Всемирный следопыт, 1929 № 06

На следующее утро вопреки гирвасу, который все еще продолжал чесать рога, оттепель не прекратилась. Снег осел, сморщился и стал похож на грязную жеваную бумагу. Сани тащились по нему как по песку.

За первым же озером обнаружилось, что наш возница дальше дороги не знает. Он долго вез нас вдоль тайболы, не въезжая на нее, потом остановился, слез с саней и спокойно объявил, что дороги «нисколько не знатко и не видко».

_{«Дороги нисколько не знатко а не видко»…}

Мокрые, грустные, стояли на берегу елки, и растаявший иней висел на них обильными слезами. Было промозгло в воздухе. Дождь намочил мех на наших капюшонах. При каждом повороте головы неприятная сырость и холод проникали под малицу и мурашками пробегали по спине. Двигаться не хотелось. Мы сидели, съежившись, на санях.

Постояв, старик тронул оленей, повернул на тайболу, и когда олени застряли в сугробах, снова остановился. Оказалось, что здесь необходимо найти две елки. Они показывают дорогу. Но кругом были сотни елок, и сколько Калин Иваныч ни лазил по снегу, нужных среди них он не разыскал.

В стороне шумела речка. За ней поднималась над лесом одинокая гора, тоже вся пожелтевшая, размякшая. Лес казался мертвым: ни стука дятла, ни стрекота белки, на отяжелевшем снегу— ни одного следа.

Мы спросили старика, нельзя ли проехать по берегу речки, но тот вдруг принял какое-то решение, взгромоздился обратно на сани, замахал хореем, задергал вожжей и заорал во весь голос:

— Ho! Но!

Перепугавшиеся олени дернули, одним махом втащили сани на низкую вараку, перевалили через нее в овраг и там, высунув язык и тяжело дыша, безнадежно застряли в глубоком снегу. Накричавшись и намахавшись хореем вдоволь, Калин Иваныч сполз с саней плюхнулся по пояс и начал ругаться. Сперва он ругал оленей, которые «словно маленькие» залезли в этот овраг потом погоду, а решив, что «погода — беда не вековечная», стал ругать Селивана, который теперь ездит другой дорогой.

Выслушав этот длинный монолог, мы предложили:

— Не лучше ли поискать дорогу?

— И верно лучше. — сейчас же согласился Калин Иваныч, стащил с себя малицу, надел телемарки Горлова и отправился в лес. Я пошел вслед за ним.

На лыжах старик представлял очень интересное зрелище. Маленький, кривоногий, косматый, в голубой ситцевой заплатанной рубахе и неуклюжих меховых штанах, он был похож на лешего из сказки, на какого-то Антютика, который вот-вот обернется не то в мшистый пень, не то в кочку, или выкинет вдруг какое-нибудь колено, закричит по-козлиному и убежит в чащу быстрее оленя.

Но ничего этого не случилось. Пройдя шагов двести по лесу, старик объявил, что дороги и здесь «нисколько не знатно», и вернулся. Там его встретил возмущенный Горлов, который доказывал, что чуть подальше должна быть дорога, и если бы у нас была еще одна пара лыж, он бы подтвердил свою правоту. Но старик решил пробиваться через лес целиком. Он схватил хорей, подталкивал им оленей, кричал, хлестал вожжой. Олени вскакивали, дергали ремни, прыгали, храпя лезли друг на друга, но сейчас же, обессиленные, падали, высовывали язык и начинали жадно глотать снег.

— Вот беда, сущая беда! — жаловался старик.

— Нужно подложить лесину под сани, она отдерет снег, что налип на полозьях, — решил он немного погодя.

Но и лесина не помогла. Во время попыток сдвинуть сани олени перепутали свои постромки, а правый бык так неудачно зацепился рогом за уздечку своего соседа, что совсем не мог тянуть. Я попытался было освободить его, но Калин Иваныч рассудил по-своему. Он вооружился топором и, отстранив меня, без дальних разговоров принялся рубить провинившийся рог. Эта операция не понравилась оленю. На его рогах еще висела кровавая бахрома спадающей кожи, они были еще живыми, и время сбрасывать их не пришло. Когда олень выкатил от боли глаза и стал вырываться, старик на минуту остановился было, обеспокоившись:

— Что, больновато? Ну, что делать!

