». Комиссар по вопросам транспорта не любил американских журналистов, немецкий посол не любил комиссара по транспорту, и все втайне боялись начальника ОГПУ[48]. Самым деликатным вопросом с точки зрения рассадки, по мнению графа, было то, что вечером в ресторане должны были ужинать два новых члена Политбюро. Они только недавно вошли в Политбюро, поэтому их можно было не сажать за лучшие столы. Важно было, чтобы каждый из них ощутил, что к ним относятся с одинаковым уважением и обслуживают на одинаковом уровне. Этих бюрократов надо было посадить за столы одинаковых размеров и находившихся на одинаковом расстоянии от двери на кухню. В идеале они должны были сидеть так, чтобы быть противоположными элементами одной вазы.

– Что думаешь? – спросил метрдотель старшего официанта.

Граф высказал несколько предложений о том, кого куда лучше посадить. Тут раздался стук в дверь. Вошел Станислав, в руках которого была одна суповая тарелка и одна тарелка для второго блюда.

– Добрый день, господа, – с улыбкой поприветствовал су-шеф Андрея и графа. – Сегодня у нас огуречный суп и…

– Да, да, – нетерпеливо прервал его Эмиль. – Мы все знаем.

Станислав поставил тарелки и поспешно удалился.

– В дополнение к обычному меню у нас сегодня огуречный суп и жаркое из баранины, – произнес шеф-повар, показывая на «подношение».

На столе стояли три чашки. Эмиль поочередно зачерпнул двумя чашками из тарелки, поставил их и ждал, пока его коллеги попробуют.

– Прекрасно, – сказал Андрей.

Эмиль кивнул, повернулся к графу и вопросительно поднял брови.

«Пюре из очищенного огурца, – думал граф, – кефир… немного соли… Но и что-то еще… что-то напоминающее о наступлении лета…»

– Мята? – спросил он.

– Bravo, monsieur, – ответил шеф-повар.

– Будет очень хорошо гармонировать с бараниной, – заметил граф.

Эмиль утвердительно кивнул, взял свой тесак, отрезал по ломтику от большого куска баранины и положил их на две тарелки.

Баранина оказалась мягкой, сочной, в розмарине и с хлебными крошками. Метрдотель и старший официант благостно вздохнули.

В 1927 году член Центрального Комитета безрезультатно пытался заказать бутылку бордо во время обеда с новым французским послом. С тех пор бутылки с этикетами снова вернулись в винный погреб отеля. Андрей, повернувшись к графу, спросил его о том, какое вино он мог бы порекомендовать гостям к баранине.

– «Château Latour» 1899-го тем, кто может себе это позволить.

Шеф-повар и метрдотель кивнули.

– А тем, кому такое вино не по карману?

Граф задумался.

– «Côtes du Rhône»[49].

– Прекрасно, – произнес Андрей.

– Скажи своим ребятам, что баранина должна быть с кровью. Если кто-то любит уголья, пусть идет в ближайшую рабочую столовую, – заявил Эмиль графу, показывая на туши, висевшие на кухне.

Граф ответил, что именно это он и передаст всем официантам. Андрей закрыл книгу заказов столиков, а Эмиль вытер свой тесак. Они уже начали отодвигать стулья, когда граф произнес:

– Господа, хочу обсудить с вами еще вот какой вопрос…

Шеф-повар и метрдотель тут же сели и снова придвинули стулья ближе к столу.

Ростов посмотрел в окно кабинета шеф-повара, чтобы убедиться в том, что все работники кухни заняты своим делом. Потом из внутреннего кармана белой куртки достал конверт, который ночью ему подсунули под дверь. Он взял третью стоявшую на столе чашку и высыпал в нее из конверта вещество, состоявшее из волокон красного и золотистого цветов.

Некоторое время все трое сидели молча.

– Bravo, – второй раз за день произнес Эмиль.

– Можно? – спросил Андрей.

– Конечно.

Андрей взял чашку и несколько раз слегка наклонил ее в разные стороны. Потом он бесшумно поставил чашку на блюдце.

