Мой метод. Руководство по воспитанию детей от 3 до 6 лет

Очень часто, когда воспитательница раскладывает в специальные коробочки какие-то материалы для работы, кто-то из детей всегда вертится поблизости, с явным желанием копировать движения старшего. Первый импульс – заставить ребенка сесть на свое место и сделать ему замечание: «Положи это! Сядь на место!» Но ребенок выражает свое желание быть полезным, и эта ситуация является прекрасным моментом для того, чтобы научить ребенка порядку.

Однажды дети собрались вокруг миски с водой, в которой плавали игрушки, смеялись и разговаривали. У нас в школе был маленький мальчик, примерно двух с половиной лет. Он стоял за кругом один, и было видно, что его просто распирало любопытство. Я наблюдала за ним с величайшим интересом; вначале он подошел поближе к детям и попытался протиснуться между ними, но ему не хватало сил, и он начал смотреть по сторонам. Наблюдать напряжение мысли на его личике было крайне интересно. Жаль, что у меня не было фотографического аппарата, чтобы это запечатлеть. Его глазенки радостно вспыхнули при виде маленького стульчика: очевидно, он решил поставить его за спинами детей и взобраться на него. Малыш двинулся к стулу, его лицо светилось надеждой, но в этот самый момент воспитательница резко (она сама, вероятно, сказала бы – нежно) подхватила его, подняла над головой других детей и показала ему, что же там, в этой миске с водой, говоря при этом: «Смотри, малыш!»

Нет никаких сомнений в том, что ребенок, увидев плавающие игрушки, не испытал той радости, которую он пережил бы, преодолев препятствие с помощью своих собственных сил. Созерцание этих предметов не явилось результатом его личного достижения, в то время как его умственные усилия способствовали возникновению внутренних сил. Учитель не дал возможности ребенку научиться, не вознаградил его за старания, а помешал. Малыш уже почти чувствовал себя завоевателем, но вдруг ощутил, что его лишили свободы, взяв на руки и сделав совершенно беспомощным. Выражение радости, любопытства и надежды на его лице, которое так меня заинтересовало, сменилось на глуповатое и беспомощное, такое выражение лица обычно возникает у ребенка, когда тот знает, что взрослые все за него сделают.

Когда воспитателям надоедали мои лекции о наблюдениях, они начинали позволять детям делать все, что им заблагорассудится. Я видела детей, бегающих по столам и ковыряющих в носу – и никто не пытался им помешать. Я видела других детей, толкающих своих друзей с самой жестокой миной – и ни малейшего внимания со стороны воспитателя. Тогда мне приходилось вмешиваться, чтобы показать, с какой строгостью постепенно, шаг за шагом нужно пресекать те действия, которые совершать нельзя, чтобы ребенок мог четко отличать добро от зла.

Именно такой метод нужно взять за основу, если мы хотим добиться дисциплины, и первые несколько дней будут самыми трудными для директрисы. Самое главное, чему должен научиться ребенок для того, чтобы стать активно дисциплинированным, – это понимание разницы между добром и злом. Задача воспитателя – увидеть, насколько ребенок чувствует эту разницу, а не ассоциирует понятие «хорошо» с «неподвижностью», а «зло» с «активностью», как это было принято во времена традиционной педагогики. Наша цель и состоит в том, чтобы суметь развить дисциплину ради активной деятельности, для работы, для добра, а не ради пассивности и послушания.

И если дети перемещаются по классу целесообразно, осмысленно и по собственной воле, не совершая грубых или резких поступков, это и есть для меня пример дисциплинированности.

Посадить детей рядами, как это делается в обычной школе, закрепить за каждым его место, наблюдать за тем, чтобы они вели себя тихо и спокойно, зорко следить за порядком, как на собрании, – все это можно сделать позже, на начальной стадии коллективного обучения. Несомненно, в жизни бывают ситуации, когда нам нужно сидеть тихо, например на концерте или на лекции. Но даже нам, взрослым, это не всегда дается легко.

Если нам после того, как мы развили у каждого ребенка чувство индивидуальной дисциплины, удастся организовать детей таким образом, чтобы они сами шли и садились на свои места в классе, если нам удастся дать им понять, что так они представляют более приятное зрелище, что сидеть на своем месте – хорошо, что их спокойное и правильное расположение за партами придает классу более опрятный вид, то в этом случае их тихое и спокойное сидение на своих местах может быть результатом лишь некоего урока, а не принуждения. Очень важно внушить детям саму идею дисциплинированности, подвести их к усвоению принципа коллективного порядка, не слишком заостряя на этом их внимание.

И если эта идея вошла в их сознание, они затем встают со своих мест, говорят, двигаются, но делают это уже совершенно сознательно, не просто так, а потому, что они этого хотят; они выходят из вполне осознанного состояния покоя и порядка для того, чтобы совершать произвольные действия; а зная, что существуют запрещенные действия, дети получают еще один дополнительный импульс к разделению добра и зла.

Поведение детей при выходе из состояния порядка со временем становится все лучше и лучше; на самом деле они учатся осознавать собственные поступки. И теперь (при условии, что дети полностью восприняли идею порядка) задачей воспитателя становится наблюдение за тем, как беспорядочные, хаотичные движения ребенка приобретают более упорядоченный и организованный характер. Наблюдение за детьми – это книга, которую должен читать воспитатель, черпая оттуда вдохновение. По сути, это единственная книга, благодаря которой воспитатель может стать педагогом в полном смысле этого слова.