Но сейчас же расхрабрился:

— Не-ет, мало больно!

И, смело отрубив рог, заявил:

— У меня коротка расправа!

Приведя в порядок упряжку, он взял вожака за уздечку и потянул. К нашему удивлению олени вдруг спокойно поднялись и тронулись. Впереди шел я, утаптывая лыжами снег, за мной торжественно вышагивал старик с оленями. На его лице было написано гордое чувство одержанной победы.

Но торжество продолжалось не долго. Сзади раздался громкий крик Горлова. Мы обернулись.

Наши сани продолжали стоять все на том же месте, а во внезапно изменившемся поведении оленей было мало удивительного: просто они порвали ремни, распряглись и двинулись вперед одни, без саней. Это было нелепо.

Горлов с большим удовольствием хохотал над нашими обескураженными лицами.

— Я думал, вы нарочно отвязали оленей, чтобы умять сначала дорогу впереди, — издевался он.

Как бы то ни было, сани были вытащены из оврага. Мы разгрузили их и перетащили на руках.

Но и дальше в лесу было много канители. Ведя переднюю упряжку под уздцы, наш старый чудак как будто нарочно заводил ее в самые тесные проходы между деревьями, и олени, запутавшись в стволах, рвали ремни. Тогда Калин Иваныч неизменно удивлялся, разводил руками и твердил:

— Что они — маленькие что ли? Не могут по лесу пройти!

Другим несчастьем были привязанные сзади к саням два запасных оленя. Назначение этих меланхоличных зверей придурковатого вида было неясно. Калин Иваныч их так ни разу и не запрягал. Они все время что-то лениво пережевывали, скрипя зубами, а в лесу все норовили схватить губами мох, который серыми бородами свешивался с веток.

На злополучной тайболе они вели себя особенно рассеянно. И часто, когда сани обходили какое-нибудь дерево справа, они оказывались слева от него, зацеплялись шеей и головой за ствол, и натянутый ремень грозил их задушить. Чтобы освободить незадачливых животных, приходилось останавливаться и осаживать упряжку.

— Опять этот прицепной вагон на дерево наперся! — говорил в таких случаях Горлов.

— Это держники, — мрачно вторил я.

«Держниками» называют оленей, которых привязывают сзади к саням, собираясь ехать на оленях в горы. Тогда на крутых спусках держники тянут назад и сдерживают сани.

Выбравшись наконец на дорогу, олени обрадовались пожалуй еще больше нас. Встряхнув мохнатыми головами, они побежали быстрой рысью. Мой спутник злорадствовал: дорога оказалась как раз там, где он и предполагал. Размахивая с увлечением хореем, он ухитрился зацепить обоими концами этого неудобного орудия за деревья, стоявшие по бокам дороги, и на полном ходу застрявший хорей стремительно сбросил нас с саней…

* * *

А вечером, за новыми озерами, вараками и лесами, все такими же хмурыми и унылыми, под этим сырым, совсем не северным и не «рождественским» небом— снова избушка и снова пустая. Она побольше первой, но вместо окна здесь дыра в стене, и нам пришлось заткнуть ее большим брезентом, в который были увязаны наши вещи.

Дорожные приключения дают много тем для разговоров, и словоизлияния старика в этот вечер бесконечны. Он даже ударяется в философию и, подталкивая в огонь уголь, который все время выкатывается из камелька, с глубоким вздохом говорит:

— Вот какой вредный! Совсем как живой… И что его только кидает!

Но скоро веселеет и, обнаружив в своей миске недоеденные остатки каши, острит:

— Ну, надо бросить под кожу: потом найдется…

(Продолжение в следующем номере)

_{Искусственный водопровод}

ПОД ЗВУКИ ГАМЕЛАНГА

Яванский рассказ В. Херрон

Рисунки худ. А. Шпира

От редакции

Многомиллионное малайское население острова Явы с 1594 года испытывает гнет и жестокую эксплоатацию голландского правительства, превратившего этот богатый остров в свою главную и доходнейшую колонию. Голландцы, как и все империалисты, придерживаются в отношении местного населения одних и тех же методов: держат его в темноте, не заводят школ и фабрик, предпочитая дешевый ручной труд т>-земцев и избегая таким образом роста организованного промышленного пролетариата, единственно способного угрожать существующему порядку вещей.

