Чужой Дозор

– У нас получилось, – выдохнул Эрнесто.

– Да, – подтвердил Миаль.

С той поры Миаль практически не сомневался, что Эрнесто может вытащить их из любой передряги.

Тем удивительнее было, что на капитана полиции, остановившего их за усталый и подозрительный вид, обаяние Эрнесто не действовало. Капитан в очередной раз изучил их документы и наконец безапелляционно заявил:

– Вы арестованы за бродяжничество.

– Эрнесто, – прошептал Миаль, когда на них надели наручники, и стало совершенно очевидно, что на ближайшее будущее местом их обитания станет местная тюрьма, – а ты не можешь сделать, как тогда… ну, у моста… чтобы нас не видели?

– Я пытаюсь, – пропыхтел Эрнесто. – Не получается.

– Почему?

– Потому что я сам не понимаю, как я это делаю.

* * *

И все же обаяние Эрнесто спасло их и в этой безнадежной ситуации. В самую первую ночь в местной тюрьме он разговорил охранников; слово за слово они нашли общую тему – футбол. Футбол, в который местная команда уже давным-давно не выигрывала у своих соперников из других областей.

– Мы можем вам помочь, – немедленно нашелся Эрнесто. – Я, между прочим, несколько лет играл в юношеской футбольной команде, а мой товарищ так вообще был помощником главного тренера, и мы рвали всех наших противников!

Миаль даже рот приоткрыл, удивленный такой наглой ложью. Сам он знал о футболе лишь то, некий круглый мяч надо закатить в некие квадратные ворота, причем желательно не в свои, – и на этом все познания его как разрекламированного «помощника тренера» заканчивались. Да и неуютные мысли о том, что сам Эрнесто играл только в запасном составе, потому что из-за приступов астмы ему часто приходилось покидать поле, спокойствия не прибавляли.

Однако не прошло и суток, как тюремные охранники всем составом явились к капитану полиции с просьбой освободить под залог двух приятелей – в обмен на то, что они будут тренировать их местную команду, ведь аргентинцы известны как одни из лучших игроков в футбол!

Капитан полиции тоже был заядлым болельщиком и, недолго думая, согласился на столь заманчивое предложение.

– Ну и как мы будем их тренировать? – с ужасом спрашивал Миаль; невероятно, но по несчастливому совпадению биохимик настолько не интересовался футболом, что ни разу не видел реального матча и даже не представлял, как за это взяться.

– Не переживай, – отмахнулся Эрнесто. – Что-нибудь придумаем.

В этом был весь Эрнесто. Знает, не знает, умеет, не умеет – это было не важно. Он смело ввязывался в любую авантюру и разбирался, что делать дальше, по ходу дела. А разобравшись, уверенно доводил начатое до конца.

Подготовка местной футбольной команды не стала исключением. Две недели взмыленные парни остервенело гоняли мяч по вытоптанному пыльному полю, время от времени останавливаясь, чтобы послушать речи Эрнесто. Загорались от них, как лампочки от электричества, – и с новыми силами бросались тренироваться, компенсируя энтузиазмом отсутствие техники и стратегии. Впрочем, техника и стратегия у них тоже обновились – Миаль, с помощью Эрнесто уяснив для себя правила игры, разработал на листке бумаги несколько концепций того, как при правильном взаимодействии игроков на поле можно уверенно прийти к победе… разумеется, чисто теоретически.

Никто не мешал приятелям творить из местной команды непобедимых футболистов. Единственные, кто наблюдал за их тренировками, – это любопытные обезьяны и горластые попугаи. Обезьяны повисали на лианах деревьев, окружающих поле, с интересом наблюдали за бурными передвижениями людей внизу и время от времени громко верещали. Попугаи шумными стайками носились вокруг и звонко передразнивали выкрики игроков.

Все это время Эрнесто с Миалем жили в чистой комнатушке при складе стройматериалов, под необременительным присмотром начальника полиции, и пользовались всеобщим уважением маленького городка с большими футбольными амбициями. Оставалось лишь не подвести местных жителей, возлагавших на них такие надежды.