Для ребенка очень важным является выбор собственных наклонностей, который поначалу осложняется вследствие беспорядочности его движений. Поразительно, с какой отчетливостью при этом проявляются индивидуальные особенности детей; каждый ребенок сознательно и свободно начинает раскрываться перед нами.

На самом деле дети бывают разные: есть такие, которые спокойно сидят на своих местах, апатичные и слегка сонные; другие вскакивают, чтобы затеять ссору или драку или опрокинуть что-либо, но есть и такие, которые стремятся выполнить определенное действие, как, например, поставить стул и сесть на него, передвинуть стол, за которым никто не сидит, и устроиться за ним с какой-либо игрой.

Конечно же наша идея свободы в применении к детям не может не отличаться от той свободы, о которой мы говорили в отношении изучения растений, насекомых и т. д.

Ребенок, в силу характерной беспомощности, которая преследует его с самого рождения, а также в силу тех качеств, которыми он обладает, будучи существом социальным, стеснен оковами, ограничивающими его деятельность.

И поэтому наш метод воспитания, в основе которого лежит свобода, должен вмешиваться в процесс созревания ребенка с тем, чтобы помочь ему научиться преодолевать жизненные препятствия. Другими словами, воспитание должно быть таким, чтобы помочь ребенку ослабить (в рамках здравого смысла) социальные узы, сдерживающие его деятельность.

Шаг за шагом, по мере развития ребенка в подобной обстановке, его спонтанные проявления протеста становятся четче, понятнее, в них присутствует истина, раскрывающая его сущность. И поэтому первая форма педагогического вмешательства должна вести ребенка к самостоятельности.

Самостоятельность

Нельзя быть свободным, если ты зависим; поэтому первое активное проявление свободы ребенка должно осуществляться под наблюдением, с помощью которого он может достичь этой самостоятельности. Маленькие дети начинают требовать самостоятельности уже с момента отлучения от материнской груди.

Что представляет собой ребенок, отлучаемый от грудного вскармливания? В действительности это малыш, который стал независимым от материнской груди. Вместо единственного источника питания он приобретет несколько разных; средства для его существования становятся более разнообразными, он относительно свободен в выборе пищи, в то время как новорожденный ограничен только одним источником еды.

Тем не менее он все еще зависим, так как не способен самостоятельно умываться и одеваться, а также не в состоянии четким и понятным языком высказать свою просьбу. Ребенок по большому счету все еще остается рабом окружающих его людей. Однако к трем годам дети должны уже в значительной степени проявлять самостоятельность и свободу.

Вместе с тем социальный строй, в котором мы живем, все еще остается рабским, и это основная причина, по которой мы пока не усвоили до конца всю глубину понятия самостоятельность. На той ступени развития цивилизации, когда существует институт прислуги, принцип такой формы жизни, как самостоятельность, не может прижиться или свободно развиваться. Точно так же в эпоху рабства было извращено и опорочено понятие свободы.

Наши слуги не зависят от нас, скорее мы зависим от них.

Подобная глубочайшая ошибка человечества, приведшая к моральной неполноценности, не может быть воспринята нами как часть социального устройства общества. Мы сами часто считаем себя независимыми просто потому, что над нами никто не властвует, потому что мы повелеваем другими; но аристократ, зовущий слугу за помощью, по сути сам является зависимым из-за чувства собственной неполноценности.

Паралитик, неспособный снять с себя обувь вследствие болезни, и принц, который не смеет сам разуться по причине своего высокого происхождения, на самом деле не так уж и далеки друг от друга.

Любая нация, принимающая идею порабощения и верящая в то, что пользование услугами ближнего есть привилегия, допускает угодливость как инстинкт. В нашей жизни мы слишком легко привыкаем к раболепию, давая ему такие лестные имена, как учтивость, обходительность, милосердие.

В действительности тот, кто повелевает, ограничен в своей свободе. «Я не хочу, чтобы мне прислуживали, потому что я не беспомощен», – эта мысль должна в будущем стать основой для воспитания чувства собственного достоинства. Чтобы человек мог почувствовать себя по-настоящему свободным, его нужно приучить к этой мысли еще до того, как разовьется его самосознание.

Для большей эффективности любое педагогическое воздействие в процессе обучения маленьких детей должно включать некую помощь в процессе их продвижения к самостоятельности. Мы должны научить их самостоятельно ходить, бегать, подниматься и спускаться по лестнице, поднимать упавшие предметы, одеваться и раздеваться, умываться, четко говорить и ясно высказывать свои потребности. Мы должны оказать им такую помощь, которая позволила бы получать удовлетворение от собственных желаний и целей. Все это и является частью обучения самостоятельности.

Обычно мы ухаживаем за детьми; и это не только угодничество перед ними, но и опасная тенденция, подавляющая их полезную и естественную активность. Мы склонны полагать, что дети подобны куклам: мы умываем и кормим их, словно они игрушечные. Мы не задумываемся над тем, что ребенок не делает чего-то, потому что, наверное, не знает, как это делается. Но рано или поздно ему придется делать все самому, и природа снабдила его необходимыми физическими способностями для выполнения различных функций и разнообразными умственными возможностями для того, чтобы научиться их выполнять. Наш долг по отношению к ребенку – помочь самостоятельно овладеть полезными навыками, предусмотренными самой природой. Плоха та мать, которая кормит дитя из ложки и не прилагает ни малейших усилий научить его самостоятельно держать ложку или поднести ее ко рту и которая даже не ест сама на глазах у ребенка, чтобы тот посмотрел, как это делается. Такая мать оскорбляет человеческое достоинство своего малыша – она относится к нему как к кукле, а не к человеку, вверенному природой ее заботам.