Сосредоточив в своих руках всю политическую власть, голландцы для видимости оставили султана, дали ему клочок земли, жалованье и небольшой двор, а малайцам предоставили исполнять их старые обряды, разыгрывать мистерии вайанга (театр марионеток) и вообще жить в мире грез и фантазии, лишь бы они не интересовались политикой, не вспоминали о былой свободе.

Официальная религия яванцев — ислам. Но в действительности их верования представляют пеструю смесь разнородных, казалось бы, несовместимых элементов. В древности на Яве господствовали браманизм и буддизм, занесенные из Индии — колыбели яванской культуры. С нашествием арабов-мусульман (XV век) на острове огнем и мечом был насажден ислам. Однако старые боги не умерли с воцарением единобожия. Вера в них имеет свои корни в народной фантазии, в общем созерцательном, мечтательном характере яванцев. И древние боги до сих пор живут в многочисленных легендах, в народной жизни, в театре и в суеверных традициях темной массы. Поэтому неудивительно, что они играют такую роль в мировоззрении выведенного в этом рассказе высокоодаренного яванца Рави и уживаются в его сознании на ряду с аллахом, пророком которого он себя вообразил.

Жажда свободы в соединении с ненавистью к поработителям не раз приводила малайцев к восстаниям. Однако, как и следовало ожидать, эти восстания, разрозненные, не руководимые сильном и сплоченной политическом партией, всякий раз терпели неудачу.

В последние годы на Яве развила свою деятельность Голландская коммунистическая партия. Агитаторы проникли в туземную армию и в самую гущу населения. В результате активной пропаганды престиж голландских властей окончательно расшатан, исчезло последнее уважение к чиновникам. И когда в 1925 году резидент появился на многолюдном народном собрании, он был встречен мяуканьем и злобными криками.

Несмотря на свое общее и политическое невежество, герой нашего рассказа пришел в конце концов к мысли о необходимости свергнуть иго белых поработителей. Но вся драма заключается в том, что он не знает, как взяться за это дело. Воспитанным в религиозных предрассудках, верующий во всяко! о рода чудеса, наделенный от природы пылкой фантазией, «держатель богов» Рави для достижения намеренной цели не взялся за организацию масс, а всецело положился на поддержку своих богов, в результате чего потерпел неудачу.

I. В мире фантазии

— Мы уже пришли, мама? Гамеланг[4]) звучит совсем близко.

— Не так близко, дитя, как тебе кажется. Еще целый час пути. Ты устал, Рави? — Мать нежно погладила ребенка по головке и взяла его за руку.

Ей было на вид не более двадцати пяти лет. Черные блестящие волосы были откинуты назад; на висках видна была легкая татуировка, бронзовый цвет лица, широкий приплюснутый нос. крупный рот с молочно белыми зубами и нежный блеск больших бархатных глаз обличали в ней малайку. Ее стройную гибкую фигурку туго стягивал муслиновый корсаж; пышная желтая саронга (род юбки), расшитая изумрудными шелками, была перехвачена на талии широким пурпуровым поясом. Поверх всего была накинута праздничная ка-баджа из прозрачной розовой материи, скрепленная на груди тремя золотыми монетами. Через плечо свешивался узелок с едой. Маленькие красивые руки малайки выглядывали словно кошачьи лапки из широких рукавов платья. Босые ноги с широкими плоскими ступнями были покрыты серой пылью.

— Мама, я хочу есть. Дай мне хлеба.

Черноволосый худенький мальчик лет пяти лениво плелся рядом с матерью под палящими лучами яванского солнца, то-и-дело оглядываясь по сторонам. Мать развязала узелок, вынула оттуда лепешку и дала сыну:

— На, съешь, мой мальчик. Вот пройдем этот лес, а за ним недалеко будет и город.

Они вышли на большую дорогу. Кругом виднелись четко вычерченные четырехугольники рисовых полей, напоминавшие изящную японскую акварель. Наклонными террасами, словно ступени лестницы гигантов, спускались они по склонам холмов к самой реке. Желтые воды реки то текли спокойно, сонно, то шумели и бурлили, словно хотели выскочить из берегов. По одну сторону шоссе шли плантации чайного и хинного дерева, по другую — раскинулись обширными изумрудными пятнами цветущие лимонные и мандариновые рощи. Густой сладкий аромат ударял в голову. Кое-где между культурными участками виднелись узкие зеленые полоски — остатки прежних джунглей.