На первый после появления у команды именитых аргентинских тренеров матч собрался, казалось, весь городок.

Миаль обливался холодным потом.

– Нас побьют, – мрачно заключил он, глядя, как первый мяч практически беспрепятственно влетел в ворота их команды на первых же минутах после начала игры.

– Возможно, даже ногами, – добавил он, когда без особых усилий команда противников забила второй гол.

Эрнесто молчал, напряженно наблюдая за игрой.

Капитан полиции сидел на трибуне напротив и бросал на них такие убийственные взгляды, что у Миаля даже голова пошла кругом от разнообразия воображаемых кар, с которыми им неминуемо предстояло встретиться в самом ближайшем будущем.

– Нас бросят в тюрьму, – пророческим тоном заключил биохимик, видя, как третий мяч оказался в сетке ворот их команды. – И заставят долго, очень долго отрабатывать все то, что мы с тобой наели на дармовых харчах, пока «тренировали» здешних футболистов, – простонал он, когда счет стал четыре – ноль и надежда на чудо окончательно покинула не только его, но и всех местных болельщиков.

– Прощайте, венесуэльские лепрозории, прощай, мой научный труд, прощай, медицинская практика, – заключил он под конец, глядя на то, как их растерянные и деморализованные игроки бестолково бегают по полю. – Слушай, а может, еще не поздно сбежать – как тогда у моста?

Порой Миалю казалось, что случившееся на том мосту ему то ли померещилось, то ли приснилось. Он даже почти убедил себя, что на самом деле ничего этого не было – потому что просто не могло быть, и все тут! Вот если бы Эрнесто смог повторить нечто подобное еще раз, то Миаль поверил бы в то, что его приятель и впрямь способен совершать невозможное. Но до тех пор…

Эрнесто в ответ на предложение биохимика сбежать лишь нахмурился и отрицательно покачал головой. Его лицо было напряженным, взгляд – сосредоточенным и отсутствующим. И вновь мир словно отрезало невидимой перегородкой, звуки сделались глухими, цвета поблекли, стало холодно. Эрнесто нашел глазами крутящийся под ногами игроков мяч, мотнул головой…

И мяч, послушный его взгляду, набрал скорость и влетел в ворота противника!

Зрители вокруг заорали в едином порыве радости, а Миаль с трудом сглотнул – значит тот случай у моста ему все-таки не привиделся…

На лбу у Эрнесто выступила испарина, но он по-прежнему не спускал глаз с мяча. И вот снова тот устремился к воротам противника со скоростью, просто невозможной после вялого пинка, которым его наградили.

Четыре – два.

Утерев пот, Эрнесто продолжал напряженно следить за мячом. Миаль стоял рядом и, затаив дыхание, следил за игрой. То, что происходило… это было невозможно! Впрочем, пройти незамеченными прямо через толпу пьяных партизан тоже казалось невозможным. Однако Эрнесто это сделал.

А сейчас он снова перекраивал реальность по своему желанию, подстраивал ее под себя. И реальность, как и люди, тоже оказалась бессильна перед его напором.

Раздался свисток окончания первого тайма. Счет был по-прежнему не в пользу местной команды, но Эрнесто, словно подпитываясь нарастающим вокруг него радостным возбуждением и нетерпеливым ожиданием болельщиков, за несколько минут перерыва сотворил с моралью игроков чудо, которое в глазах Миаля полностью затмило невероятный самозабивающийся в ворота противника мяча.

Эрнесто начал с того, что перечислил усталой, взмыленной команде все их унизительные поражения, которые они терпели на протяжении последних лет. Затем напомнил о неделях изнурительных тренировок. Он раздувал загоревшийся огонек ярости и убеждал игроков в том, что у них есть и необходимый опыт, и возможность, и желание победить. Что они могут изменить свою судьбу и превратить череду поражений в яркую серию побед. И они могут сделать это прямо сейчас, на этом самом поле, которое принадлежит им, на глазах зрителей, которые верят в них! Но сделать это они должны не для зрителей и даже не для него, Эрнесто – а для самих себя. Надо было лишь пойти и сделать!