Кто не знает, что научить ребенка самостоятельно есть, умываться и одеваться – это кропотливый труд, требующий такого бесконечного терпения, что порой легче самому его накормить, умыть и одеть. Но, если в первом случае мы имеем дело с педагогической деятельностью, то в последнем – с элементарной обязанностью слуги. Такое обращение с ребенком проще для матери, но таит большую опасность для самого малыша, поскольку возводит препятствия на пути зарождающейся жизни.

Последствия подобного отношения со стороны родителей могут быть самыми плачевными. Благородный господин со множеством слуг становится все более и более зависимым от них, пока, наконец, не превращается в их раба; из-за бездействия мышцы его слабеют и окончательно теряют природную способность двигаться, а его ум становится пассивным и неповоротливым. Если однажды такой человек вдруг поймет свое подчиненное положение и захочет вновь обрести независимость, он обнаружит, что у него просто нет на это сил. На подобные опасности следует указать родителям из привилегированных социальных слоев, если они желают, чтобы в будущем их дети смогли самостоятельно и по праву пользоваться той особой внутренней силой, которая им принадлежит. Бесполезная помощь является серьезным препятствием для развития естественных навыков.

На Востоке женщины носят особые штаны – шаровары, а в Европе – нижние юбки, но в курс воспитания первых входит искусство бездействия даже в большей степени, чем у последних. Такое отношение к женщине приводит к тому, что мужчина работает для того, чтобы обеспечить не только себя, но и женщину. А та, в свою очередь, растрачивает дарованные ей природой силу и потенциал и угасает в рабстве. Ее содержат и обслуживают, а помимо этого еще и недооценивают, принижают ее достоинство, подавляя присущую ей от природы индивидуальность. Как отдельная единица общества она пустое место. Она лишена всех сил и ресурсов, обеспечивающих сохранение жизни. Позвольте это проиллюстрировать на таком примере.

Экипаж с семейством, состоящим из отца, матери и ребенка, проезжает по проселочной дороге. Банда разбойников останавливает карету хорошо известной фразой: «Кошелек или жизнь». Оказавшись в подобной ситуации, каждый член семейства будет действовать по-разному. Мужчина, будучи подготовленным стрелком, вооруженный пистолетом, окажет сопротивление убийцам. Мальчик, у которого есть только свобода и легкость ног, закричит и пустится наутек. Женщина, которая не вооружена и никоим образом не подготовлена к борьбе (более того, скованная юбкой), лишь в ужасе хватает ртом воздух и падает без чувств.

Эти три абсолютно разные реакции обусловлены степенью свободы и самостоятельности каждого из них. Падающей в обморок женщине, чей плащ несет внимательный галантный кавалер, готовый поднять оброненную ею вещь, не нужно прилагать какие-либо усилия.

Пагубное влияние раболепия и зависимости выражается не только в «бесполезном прожигании жизни», которое приводит к беспомощности, но в развитии тех индивидуальных черт, которые явно указывают на развращенность и вырождение нормальной человеческой природы. Я имею в виду властность и деспотизм, примеры которых нам слишком хорошо известны. Деспотичность идет рука об руку с беспомощностью. Это внешний признак состояния человека, который утверждается за счет других. Часто хозяин становится тираном для своих слуг. Точно так же и надсмотрщик относится к рабам.

Давайте представим умного и опытного работника, не только квалифицированного и трудолюбивого, но и способного дать совет другим благодаря своему умению управлять и осуществлять общее руководство мастерской, где он работает. Владея обстановкой, он будет улыбаться в тот момент, когда другие теряют терпение; он способен владеть собой, и это качество происходит из осознания собственного умения что-то делать. Oднако не следует удивляться тому, что дома этот искусный работник брюзжит на жену из-за такого пустяка, как не вовремя поданный или невкусный суп. В домашней обстановке не он, а его жена является искусным работником, которая ему готовит и прислуживает. Мужчина, спокойный и приятный там, где он может проявить силу посредством знания своего дела, становится тираном, когда ему прислуживают. Возможно, знай бы он, как готовить суп, он бы был идеален! Прилагая усилия, человек может выполнять все необходимые для существования и развития действия, преодолевая себя и, таким образом, приумножая свои умения и совершенствуясь как личность.

Мы должны вырастить поколение сильных людей, подразумевая под этим поколение самостоятельных и свободных личностей.

Упразднение поощрений и внешних форм наказаний

Если мы когда-нибудь примем все вышеизложенные принципы, естественным следствием станет отмена поощрений и наказаний. Человеку, дисциплинированному посредством свободы, захочется получить единственную в своем роде награду, которая никогда не унизит и не разочарует его, а именно зарождение человеческой силы и свободы внутри самой личности, из которой проистекает всяческая активность.

На своем опыте я часто убеждалась в правоте этой мысли. В первые месяцы пребывания в доме ребенка учителя еще плохо применяли на практике педагогические принципы свободы и дисциплины. Кто-то из них даже занялся исправлением моих идей во время моего отсутствия, используя привычные им методы. Когда я однажды неожиданно приехала, то обнаружила, что у одного из наиболее смышленых детей на шее висел большой серебряный греческий крестик на изящном белом шнурке, в то время как другой ребенок сидел в креслице посередине комнаты.

Первый получил награду, а второй был наказан. К счастью, в моем присутствии воспитатель не стал ничего предпринимать, а я, в свою очередь, стараясь не шуметь, встала там, откуда можно было спокойно понаблюдать за происходящим.