_{Рави и его мать вышли на большую дорогу…}

Начинался лес. Высокие пальмы раскинули веерообразные листья, покрытые серебристой пылью. Тонкие легкие стволы бамбука, могучие дубы, перевитые лианами, индиговые деревья, пахучие кустарники, усыпанные пестрыми цветами, зеленой стеной подступали к шоссе. А там вдали сизой дымкой маячила цепь гор, и высоко поднимал конусообразную вершину знаменитый, овеянный легендами вулкан Смеру.

— Мама, мне скучно. Расскажи мне сказку.

— Хорошо, дитя, я расскажу тебе сказку о прежних богах, чтобы тебе было веселей итти.

Под аккомпанемент приближающихся звуков гамеланга лился таинственный фантастический рассказ. Верховный бог Брама задумал построить лестницу, соединяющую землю с небом, Бог-змея Нага горько плакал, потому что не мог принять участия в этой постройке: у него не было рук. И всесильный Брама превратил слезы Наги в огромные яйца. Из одного яйца вышла царевна-дэва («дух») такой необычайной красоты, что все девять богов захотели взять ее в жены. Тогда всемогущий Брама приговорил ее к смерти, опасаясь, что она внесет раздор среди обитателей рая. Царевне дали съесть «священное яблоко милосердия», и через несколько дней она тихо умерла. И на могиле из головы царевны выросла первая кокосовая пальма, из правой руки — стебель риса, из левой — цветок лотоса, а из ног — бамбук. Великий Брама сжалился над людьми, влачившими жалкое существование на бесплодной земле, и послал им величайшие дары — плоды, злаки, цветы…

Слушая сказание, мальчик забыл об усталости, о жарком солнце и трудном пути. Он видел чудесные золотые ступени лестницы, которые вели все выше и выше и терялись в ярком солнечном небе; видел богов в лучистых золотых венцах, прекрасных дэв в зеленых покрывалах, летящих в священном танце, и осененную первой пальмой могилу чудесной царевны. И так как мальчик был настоящий малаец, то-есть обладал пылкой фантазией и всосал с молоком матери древние суеверия, он воспринимал сказку так же ярко, как и действительность. Образы сказания причудливо сплетались в его сознании с нарастающими звуками гамеланга.

В пестром сонме богов Рави видел своего отца. О, его отец не бог, он выше всех небожителей, потому что повелевает ими. Даже сам великий Брама послушен малейшему движений его рук…

Старый Амат, отец мальчика, был даланг — «держатель богов». В красном лакированном китайском ларце хранил он свои куклы. Ларец сопровождал Амата в его путешествиях по Яве. Два широкоплечих полуобнаженных кули несли его на длинных бамбуковых шестах.

В кукольной труппе Амата были и герои с вытаращенными кровавыми глазами, с оскалом хищных клыков, в остроконечных, украшенных перьями шлемах, с золотыми крисами[5]) и пестрыми щитами. И стройные царевны в платьях из тяжелого тканого шелка, в диадемах, сверкающих самоцветами, с золочеными завитками кудрей и узкими косыми таинственными глазами. И крылатые дэвы, и грозные боги в золотых панцырях, и многорукие богини, и черные косматые демоны с головой крокодила, хищной птипы или тигра. Маленький Рави при виде этих чудовищ дрожал и прятался за юбку матери.

Марионетки приводились в движение посредством тоненьких палочек и системы веревок и проволок, которыми с непостижимой ловкостью орудовал старый Амат[6]). Даланг на Яве — и актер, и режиссер, и поэт, и философ, и композитор, и певец. Экзотический Восток с его многоликостью и многокрасочностью воплотился в универсальной фигуре даланга. Полководец великой армии кукол окружен всеобщим почтением и освобожден от забот о хлебе насущном. Народ содержит его и всячески балует. Вся жизнь его посвящена искусству.

Иногда Амат уходил в такие отдаленные места, что маленький Рави и его мать Ина не могли сопровождать даланга. В большинстве же случаев они шли вместе с ним; случалось, что они несколько отставали от него и приходили в намеченный пункт некоторое время спустя. Так было и в данном случае.