И одиннадцать тяжело дышащих ребят в потных и грязных майках вернулись на поле и сотворили невозможное. Миаль не верил своим глазам. То, что происходило, можно было назвать только чудом. Одно дело – катать взглядом по полю надутый кожаный мяч, что, конечно, тоже само по себе чудо, но совсем другое – заставить людей так поверить в себя, в то, кто они и что они могут сделать!

Когда счет стал четыре – семь, Миаль перестал следить за ходом игры. Он смотрел на приятеля и с каким-то благоговейным ужасом думал о том, что будет, если Эрнесто задумает сотворить нечто подобное не с мячом, не с игроками и даже не с толпой пьяных партизан, а, скажем, с целым городом.

Или с целой страной.

* * *

…Их провожали всем городом. Провожали с почестями, благодарностями и таким количеством провизии, что хватило бы, пожалуй, и на кругосветное путешествие.

Более того, позволить «знаменитым аргентинским тренерам» продолжить путешествие на своих двоих благодарные горожане просто не могли и всем миром купили им билеты на самолет в Боготу.

Ближайшее будущее представлялось радужным; Миаль уже предвкушал, как они с комфортом проводят некоторое время в столице Колумбии, а затем едут в соседнюю Венесуэлу – в Каракасе находился один из крупнейших лепрозориев в мире, применявший новейшие методики лечения, и побывать в нем было заветной мечтой биохимика.

Однако жизнь, как обычно, внесла свои коррективы.

Прибыв в столицу Колумбии, приятели застали ее в полном хаосе. Везде царили разгром и разруха, большинство главных улиц перегораживали баррикады, всюду виднелись военные патрули – в стране продолжалась Ла Виоленсия. Тысячи крестьян, согнанных гражданской войной со своих земель, стекались в столицу, жаждая справедливости, свержения режима, обещанных повстанцами земель или попросту мести. Тут и там вспыхивали стихийные митинги, мигом перераставшие в вооруженные восстания и кровавые стычки.

Эрнесто, несмотря на уговоры приятеля немедленно отправиться куда-нибудь подальше от этого хаоса, заявил, что хочет посмотреть на революцию изнутри. Эрнесто вообще никогда не мог спокойно пройти мимо несправедливости, и жалобы потерявших свои дома и имущество крестьян находили в его душе самый горячий отклик.

Изнутри у революции оказалось покрасневшее, небритое, искаженное яростью лицо. Революция пахла потом, дешевым гуаро[13] и шальной храбростью толпы; Миаль не увидел в ней ни возвышенности, ни благородства. И вообще, на его взгляд, никакая это была не революция, а просто неорганизованная масса людей, хаотично устраивавших беспорядки на улицах города.

А у Эрнесто возбужденно блестели глаза.

– Амиго, ты только посмотри! – дергал он за рукав Миаля и жадно озирался по сторонам, стараясь впитать в себя как можно больше впечатлений. – Вот так народ берет власть в свои руки, так сбрасывает с себя оковы! На наших с тобой глазах сейчас творится история!

Впрочем, в тот день история так и не закончилась освобождением от оков и сменой власти – на одной из улиц Боготы бунтующих крестьян поджидали военные грузовики с десятками вооруженных солдат внутри. И огонь благородной ярости, подогретый дешевым гуаро и мнимым ощущением безопасности, которое дарует человеку толпа вокруг, потух при первых же выстрелах – митингующие бросились врассыпную по боковым улицам. А те были заранее перекрыты отрядами полиции, легко ловившими беглецов.

Угодили в руки к полицейским и Миаль с Эрнесто; им несколько раз ощутимо досталось дубинками и носками ботинок, после чего они оказались сначала в тесном кузове машины, а затем – за решеткой вместе с обвинением в участии в массовых беспорядках.

– Ну что, посмотрел на революцию? – возмущенно бурчал Миаль, сидя на каменном полу и потирая наливающийся во всю скулу синяк.

– Посмотрел, – задумчиво протянул Эрнесто в ответ.