Мальчик с крестиком на шее ходил по комнате, перенося часть вещей, с которыми он работал, со своего стола на стол воспитателя, а оставшуюся часть расставлял по местам. Он был занят делом и поэтому счастлив. Когда он в очередной раз проходил мимо креслица, где сидел наказанный мальчик, крестик соскользнул и упал на пол. Второй ребенок поднял его и стал внимательно рассматривать, а затем сказал товарищу: «Смотри, что ты потерял!» Первый повернулся, с безразличием посмотрел на вещицу, словно всем своим видом показывая, чтобы ему не мешали, и затем сказал в ответ: «Мне все равно». – «Правда?» – спросил наказанный малыш. «Да, можешь надеть его», – последовал равнодушный ответ. «Тогда я возьму его себе». – «Да, бери», – сказал первый таким тоном, в котором явно слышалось «оставь меня в покое».

Мальчик аккуратно завязал ленточку так, чтобы крестик лежал поверх розового фартучка и он мог бы любоваться его блеском и совершенной формой, после чего он поудобнее устроился в креслице и с явным удовлетворением положил руки на подлокотники. Мы не стали вмешиваться в происходящее, и правильно сделали. Побрякушка радовала только наказанного ребенка, но не занятого делом, удовлетворенного и счастливого от своей работы малыша.

Однажды я привела с собой в другой дом ребенка одну знакомую даму, которую дети приводили в состояние умиления. Открыв коробку, привезенную ею в качестве подарка, она показала детям несколько блестящих медальонов, каждый из которых висел на ярко-красной ленте, и сказала: «Учительница отдаст их самым умным и примерным детям».

Так как я не была обязана инструктировать эту посетительницу по поводу наших методов, я промолчала, а учительница взяла коробку. В этот момент самый умный 4-летний мальчик, тихо сидевший за маленьким столиком, наморщил лобик в знак протеста и выкрикнул: «Только не мальчикам, только не мальчикам!»

Какой сюрприз! Этот малыш уже знал, что он находится среди лучших и сильнейших учеников, хотя никто и никогда не говорил ему об этом, и ему не хотелось быть оскорбленным этой наградой. Не зная, как защитить свое достоинство, он апеллировал к своей принадлежности к мужскому полу!

Что касается наказаний, мы много раз имели дело с детьми, которые доставляли хлопоты другим, несмотря на все наши замечания. Такие дети проходили осмотр у врача. Если ребенок оказывался вполне нормальным, мы отводили ему один из столиков в углу комнаты, усаживали в удобное кресло таким образом, чтобы он мог видеть, как работают его товарищи, и давали ему все интересующие его предметы и игрушки. Подобная изоляция почти во всех случаях успокаивала ребенка – со своего места он видел всех собравшихся, и наглядный пример работающих детей был куда более действенным, чем любые слова, сказанные учителем. Ребенок постепенно убеждался в том, что быть членом трудового коллектива выгодно, и у него возникало желание присоединиться к остальным. И здесь мы снова вернулись к вопросу дисциплины тех детей, которые поначалу бунтовали против нее. Отношение к изолированному ребенку у нас всегда сродни отношению к больному. И я сама, войдя в комнату, первым делом подходила к нему и начинала ласкать его, словно младенца. Затем я обращала внимание на других детей, интересовалась их работой, обращаясь с ними как со взрослыми. Я не знаю, что происходило в душе тех детей, которых, как мы считали, нужно было дисциплинировать, но перемены всегда были налицо. Они с гордостью учились работать и вести себя как следует и всегда проявляли нежную привязанность к учителям и ко мне.

Биологическое понятие свободы в педагогике

С биологической точки зрения концепция свободы в воспитании ребенка в ранние годы его жизни должна пониматься как совокупность наиболее благоприятных условий, необходимых для всестороннего развития его личности. С точки зрения как физиологии, так и духовности этот процесс должен включать в себя свободное развитие интеллекта. Воспитатель должен испытывать благоговение перед жизнью, и только такое отношение даст ему возможность с уважением и живым интересом наблюдать за развитием ребенка. Жизнь детей не является чем-то абстрактным – это жизнь отдельно взятых детей. Существует только одно подлинное биологическое проявление – это живущий индивид; и воспитание должно иметь своим объектом каждую личность в отдельности. Под термином «воспитание» должна подразумеваться активная помощь, необходимая для естественного развития жизни ребенка. Дитя – это растущее тело и развивающаяся душа. Физическая и психическая сущность человека имеет один непреходящий источник – саму жизнь. Мы не должны разрушать и подавлять эти таинственные силы, стоящие за развитием души и тела ребенка, но должны дожидаться от них проявлений, которые, как мы знаем, должны последовать одно за другим.

Окружение, несомненно, является лишь второстепенным фактором феномена жизни; оно может внести свои коррективы – помочь или воспрепятствовать, но не созидать. Современные теории эволюции от Негели[40] до де Фриза[41] говорят о том, что в процессе развития обоих биологических царств (животных и растений) важнейшей движущей силой трансформации как видов, так и отдельных особей является внутренний фактор. Источник развития как видов, так и отдельных особей кроется внутри. Ребенок растет не потому, что он питается, дышит, живет в условиях привычной температуры, он растет потому, что в нем развивается жизненный потенциал, постепенно становясь все более очевидным; он растет, потому что биологическая судьба эмбриона, из которого зародилась его жизнь, определяется наследственностью. Отрочество наступает не потому, что ребенок смеется, танцует, выполняет гимнастические упражнения или хорошо питается, а потому, что он достигает определенного биологического возраста. Жизнь диктует свои правила – она созидает и в то же время ограничивает нас рамками непреодолимых законов. Постоянные характеристики видов неизменны – они могут лишь слегка варьироваться.