– Хватит?

Шеф-повар уже видел содержавшееся в конверте количество и ответил уверенным тоном:

– Без сомнения.

– А фенхеля тоже хватит?

– У меня есть три пучка. Тот, что подсох, выбросим, но в целом он в прекрасном состоянии.

– А что там у нас с апельсинами? – спросил граф.

Шеф-повар с серьезной миной отрицательно покачал головой.

– Сколько нам нужно? – поинтересовался Андрей.

– Два, может, три.

– Я думаю, что смогу достать.

– А сегодня получится? – спросил шеф-повар.

Андрей вынул из кармана жилета луковицу часов и посмотрел на циферблат.

– Если все сложится.

Интересно, где Андрей собирался достать апельсины? В другом ресторане? В валютном магазине? При помощи высокопоставленных партийных чиновников? Зачем нам об этом знать? Где, например, граф взял почти пятьдесят граммов шафрана? Все уже давно перестали задавать друг другу подобные вопросы. Главное, что шафран уже был, а апельсины найдутся.

Они обменялись довольными взглядами и встали из-за стола. Андрей снова водрузил очки на лоб. Шеф-повар повернулся к графу:

– Ты дашь им в руки меню и их заказы примут быстро и четко? Будет так и не иначе?

– Именно так и будет.

– Вот и отлично. Значит, встречаемся в полпервого, – сказал шеф-повар.

* * *

Граф вышел из ресторана «Боярский» пружинистой походкой. На его лице сияла улыбка, через руку была перекинута белая куртка официанта. Все шло прекрасно.

– Привет, Гриша, – сказал он коридорному, который поднимался по лестнице с вазой, в которой стояли почти метровые филадельфийские лилии.

– Guten tag[50], – приветливо сказал он молодой фройляйн в блузке цвета лаванды, которая ждала лифта.

Хорошее настроение графа можно было частично объяснить показаниями термометра. За последние три недели температура поднялась на пять градусов, что в конечном счете и привело к огуречным супам с мятой, блузкам цвета лаванды и почти метровым филадельфийским лилиям. Его радовала перспектива одной встречи в четыре часа дня и еще одной, чуть позже – в полпервого ночи. Его также радовало и то, что он дважды за день услышал bravo от Эмиля. Подобное происходило только раз или два за последние четыре года.

Проходя через фойе отеля, граф приветливо махнул в ответ на приветствие нового сотрудника, работавшего в окошечке для выдачи корреспонденции. Потом граф увидел Василия, который в тот момент клал телефонную трубку, судя по всему, только что обеспечив гостям два места на какой-нибудь спектакль, билеты на который были распроданы уже две недели назад.

– День добрый, друг мой. Весь в работе, – сказал он Василию.

Вместо ответа консьерж показал рукой на фойе отеля, в котором было людей не меньше, чем в золотые предвоенные годы. Телефон Василия снова зазвонил, тут же три раза прозвучал звоночек, которым вызывают коридорных и портье, и кто-то крикнул: «Товарищ! Товарищ!»

«Ох, – подумал граф. – Вот нашли себе словцо…»

Когда граф еще мальчиком был в Петербурге, он очень часто слышал это слово. Это слово могло прозвучать где-нибудь на рабочих окраинах, в темном углу трактира или было написано на листовке, лежавшей на мостовой. Но через тридцать лет оно стало самым часто используемым словом русского языка.

Надо признать, что слово «товарищ» было удобным. Его можно было использовать в виде приветствия или прощания, поздравления или предупреждения, призыва или укора. Или просто для того, чтобы привлечь внимание всех людей в фойе отеля. Вот теперь наконец-то русские могут отбросить формальности, устаревшие титулы и даже имена! В какой другой европейской стране можно одним словом назвать всех – женщин и мужчин, молодых и старых, друзей и врагов?

– Товарищ! – снова услышал граф, и на этот раз кто-то потянул его за рукав.

Граф обернулся и увидел, что перед ним стоит новый сотрудник отдела корреспонденции.

– Здравствуйте! Чем могу быть полезен, молодой человек?