– И?.. Теперь-то твоя дурная голова хоть что-то поняла? – Биохимику было страшно и некомфортно в тюремной камере. И он прекрасно знал, по чьей вине они тут оказались.

– Конечно. Я понял, что у стихийных революций шансов мало, – выдал Эрнесто в ответ. – Чтобы революция преуспела, она должна быть четко организована и хорошо вооружена.

Миаль лишь ошеломленно выдохнул – он-то рассчитывал на совершенно иную реакцию своего друга. Впрочем… кем еще мог стать Эрнесто, как не романтичным и неисправимым бунтарем-идеалистом, растя в доме, где главная вольнодумица семьи донья де ла Серна всегда привечала беглецов – борцов за справедливость со всего света и позволяла детям до глубокой ночи сидеть в столовой, слушая ведущиеся там разговоры об угнетении, свободе и социальном равенстве?

– То есть народу нужен освободитель? – спустя некоторое время уточнил Миаль. Он оценил ситуацию здраво и взял себя в руки; в конце концов, эта тюрьма тоже всего лишь временное явление. Не первый же раз они оказываются за решеткой, причин для паники нет.

– Не освободитель. Такого понятия вообще не должно быть, ведь люди всегда сами решают, освобождать им себя или нет, – уверенно ответил Эрнесто. – Все, что требуется народу, – это лишь дорасти до желания перемен. А революции… революции нужен лидер. Тот, кто будет хладнокровно направлять ее силу в нужное русло и у кого хватит благоразумия не оказаться сметенным этой стихией. Человека твердого и решительного, такого, кто не побоится спустить курок ради великой цели…

В голосе приятеля было столько твердости и убежденности, что на миг Миаль вдруг очень четко, словно наяву, увидел Эрнесто во главе огромной толпы, которая, затаив дыхание, внимала своему лидеру и была готова сделать по его слову или жесту что угодно – сровнять с землей прочные баррикады, обратить в бегство страшного врага, свергнуть ненавистного тирана, кровью и потом добиться долгожданной справедливости и построить светлое будущее для всех и каждого…

Миаль вздрогнул, возвращаясь в реальность.

– Лидеры и революции – это все, конечно, очень хорошо, – поторопился он завершить разговор; ему не хотелось, чтобы кто-то ненароком услышал речь приятеля и донес на него тюремщикам, окончательно убедив тех в том, что они с Эрнесто – злостные и закоренелые революционеры, которым самое место за решеткой. – Ну а сейчас мы с тобой что делать будем?

– Как что? – ухмыльнулся Эрнесто, от его серьезности не осталось и следа. – Выбираться из этой заварушки, конечно!

И, как всегда, им снова удалось выйти сухими из воды. Благодаря все тому же невероятному обаянию и силе убеждения Эрнесто двух аргентинских врачей-лепрологов, ставших жертвами обстоятельств и совершенно случайно оказавшихся в эпицентре происходящих в столице событий, суд отпустил на все четыре стороны, взяв клятвенное обещание немедленно покинуть Колумбию.

– Много кошек, а мышек не поймали! – хохотал Эрнесто, глядя из окна отъезжающего в Венесуэлу автобуса на полицейских, эскортировавших их до вокзала. – Сколько всего полезного мы увидели и узнали!

Миаль молчал. Он не находил случившееся ни забавным, ни полезным – в отличие от своего спутника. Да и спутник этот был уже не тот, что в начале путешествия. Эрнесто, с которым Миаль так сдружился в Аргентине, был студентом-медиком, схватывавшим знания на лету, он мечтал найти лекарство от астмы и в перспективе обещал стать талантливейшим врачом. Идея путешествия по лепрозориям, которую год назад озвучил биохимик, действительно всерьез увлекла Эрнесто. По крайней мере тогда…

Эрнесто нынешний сильно отличался от того юноши. Миаль начинал понимать, что страстной натуре его приятеля требовалось нечто большее, гораздо более глобальное и масштабное, чем путешествие по лечебницам, медицинская практика и научные работы.

Настанет час, и их дороги окончательно разойдутся. А пока друзья глазели по сторонам из окон автобуса и искренне радовались вновь обретенной свободе.