Эта концепция, блестяще изложенная де Фризом в его мутационной теории, показывает нам возможности педагогики. Мы можем действовать в пределах вариаций, которые зависят от окружающей среды и имеют незначительные различия от индивида к индивиду. Но мы не можем воздействовать на мутации, связанные некими таинственными узами с самим источником жизни, сила которых настолько велика, что превосходит видоизменяющие факторы среды.

Определенный вид не может мутировать или перейти в другой вид посредством какой бы то ни было адаптации. И с другой стороны – человеческий гений не может быть подавлен никакими ограничениями или неправильными формами обучения.

Окружение тем сильнее воздействует на индивидуальную жизнь, чем она слабее и менее устойчива. Но окружение может воздействовать двояко: поощряя, стимулируя жизнь или подавляя ее. Многие виды пальмовых, например, чудесно произрастают в тропиках, потому что климатические условия здесь более благоприятны для их развития, но в ряде регионов исчезли многие виды животных и растений, поскольку были не в состоянии адаптироваться к существующим там условиям. Жизнь – это величественная богиня, всегда идущая вперед, преодолевающая препятствия, которые внешняя среда воздвигает на ее пути к победе. Эта основная фундаментальная истина, и она применима не только к виду, но и к отдельным его представителям. Ничто не может остановить победоносное продвижение вперед тех, в ком присутствует эта таинственная сила жизни.

Очевидно, что для человечества, и особенно для той его социальной формы, которую мы именуем обществом, самым насущным вопросом остается уход за человеческой жизнью, или даже можно сказать – культивирование этой жизни.

Глава VI

Каким должен быть урок

Говори с ним ясно.

Данте. Ад. Песнь X

Исходя из того, что свободная атмосфера в школе дает ребенку возможность проявить свои природные наклонности, и именно с этой целью мы соответствующим образом подготовили окружающую обстановку и учебные материалы (предметы, с которыми должен работать ребенок), учитель не может ограничивать свои действия только наблюдением, но должен переходить к следующему этапу работы – к эксперименту.

Наш метод подразумевает, что урок сродни эксперименту. Чем больше учитель знаком с методами экспериментальной психологии, тем лучше он поймет, как именно следует проводить занятие. Безусловно, для более точного воплощения этого метода необходимы определенные навыки. По крайней мере, учитель должен побывать в наших домах ребенка, чтобы ознакомиться с фундаментальными принципами метода и понять способы его применения. Наиболее сложным в данном случае является вопрос, связанный с дисциплиной.

В первые дни пребывания в доме ребенка дети не воспринимают идею коллективного порядка; эта идея приходит как результат дисциплинарных упражнений, благодаря которым ребенок учится видеть разницу между добром и злом. Если это так, то очевидно, что в самом начале преподаватель не может проводить коллективные занятия. Подобные уроки всегда будут крайне редки, потому что детей, которым предоставлена свобода, непросто заставить сидеть спокойно на своих местах, с готовностью прислушиваться к словам учителя и внимательно наблюдать за его действиями. Коллективные уроки на самом деле имеют второстепенное значение, и поэтому в наших школах мы их практически не используем.

Особенности индивидуальных уроков: краткость, простота, объективность

Все наши уроки проводятся отдельно с каждым ребенком, и краткость – одна из главных их характеристик. Великий Данте дает прекрасный совет учителям: «Говори с ним ясно». Чем больше мы будем отсекать ненужные слова, тем лучше будет выглядеть наш урок. И, готовясь к уроку, учитель должен уделять этому моменту особое значение, взвешивая каждое слово, которое будет произнесено на занятии.

Вторая характерная черта уроков в доме ребенка – это простота. В них не должно присутствовать ничего, кроме абсолютной истины. Если первое требование краткости диктует учителю избегать лишних слов, то второе требование, близкое к первому, говорит о том, что те самые тщательно подобранные слова должны быть как можно более доступными и нести в себе одну лишь правду.

Третьей характеристикой урока является его объективность. Урок должен быть представлен таким образом, чтобы личность учителя в нем как бы растворялась. На виду должен оставаться лишь тот объект, к которому учитель хочет привлечь внимание детей. Краткий и простой урок должен рассматриваться учителем как способ рассказать детям о каком-то предмете и о той пользе, которую ребенок в состоянии извлечь с его помощью.

В проведении таких уроков учитель должен руководствоваться, прежде всего, методом наблюдения, который подразумевает свободу ребенка. Таким образом, учитель должен наблюдать, насколько ребенок заинтересовался данным предметом, как долго длится этот интерес и т. д. При этом следует обращать внимание даже на выражение лица ребенка. Учитель должен твердо следовать принципу свободы, ведь если заставить ребенка сделать какое-либо неестественное усилие, то учитель так и не узнает, каким могло бы быть спонтанное поведение ученика. И даже если урок был тщательно подготовлен и спланирован в соответствии с требованиями краткости, простоты и объективности, но так и не был понят ребенком или не воспринят им как объяснение какого-то предмета, учитель должен помнить две вещи. Во-первых, ни в коем случае нельзя настаивать на повторении урока, а во-вторых, нельзя показывать ребенку, что тот совершил какую-то ошибку или чего-то не понял, потому что таким образом учитель заставляет ребенка совершить над собой усилие и нарушает тем самым его естественную реакцию, на которую и нужно было опираться в первую очередь, осуществляя принцип наблюдения. Рассмотрим несколько примеров, которые иллюстрируют вышесказанное.