Обычно они шли пешком по бесконечным пыльным дорогам. Изредка они ездили по железной дороге — в маленьком вагоне со скамьями по бокам и с одной длинной скамьей посредине. На этой средней скамье было устроено нечто вроде буфета, где продавались различные туземные лакомства — ломтики вареных бананов, вареный рис на листьях, толстые куски жженого сахара, спелые гранаты и много других чудесных вещей. И каждый раз мать доставала из своей одежды для Рави несколько мелких монет, на которые он покупал сладости. Быть «держателем богов» очень выгодно, поэтому у Ины всегда водились деньги, и она не нуждалась в заработке: ей не надо было прислуживать белой госпоже, натягивать на нее по утрам шелковые чулки, завивать ей волосы и укладывать спать, когда та на рассвете вернется с бала. Нет, Ина могла посвятить все свое время мужу и сыну.

В поезде мальчик наблюдал, с каким уважением относились все пассажиры к его матери даже тогда, когда они ехали без отца. Если же с ними ехал отец, ему уступали лучшее место. Яванцы в свободных полотняных одеждах, с тюрбанами на голове, кули-китайцы в белых набедренниках, голые ребятишки— все садились в тесный круг у ног старого Амата. Сидя со скрещенными ногами на крышке красного ларца, даланг рассказывал легенду за легендой, и долгий путь пролетал незаметно. Смуглые лица слушателей оживлялись, черные глаза загорались, руки сжимались в экстазе. Когда отец умолкал, благодарные пассажиры наперебой предлагали ему кто что мог: папиросы, спички, сладости и забрасывали вопросами о предстоящем празднике, на который все они ехали.

Куда бы они ни приходили на праздник, Рави видел одну и ту же картину: пестрая рокочущая толпа туземцев, ярко раскрашенные бумажные гирлянды, колыхающиеся на ветру, пальмовые ветви, сверкающие на солнце трубы, литавры, забавные и чудовищные маски и другие принадлежности карнавала. И всегда какие-нибудь волнующие зрелища: процессия легендарных существ — ужасные многоногие драконы, изрыгающие пламя, боги и богини в затканых золотом одеждах, цари в тяжелых зубчатых коронах и красавицы-царицы. С тревогой следил Рави за борьбой тигра с пантерой, выпущенных из клеток на специально отгороженное место, или же за боем огромных с длинными ушами и мощными рогами бенгальских козлов. Порой давала представление группа китайских жонглеров или укротителей змей с Цейлона. Каждое зрелище сопровождалось игрой гамеланга, и празднество неизменно заканчивалось мистериями, которые разыгрывал старый Амат.

Открывался красный ларец, из него вынимались боги, выстраивались в ряд на миниатюрной сцене, искусно задрапированной материей так, чтобы Амат незаметно для зрителей мог управлять движениями кукол и говорить за них. Вайанг — любимое развлечение малайцев. Большинство из них до сих пор верят в реальность разыгрываемых марионетками мистерий и не задумываются над ловкостью рук «держателя богов». Даланги тщательно охраняют тайну этих мистерий и передают ее лишь по наследству — от отца к сыну…

— Мама, скажи, папа бог? — спросил мальчик.

— Конечно нет, глупыш, — отвечала Ина, но голос ее звучал не совсем уверенно. И в самом деле, «держатель богов», который сменил уже двух жен, потому что они не могли подарить его сыном, и купил Ику у ее отца за необычайно высокую цену — двести голландских гульденов (ему было в то время пятьдесят лет, ей — пятнадцать), казался ей могущественным необычайным существом.

— Так значит, папа кукла?

Ина засмеялась.

— Нет, дурачок, куклы не живые. Они сделаны из дерева, буйволовой кожи и тряпок.

— Но ведь они движутся.

— Ты прекрасно знаешь, что это твой отец заставляет их двигаться. Когда подрастешь, отец обучит тебя этому, и ты будешь ему помогать. А когда станешь совсем взрослым, сам будешь представлять, а отец будет лежать под деревом и проводить последние дни своей жизни в покое.

— Но когда куклы движутся, они кажутся совсем живыми. Правда, мама?