Глава 3

Озеро Титикака, Боливия,

август 1952

Эрнесто сидел на краю широкой крепостной стены и смотрел то на разлившееся по горизонту широкое озеро Титикака, то на белые пики гор вдалеке, то на высеченные вокруг на каменных стенах храмов и колонн изображения давно вымерших животных. Прямо под его ногами раскинулся поражающий своими размерами, симметричностью и безупречностью линий древний археологический комплекс Тиуанако.

Этим местом Эрнесто бредил последние несколько месяцев – с тех самых пор, как расстался с Миалем, которому предложили место доктора в лепрозории Каракаса. Чуток поразмыслив, Миаль осел в Венесуэле. И хотя он уверял, что делает это исключительно из прагматических соображений, Эрнесто точно знал настоящую причину. У этой причины были грустные ярко-зеленые глаза, спутанная грива светлых волос на голове и самое обычное, но в то же время самое прекрасное, по словам Миаля, имя – Хулия. Девушка была пациенткой лепрозория вот уже второй год, и, увидев ее, биохимик пропал – окончательно и бесповоротно.

Эрнесто совсем было решил возвращаться в Аргентину в одиночестве, но тут случай подкинул ему встречу с дальним родственником по отцовской линии, торговцем лошадьми. Тот как раз отправлял партию лошадей в Майами, и Эрнесто просто не мог не воспользоваться возможностью своими глазами увидеть этот «оплот империализма и вселенского зла» – Америку. Его скудных финансов хватило, чтобы задержаться в Майами на месяц, и почти все это время он провел в местной библиотеке, жадно поглощая новые знания.

Именно там он вычитал про загадочную древнюю цивилизацию Тиуанако и загорелся страстным желанием своими глазами увидеть это чудо.

Таинственные тиуанако обитали у озера Титикака несколько тысячелетий назад; они не знали письменности, но обладали знаниями о животных, которые давно считались вымершими, и украшали их изображениями керамику и скульптуры, а астрономическая ориентация их обсерваторий не соответствовала наклонению оси Земли в наше время. Загадочные тиуанако выстроили на высокогорье город Тайпикала, что означало «центр мира». Впечатляющие размеры массивных храмов поражали воображение; подобные постройки было бы непросто повторить даже в современное время.

Ни одна из прочитанных Эрнесто книг не могла объяснить, что случилось с некогда великой империей; когда к озеру Титикака явились первые инки, величественный комплекс был вот уже много веков как заброшен – и при этом совершенно нетронут, словно сами боги хранили его от разрушений временем.

Инки решили, что именно отсюда берет начало человеческая жизнь на земле и именно в воды Титикаки возвращаются души людей после смерти. Они назвали найденные постройки «Тиуанако», что означало «мертвый город», а когда их империя пала, озеро Титикака обзавелось еще одной легендой – о подводном городе Ванаку, где инки якобы спрятали несметные сокровища своей цивилизации от испанских конкистадоров.

На самом деле, кроме обычного любопытства, у Эрнесто была еще одна причина, по которой он так хотел побывать у озера Титикака, – тайная, манившая и одновременно немного пугавшая.

С тех пор как они с Миалем побывали в Мачу-Пикчу, Эрнесто хотел кое-что проверить. Он плохо помнил, что случилось с ним в Перу; приятель рассказывал, что видел, как его окружили какие-то тени, и он с ними о чем-то говорил. Сам Эрнесто отчетливо помнил лишь присутствие чего-то иного рядом с ним – и странное ощущение родства.

Именно после Мачу-Пикчу с ним начали происходить странные, необъяснимые вещи – как тот случай у моста с повстанцами, когда у него получилось незамеченным пройти через толпу, или инцидент с футбольной командой. Именно с той поры Эрнесто постоянно казалось, что совсем рядом с ним находится иной мир, к которому он каким-то образом причастен. Чудо было на расстоянии вытянутой руки, Эрнесто пытался дотянуться до него – но безуспешно. И он решил, что если где и сможет прикоснуться к нему еще раз, то наверняка в самом центре загадочного древнего города, бывшего некогда сердцем таинственной и могущественной цивилизации. И надеялся, что, прикоснувшись к этому иному миру еще раз, он наконец-то поймет, что же его с ним связывает и что за странной силой он обладает.