Предположим, что учитель хочет научить ребенка распознавать два цвета: красный и синий. Он хочет привлечь внимание ребенка к объекту объяснения. Поэтому он говорит: «Посмотри сюда». Затем, показывая красный цвет, говорит: «Это красный», повышая немного голос и произнося слово «красный» медленно и отчетливо; затем показывает ему другой цвет: «Это синий». Для того чтобы убедиться в том, что ребенок все понял правильно, учитель говорит: «Дай мне красный, дай мне синий». Представим, что во втором случае ребенок ошибся. Учитель больше не повторяет и не настаивает на повторной попытке. Он улыбается, гладит ребенка по голове и убирает цвета прочь.

Учителя обычно удивляются такой простоте. Часто они говорят: «Но ведь это знает каждый!» Да, это похоже на историю с колумбовым яйцом, но проблема состоит как раз в том, что не каждый умеет проделать такую простую вещь на практике (преподать урок в духе такой простоты). Соизмерять свои действия, приводить их в соответствие с требованиями четкости, краткости и истины – вот непростая задача! Особенно если учитель привык в духе методов старой школы обрушивать на голову ребенка массу ненужных, бесполезных и зачастую лживых слов. Например, учитель, который преподает в обычной школе, часто прибегает к коллективным приемам. Во время такого урока все внимание фокусируется на каком-то одном предмете, которому необходимо научить на данном конкретном занятии. В такой ситуации очень важно заставить всех без исключения детей следить за объяснением учителя, а между тем далеко не все расположены воспринимать данный урок. Учительница, как правило, начинает занятие следующим образом: «Дети, угадайте, что у меня в руке». Она знает, что дети все равно не смогут угадать, и поэтому такой способ привлечения внимания мало чем отличается от обмана. Затем учительница говорит: «Дети, посмотрите на небо! А вы раньше на него смотрели? А вы когда-нибудь видели, как ярко сияют на нем звезды? Нет? Посмотрите-ка на мой передник. Вы знаете, какой это цвет? А не такого ли он цвета, как небо сейчас? Очень хорошо, а теперь посмотрите, какой цвет я держу в своей руке. Он такой же, как на небе и на моем переднике. Это синий. А сейчас посмотрите вокруг и найдите в комнате что-то синее. А вы знаете, какого цвета вишни, а угли в камине?» и прочее.

И после того, как ребенок сделал над собой ненужное усилие, пытаясь догадаться, что же было в руке у учительницы, в его голове начинают вертеться какие-то беспорядочные, не связанные между собой мысли: небо, передник, вишни и т. д. Ему будет очень сложно выделить из этой путаницы главную мысль, которая и была целью этого занятия, а именно распознавание двух цветов: синего и красного. Такая работа мысли, связанная с выбором, непосильна для ребенка, который еще не способен следить за длинными рассуждениями.

На память приходит один случай, когда я присутствовала на уроке арифметики, на котором детям доказывали, что три плюс два равно пяти. Для этой цели учительница использовала счеты с разноцветными бусинами, нанизанными на три тонкие проволочки. На верхней линии она отложила две бусины, чуть ниже – три и на самой нижней – пять. Я не могу точно припомнить, как именно проходил этот урок, но определенно помню, что учительница посчитала необходимым поместить возле двух верхних бусин вырезанную из картона куклу в синей юбочке, которую она окрестила именем одной из учениц, сказав: «Это Мариэттина». Возле нижних трех бусин она прикрепила вторую картонную куколку, в юбке другого цвета, и назвала ее Джиджиной. Я уже не вспомню, как учительница добралась до суммы, но точно помню, что она очень долго разговаривала с этими куклами, передвигая их туда-сюда. И если даже я запомнила этих кукол лучше, нежели сам математический процесс, то что говорить о детях? Если с помощью такого метода дети и смогли усвоить, что три плюс два равно пяти, им пришлось для этого сделать колоссальное усилие над собой, в то время как учительница была занята беседой с куклами.

Во время другого урока учительница попыталась продемонстрировать детям разницу между шумом и тишиной. Она начала рассказывать какую-то историю, как вдруг раздался громкий стук в дверь. Учительница остановилась и воскликнула: «Что там такое? Что происходит? Дети, вы не знаете, что там произошло за дверью? Ну вот, я потеряла мысль. Не помню, на чем я остановилась. Оставим историю без окончания. А вы знаете, что произошло? Вы слышали? Вы поняли что-нибудь? Это был шум. Шум. Ну да ладно, лучше я поиграю с этим младенцем (берет в руки мандолину, завернутую в кусок ткани). Да, малыш, уж лучше я поиграю с тобой. Дети, вы видите младенца у меня на руках?» – спрашивает учительница, обращаясь к классу, на что дети отвечают: «Но это же не младенец. Это мандолина». Но учительница продолжает: «Нет, нет, это маленький ребеночек. И я его очень люблю. Хотите на него взглянуть? Тогда сидите тихо. Похоже, он заплакал и хочет что-то сказать. Может, он хочет сказать «папа» или «мама». – Сунув руку под покрывало, учительница касается струн мандолины: – Вы слышали? Наш малыш заплакал». – «Но это мандолина! – кричат дети. – Вы просто прикоснулись к струнам!» Но учительница невозмутимо продолжает: «Успокойтесь, тихо, посмотрите, что я сейчас сделаю». Она вытаскивает мандолину и начинает играть, говоря при этом: «А это называется звуком».

Было бы смешно предположить, что из этого урока дети поняли разницу между шумом и звуком. У детей, очевидно, сложилось впечатление, что учительница просто пошутила или что она глупа, раз потеряла нить повествования, как только раздался стук в дверь, да еще приняла мандолину за ребенка. Можно сказать с полной уверенностью, что в памяти у детей отпечаталась именно личность учителя, а не предмет обсуждения.

Для педагога, воспитанного на методах традиционного обучения, простой урок – очень сложная задача. Помню, как однажды после моих долгих и подробных наставлений я попросила одного из учителей объяснить детям разницу между квадратом и треугольником с помощью геометрических моделей. Задачей учителя было всего лишь поместить деревянные фигурки в соответствующие по форме выемки. Затем учитель должен был показать ребенку, как обводить пальчиком контуры геометрической фигуры и контуры предназначенной для нее выемки, приговаривая при этом: «Это квадрат, это треугольник». Вместе с тем учительница, к которой я обратилась, начала с того, что заставила ребенка коснуться фигурок, говоря при этом: «Это линия, еще одна, еще и еще. Всего четыре линии, сосчитай и скажи мне, сколько их. А теперь углы, сосчитай их пальчиком, посмотри, их тоже четыре. Посмотри на эту фигурку внимательно, это – квадрат». Я поправила учительницу, сказав, что таким образом она учит ребенка распознавать не формы, а стороны, углы и т. д., а это совсем не то, чему требовалось научить на этом занятии. «Но ведь это одно и то же», – говорила она в свое оправдание. Но на самом деле это разные вещи. Нужно различать геометрический и математический анализ проблемы. Для того чтобы понять, что такое четырехугольник, совсем не обязательно уметь считать до четырех и определять число сторон и углов. Стороны и углы – это абстрактные понятия, которые сами по себе не существуют, а существует только кусочек дерева определенной формы. Сложное объяснение учителя не только сбило с толку ребенка, но и увеличило дистанцию между конкретным и абстрактным, между формой предмета и ее математическим выражением.

Представьте себе, сказала я той учительнице, что архитектор показывает вам красивое здание с куполом, форма которого вас интересует. Рассказать о куполе он может двумя способами: он может обратить ваше внимание на красоту линий, на гармонию пропорций, а затем повести вас внутрь здания и вверх под самый купол, чтобы вы смогли оценить совершенные формы каждого из компонентов композиции, а ваше полное представление о куполе покоилось на общем знании его частей. С другой стороны, архитектор может заставить вас посчитать окна, определить ширину карнизов, и, наконец, он может набросать на бумаге чертеж, изображающий данное строение, рассказать вам о законах статики и написать алгебраические формулы, необходимые для расчетов. В первом случае вы запомните форму купола, а во втором – вы ничего не поймете и уйдете под впечатлением того, что архитектор вообразил, будто беседует с коллегой-инженером, а не с путешественником, цель которого – познакомиться с окружающими его красотами. То же самое происходит, если мы, вместо того чтобы говорить ребенку: «Это квадрат» и просто позволить ему прикоснуться к контурам материально воплощенной фигуры, начинаем проводить геометрический анализ этого контура.

Нужно понять, что мы забегаем далеко вперед, когда пытаемся показывать ребенку геометрические фигуры на плоскости, дополняя их математическими понятиями. Вместе с тем я не считаю, что ребенок не в состоянии дать оценку простой форме; наоборот, он каждый день видит квадратный стол или окно – эти формы для него привычны. Привлечь его внимание к определенной форме – означает просто прояснить уже имеющееся у него впечатление и закрепить эту идею в его сознании. Это очень похоже на то, как мы отрешенно смотрим на озеро, находясь на берегу, как вдруг какой-то художник внезапно произнесет: «Какой чудный изгиб берега под этим утесом». При этих словах вид, на который мы взирали бессознательно, вдруг вспыхивает, словно озаренный внезапным лучом солнца, и мы переживаем радость оттого, что впечатление, до этого лишь смутно осознаваемое нами, облеклось в четкую форму.

Таков наш долг по отношению к ребенку: пролить луч света и идти дальше.

Я бы сравнила эффект от первых уроков с переживаниями человека, который мирно гуляет по лесу в одиночестве, погрузившись в свои мысли. Внезапно вдали раздается колокольный звон, который выводит его из состояния задумчивости, и в этот самый момент пробуждения этот человек сильнее, чем когда-либо прежде, воспринимает окружающий его мир и красоту.

Дать стимул к пробуждению жизни, а затем предоставить ей возможность свободно развиваться – в этом и состоит первоочередная задача учителя. При выполнении этой деликатной задачи от воспитателя требуется известная доля мастерства в определении подходящего момента и пределов допустимого вмешательства. Ему следует действовать таким образом, чтобы не сбить ребенка с толку, не нарушить его покой, а напротив – помочь душе, которая начинает свою собственную жизнь и которой в будущем придется рассчитывать только на свои силы. Это мастерство должно идти в тесном контакте с научным методом.

После того как учитель, подобно бестелесному духу, соприкоснулся с душой каждого ребенка и пробудил в нем жизнь, ему становится подвластна душа ученика, и тогда одного его знака или слова будет достаточно, чтобы детская душа откликнулась. В один прекрасный день учительница сама с удивлением заметит, что дети питают к ней нежность и любовь, и стоит ей только подать знак, все дети с готовностью слушаются ее. Более того, они даже ждут, чтобы та подала им знак. Они с радостью будут тянуться к своей учительнице как к источнику новой жизни, потому что именно она воскресила их.