И вот теперь Эрнесто сидел на краю широкой крепостной стены, пожалуй, самого загадочного города, выстроенного таинственной цивилизацией тысячи лет назад, – сидел и ждал, сам не зная чего…

* * *

Когда окончательно стемнело, а встречи с иным миром так и не произошло, разочарованный Эрнесто нехотя покинул Тиуанако и направился на ночлег в крошечную индейскую деревушку, расположенную неподалеку, у кромки густых влажных джунглей, ночные обитатели которых оглашали округу своими криками. В этой притулившейся в низине, в тени некогда великого города деревушке Эрнесто облепили полуголые ребятишки; они не клянчили денег, но смотрели на пришельца с таким любопытством и надеждой, что и без слов было понятно, чего они ждут от белокожего незнакомца.

Эрнесто вздохнул. Все его естество рвалось им помочь, но даже если бы у него и было с собой достаточно денег, чтобы одарить всю детвору, эти гроши ничего бы не изменили. Полученные монеты дети отдали бы родителям, а те потратили бы их в лучшем случае на лекарства, а в худшем – и, увы, более вероятном – на выпивку. Да и лекарства им навряд ли бы помогли, так как причиной большинства проблем со здоровьем во всех странах Южной Америки, где Эрнесто побывал, было банальное истощение. Нет, просто деньгами им не поможешь, здесь нужны куда более глобальные перемены.

В единственной на всю деревню пивнушке, выстроенной из бамбука и покрытой сухими пальмовыми листьями, было шумно и людно – несмотря на царившую в округе нищету, местные жители старались радоваться хотя бы каким-то мелочам жизни. Даже если это всего лишь не лучшего вкуса гуаро и пусть и не лучшего исполнения, но зато от души, игра на пинкильо[14].

– Налей и мне стаканчик, амиго, – попросил Эрнесто хозяина, усаживаясь за пустующий кособокий столик в углу.

– А тебе есть чем заплатить? – подозрительно спросил в ответ худой индеец.

Эрнесто выудил пару мелких монет и положил их на стол.

– И еще поесть бы чего-нибудь, – добавил он.

Хозяин сгреб монеты одним быстрым движением.

– На хорошую закуску этого не хватит, – пробурчал он.

– Я врач, могу за еду подлечить ваших больных, – предложил Эрнесто давно опробованную схему. В большинстве нищих индейских деревень докторов не водилось, и местные всегда с радостью соглашались на такой обмен.

– Спасибо, конечно, амиго, но у нас есть свой доктор, – удивил его хозяин.

– Неужели? – недоверчиво приподнял брови Эрнесто. – Настоящий доктор? – уточнил он, не без основания подозревая, что на самом деле за доктора здесь держат местного шамана или травника, нередко приносивших больше вреда, чем пользы.

– Самый настоящий, из большого города, – подтвердил хозяин и кивнул головой куда-то в сторону. – А вот, кстати, и она, легка на помине!

«Она!» – с удивлением подумал Эрнесто. Нечасто случалось, чтобы суеверные жители глубинки принимали женщину-врача с доверием и одобрением. Он обернулся, желая своими глазами увидеть такое чудо, – и поразился еще больше. Вошедшая в полутемное помещение женщина оказалась очень молодой, едва ли старше самого Эрнесто. К тому же она совершенно однозначно была белой! Ее прямые темные волосы блестящей волной падали на хрупкие плечи, а жгучие черные испанские глаза лишь сильнее подчеркивали бледность ее незагорелого лица. Девушка была фантастически, невероятно красива – и тем неестественнее казалось ее присутствие здесь, в дремучей индейской глубинке на самом краю света…

Поймав заинтересованный взгляд пришельца, девушка в ответ окинула его внимательным взглядом – и слегка улыбнулась. Пусть и не приглашающе, но и не высокомерно или холодно.