Все это подтверждается опытом, и именно это вызывает наибольшее удивление у всех, кто посещает дома ребенка. Коллективная дисциплина возникает в наших школах как по мановению волшебной палочки. Пятьдесят – шестьдесят детей в возрасте от двух с половиной до шести лет в одно мгновение могут установить такую тишину, что можно подумать, будто вы очутились в пустыне. И если учительница вполголоса попросит их: «Встаньте и на цыпочках пройдитесь по классу, а затем тихо сядьте на свое место», все как один выполнят указание, стараясь не шуметь. Подобным тоном учитель разговаривает с каждым своим воспитанником, и ребенок получает от него тот свет, тепло и внутреннее умиротворение, к которому он так стремится. Движимый подобными чувствами, он идет вперед, полный решимости и послушания, как пытливый исследователь, неуклонно идущий к своей цели.

В вопросах дисциплины мы снова сталкиваемся с так называемой проблемой яйца Христофора Колумба. Дирижер должен подготовить своих артистов по отдельности для того, чтобы затем извлечь из их коллективной работы удивительную и прекрасную гармонию; каждый артист должен достичь определенного индивидуального совершенства, прежде чем он сможет понимать взмах дирижерской палочки без слов.

Сравним же это с теми методами, что применяются нами в обычных школах! Это похоже на то, как если бы дирижер одновременно задавал один и тот же монотонный и иногда диссонирующий ритм разнообразным инструментам и голосам.

Мы убеждаемся в том, что наиболее дисциплинированные члены общества – это люди, получившие образование и занимавшиеся самосовершенствованием, но достигается это совершенство путем общения с другими людьми. Процесс совершенствования коллектива не может выражаться в форме грубой материальной солидарности, которая проистекает исключительно из механической организации.

В отношении детской психологии мы руководствуемся скорее предрассудками, чем знанием самого предмета. До настоящего времени нам хотелось подавлять ребенка посредством силы, навязывая свои правила, вместо того чтобы попытаться постичь его внутренний мир и относиться к нему как к человеческой душе, которую можно направить в нужное русло. Таким образом, дети живут рядом с нами, а мы даже не пытаемся их понять. Но если мы уйдем от той искусственности, которой мы окружили наших детей, и насилия, которое, как мы наивно полагали, дисциплинирует их, они раскроют нам свою истинную детскую сущность.

Кротость детей настолько очевидна и так мила, что в ней мы узнаем человечество в самом его зачатке, но вместе с тем любая форма гнета или несправедливости может подавить его. Любовь детей к знаниям превосходит всякую другую любовь и заставляет нас верить, что в глубине своей души человечество все же несет в себе эту страсть, которая подталкивает людей к новым победам разума и с каждым столетием все больше облегчает бремя различных форм рабства.

Глава VII

Тренировка навыков повседневной жизни

Примерное расписание занятий в доме ребенка в зимний период

Начало 09.00 – закрытие 16.00.

09.00–10.00 Прибытие. Приветствия. Осмотр детей на предмет опрятности их внешнего вида. Навыки повседневной жизни: помочь друг другу снять и надеть фартук. Осмотр комнаты. Обратить внимание, нет ли пыли и все ли лежит на своих местах. Речь: время беседы – дети рассказывают о событиях предыдущего дня. Религиозное воспитание.

10.00–11.00 Упражнения на развитие мышления. Целевые уроки c короткими перерывами на отдых. Наименования предметов. Упражнения на развитие чувств.

11.00–11.30 Простые гимнастические упражнения: обычные движения, выполняемые грациозно, в естественном положении тела, ходьба гуськом, приветствие, двигательные упражнения на внимательность, аккуратное раскладывание предметов.

11.30–12.00 Обед. Краткая молитва.

12.00–13.00 Игры по желанию ребенка.

13.00–14.00 Целенаправленные игры, по возможности на открытом воздухе. В это время старшие по возрасту дети по очереди занимаются общественно-полезным трудом, вырабатывая навыки практической жизни: убирают комнату, вытирают пыль, раскладывают учебные материалы по местам. Общая проверка чистоты – беседа.

14.00–15.00 Ручной труд. Лепка из глины, моделирование и т. д.

15.00–16.0 °Cовместная гимнастика и пение, по возможности на открытом воздухе. Упражнения на развитие заботы об окружающих: забота о животных и растениях.

Как только открывается школа, сразу же возникает вопрос, связанный с расписанием. И здесь нужно учитывать два основных момента: продолжительность пребывания детей в школе и распределение учебных занятий и тренировки практических навыков.

Начну с того, что в домах ребенка, как и в школах для неполноценных детей, занятия длятся довольно долго, практически целый день. Для детей из малообеспеченных семей, а особенно для тех школ, которые располагаются в многоквартирных домах, где проживают семьи рабочих, я бы посоветовала проводить занятия с девяти утра до пяти вечера зимой и с восьми до шести летом. Это необходимо, если мы хотим придерживаться определенной линии поведения, способствующей развитию ребенка. Естественно, при таком продолжительном пребывании детей в школе самым маленьким воспитанникам необходимо обеспечить по крайней мере один час дневного сна. Здесь мы сталкиваемся с основной практической трудностью. В настоящее время наши малыши вынуждены спать, свернувшись в неудобной позе на своих стульчиках, но я уверена, что в скором времени мы сможем позволить себе тихое, затемненное пространство, где дети смогут спать в гамаках и желательно на открытом воздухе.